Путь Хайдеггера. Том 15. Путеводитель по GA 73.1

§46. «A-λήθεια | ἔρις |

Спор (ἔρις) мыслится здесь не как внешняя черта, а как внутренний, полемический (eristisch) характер самой алетейи. Сама структура ἀ-λήθεια, где «ἀ-» есть лишающая, противоборствующая приставка, указывает на то, что несокрытость «спорит» с сокрытостью, вырывает у неё сущее. Этот полемический характер определяет всё агональное в его существе — греческую страсть к состязанию, к борьбе. Но ключевой момент состоит в том, что Ницше, при всём его внимании к агональному, этого решающего истока ещё не видит. Для Ницше агон остаётся в плоскости воли к власти, тогда как изначальный спор — это само событие истины, способ, которым бытие, скрывая и раскрывая, выводит сущее в явленность.

§47. ἀλήθεια — ὁμοίωσις — ὀρθότης

Здесь прослеживается решающий сдвиг в истолковании истины у Аристотеля. Правильность (ὀρθότης) изначально относится Аристотелем к сфере стремления и поступка (ὄρεξις, πρᾶξις), а также к сфере творчества (ποίησις, τέχνη) и рассудительности (φρόνησις). Это не чисто теоретическая категория. Однако затем, и именно оттуда, эта логически понятая правильность «одолевает» ἀλήθεια, перетолковывая её на свой лад. Истина перестаёт быть изначальным событием несокрытости и становится правильностью взгляда, корректностью высказывания. Этот процесс «одоления» есть судьбоносный шаг в истории метафизики: алетейя, лишившись своего изначального полемического и сберегающего характера, редуцируется до формальной правильности представления.

§48. [ἀλήθεια]

Λέγειν, говорение, толкуется не как простое произнесение слов, а как «собранное высказывание» (καταλέγειν), исходящее из целого (καθ᾽ ὅλου). Категория (κατηγορία) сама укоренена в этом собранном из целого говорении. Это означает, что способ, которым мы высказываем сущее, его «категориальная» определённость, изначально предполагает не разрозненные акты называния, а собранность раскрытого в просвете. Говорить о сущем — значит говорить, уже удерживая в поле зрения то целое просвета, в котором это сущее стоит. Ἀληθεύειν καταλέγειν — это собирающее высказывание, которое выводит сущее из сокрытости в его определённое место в целом явленного.

§49. Wahrheit — Истина.

Мысль предостерегает от того, чтобы судить об истине и лжи исключительно по альтернативам формальной логики. Такая поспешность закрывает доступ к более глубокому феномену. В существе видимости (Schein), взятой именно как видимость, а не просто как «ложное», заключено ещё не поднятое, не освоенное мыслью богатство собственных отношений. Видимость — это не просто «не-истина»; она сама есть способ, которым нечто себя кажет и одновременно скрывает. В ней есть своя позитивная структура, своя логика самопоказывания и самосокрытия, которая не схватывается дихотомией истинного и ложного. Осмыслить видимость как таковую — значит приблизиться к пониманию того, что сама истина имеет сущностное отношение к сокрытию и искажению.

§50. Fluch — Проклятие.

Проклятие, о котором идёт речь, направлено на тех, кто, видя заблудших, не указывает им путь. В этом проклятии слышен древний, досократический мотив. Благословение, напротив, — в указании пути. И это указание неразрывно связывается с исцелением (Heil), освящением (Weihe) и, в конечном счёте, с самой алетейей. Weg, путь, — это не просто дорога, а способ, которым человек держится в просвете. Не указать путь — значит оставить в Irre, в блуждании, которое есть модус сокрытости. Указать путь — значит ввести в просвет, исцелить от блуждания, освятить причастностью к истине. Тем самым ἀλήθεια раскрывается как «путеуказующее» событие, а этическое требование укореняется в самом существе истины.

§51. [ἀλήθεια]

Гомеровское выражение ἀληθείην καταλέξαι — «рассказать несокрытое» — анализируется здесь с точки зрения самого глагола λήθειν, который означает «быть сокрытым», «ускользать от внимания». Говорить несокрытое — значит, по сути, проходить через сокрытость, через ускользание, входя в область того, что не прячется. Греческое мышление, следовательно, понимает высказывание истины не как простое «копирование» наличного, а как движение: нужно вступить в область открытого, преодолевая сокрытость. Сама λήθη — это не просто пустота, а то, «куда нечто опускается», та область, из которой нужно извлечь сущее, чтобы оно стало ἀληθές. Истина, таким образом, изначально событийна: она есть акт вхождения в открытое.

§52. ἀληθές — λῆθον

Греческое понимание несокрытого (ἀληθές) радикально отлично от нововременного пред-ставления, от «подстановки» объекта перед субъектом. Оно предполагает не пред-ставление, а вхождение в область открытого, где сущее стоит в своём собственном свете, само излучает свою явленность. Человек в этом понимании не есть «полагающий» субъект; он должен удерживать себя в этом несокрытом, «не упускать» его, сообразовываться с ним. Эта необходимость удерживания объясняется тем, что и упускание, и удержание коренятся в более фундаментальном обстоятельстве: человек всегда уже «принят» в открытую область того, что никогда не заходит, что есть постоянное восхождение (φύσις). Именно потому, что он сам есть сущее, впущенное в этот немеркнущий просвет, он способен и на то, чтобы упустить из него нечто, и на то, чтобы удержать. Удерживание и упускание — это не психологические акты, а способы, которыми человек соответствует своему собственному бытию-в-просвете.

§53. ἀλήθεια — εἶναι. λήθη, λήθομαι

Этот параграф фиксирует изначальный ранг алетейи: сокрытие и несокрытость изначальнее, чем εἶναι, чем «бытие» в его метафизическом смысле. Они определяют существо бытия как восход и заход, как прибывание (An-wesen) и отсутствие (Ab-wesen). То, что мы именуем «бытием», само впервые конституируется в этом ритме сокрытия и раскрытия. Бытие — не подлежащее, к которому алетейя прилагается как атрибут, а само свершение этого перехода. Глаголы λανθάνω и λήθω указывают на фундаментальный опыт ускользания, на то, что нечто может быть и при этом оставаться незамеченным, пребывать в тени. Алетейя — это не просто «истина», а событие выхода из этой тени.

§54. «Aλήθεια und der Dreiweg — «Aλήθεια и трёхпутье.

В самой структуре ἀ-λήθεια раскрывается двойственная противопоставленность, соответствующая знаменитому парменидовскому «трёхпутью». Во-первых, алетейя противостоит простой сокрытости (понятой как μὴ ὄν, как полное отсутствие, лишённость бытия). Это противостояние — лишённость, «без» (Ohne). Во-вторых, она противостоит искажению, видимости (Schein, понятой как ψεῦδος), которая не есть просто ничто, а есть извращённое, превратное присутствие. Это противостояние — противоборство, «против» (Wider). Таким образом, в алетейе заключено различенное в себе «не» (Un-): как отталкивание от того, что лишь мнится сущим (Un-wesen), и как отделение от того, что просто отсутствует (Ab-wesen). Это двойное отрицание и составляет внутреннюю жизнь истины. Парменидовский Dreiweg — это не просто логическая дилемма, а феноменология самой алетейи, в которой раскрывается её полемическая и различающая сущность.

§55. ἀλήθεια — φύσις

Здесь исследуется «алетейологическое» существо фюсиса в отличие от того, которое впоследствии определилось от усии (οὐσία). Фюсис, помысленный из алетейи, — это само восхождение как несокрытость. Это не наличная сущность, а само событие прибывания в просвет. Когда же фюсис начинает пониматься от усии, она становится «сущностью» как постоянным присутствием, тем, что лежит в основе (ὑποκείμενον). Так возникает различие между «алетейологическим» и «усиологическим» пониманием бытия. Первое мыслит бытие как событие раскрытия, второе — как постоянное наличное основание. Этот сдвиг и есть тот «переход», в котором алетейя начинает утрачивать свой изначальный смысл, а фюсис становится «природой».

§56. Wahrheit — Истина.

В этом кратком перечислении фиксируются модусы, которые «истина» приобретает в ходе метафизической истории. «Истинное» (das Wahre) — это правильное в вещах и поведении, правильное в целом. Далее, это «значимое» (das Gültige), то, что имеет силу для всех. Наконец, это «достоверное» (das Sichere), то, в чём субъект удостоверяется как в несомненном. Эта цепочка — от правильности к значимости и достоверности — описывает путь, на котором истина всё дальше отходит от своего изначального существа как алетейи и всё теснее связывается с актами субъекта, с его познавательными и волевыми операциями. Завершением этого пути становится нововременная картина мира, в которой истина есть прежде всего удостоверенное представление.

§57. [πάντα].

Всё сущее (πάντα) есть «слово» алетейи. Это не значит, что алетейя есть предикат, прилагаемый ко всему. Это значит, что всё, что есть, есть лишь постольку, поскольку оно укоренено в том единстве (ἕν), которое составляет Grund, основу алетейи. Сама эта основа — не сумма вещей, а то единое просвечивающее целое, которое впервые даёт каждой вещи быть. «Всё» — это не совокупность отдельных предметов, а Wesenseinheit des Seins, сущностное единство бытия, которое раскрывается в алетейе. Поэтому алетейя — это «хорошо округлая» (εὐκυκλέος), не знающая пробелов, ибо она есть тот всеохватный просвет, в котором всё, что есть, имеет своё место.

§58. Die Wahrheit des Seins — Истина бытия.

Решающее определение: истина бытия — это не знание, не познание бытия, не интеллектуальная операция, направленная на бытие как объект. Истина бытия есть бытийствующее (das Wesende) самого существа бытия. Она не есть нечто «о» бытии, что высказывается в суждениях. Но она не есть и то, что находится по ту сторону (ἐπέκεινα) бытия, как если бы существовала некая «истина сама по себе», отдельная от бытия. Здесь действует Verwindung: метафизическое представление об ἐπέκεινα превозмогается тем, что истина и бытие схватываются в их взаимоповоротности. Истина бытия есть бытие истины. Эта взаимоповоротность, это круговое движение, в котором бытие просвечивается в истину, а истина оказывается самим бытием, и есть Kehre. А сама Kehre есть не что иное, как Ereignis. Истина, бытие, событие — не три разных «предмета», а одно и то же свершение, помысленное в трёх различных аспектах.

§59. Wahrheit und Sein — Истина и бытие.

Истина определяется здесь как «существо» бытия, взятое в его начальности. Это значит, что истина не есть нечто внешнее или прибавленное к бытию, а сам способ, которым бытие изначально развёртывается в своей сущности. Однако история метафизики с самого начала пошла по иному пути: истина была отнесена к сфере познания, к интеллекту, и тем самым стала характером полагания, правильности представления. Это привело к устойчивому ложному мнению, будто начальное, исходное определение существа бытия через истину «сводит» бытие к чему-то иному, к «человеческому», к субъективности. Но это мнение само есть продукт метафизической аберрации. В действительности же идеализм, который с наибольшей последовательностью утверждает обусловленность бытия познанием, не есть причина этого сдвига, а сам является его следствием. Он — результат бытийно-исторического преображения: того судьбоносного поворота, в котором истина из несокрытости стала достоверностью, а бытие — предметностью. Именно потому, что этот поворот уже свершился в самом бытии, идеализм и смог стать господствующей философской позицией.

§60. [ἀλήθεια].

Краткое, но образно насыщенное замечание сопоставляет алетейю и просвет (Lichtung) со своего рода полостью, с вогнутостью. Das Hohle — это полое, выдолбленное, то, что создаёт пустоту, но не как отсутствие, а как вместилище. Das Lichte — это светлое, ясное. Связь этих двух образов указывает на особую природу просвета: это не просто освещённая плоскость, а просвеченная полость, открытость, которая не предшествует вещам как готовая сцена, а сама есть своего рода «углубление» в бытии, в котором сущее впервые может явиться. Алетейя — это не просто «свет», а само это событие образования просвеченной полости в сокрытости.

§61. «Die Wahr» und die Wahrheit — «Истинное (Wahr)» и истина (Wahrheit).

«Wahr» — то, что истинно и оберегаемо, — толкуется здесь этимологически и онтологически как хранение (Hut), как внимание, у-важение, почитание (Acht), как Achtsamkeit. Wahrheit, в свою очередь, есть оберегание (Behütung), стражничество (Wächterschaft) и — что решающе — сбережение самой сокрытости, а не только открытости. Обычно истину мыслят как открытость, освещённость, свободу, ясность. Здесь же акцент переносится на укрывающий, хранящий характер: истина оберегает не только то, что явилось, но и то, что ушло в сокрытость, и само это сокрытие. Это сбережение сокрытости и есть изначальная «истина» как Wahrheit. Именно поэтому она мыслится не как гносеологическая категория, а как начальное бытийствование начала, как способ, которым начало, всегда уже сбывшись, удерживается в своей неприкосновенности и дарует простор для всякого возможного раскрытия.

§62. Die Wahrheit des seynsgeschichtlichen Denkens — Истина бытийно-исторического мышления.

Здесь подвергается критике укоренённая в метафизике идея верификации. Согласно этой идее, истина бытийно-исторического мышления должна «подтверждаться» сущим, которое выступало бы в роли независимого эталона. Казалось бы, нужно лишь посмотреть, «соответствует» ли мысль о бытии тому, как сущее себя являет. Однако эта процедура уличается в фундаментальной двусмысленности. В каком свете мы видим то сущее, которое призвано «подтверждать»? Если мы видим его в свете самого того бытия, которое ещё только подлежит подтверждению, то всякая верификация оказывается порочным кругом и, сверх того, излишней. Если же мы видим его в свете иначе уже понятого бытия, то никакое подтверждение в принципе невозможно, ибо мы соизмеряли бы разные вещи. Вопрос, следовательно, упирается в нечто более изначальное: откуда сам этот «свет», в котором сущее встречается нам как эталон? Истина бытийно-исторического мышления не может быть удостоверена внешней инстанцией; она сама есть тот просвет, в котором только и может ставиться вопрос о какой бы то ни было верификации.

§63. Die Wahr-heit | die Behutsamkeit — Wahr-heit | бережность.

Wahr-heit, понятая бытийно-исторически, есть «существо» того, что принадлежит к Wahr (истинному, оберегаемому) просвета. Это значит, что она не парит над бытием, а составляет самую сердцевину его события. Но именно поэтому сама Wahr нуждается в Bewahrung, в сохранении, в том, чтобы быть удержанной и обережённой. Одной открытости недостаточно; требуется стояние в ней, которое бы её хранило. Этим сохранением является оберегание и бережность (Behutsamkeit). Behutsamkeit — это не психологическая осторожность, а онтологическая установка: заботливая, соразмерная самой заботе бытия оберегающая внимательность. Именно из этой бережности проистекает существо бытийно-исторического мышления, которое всегда остаётся предварительным, отказывается от претензии на окончательное обладание истиной. Мышление здесь — не система готовых положений, а само стояние в бережном хранении просвета, которое, рискуя, вопрошает и, вопрошая, удерживает открытость.

§64. Die Wahrheit und die Forderung von Kenn-zeichen — Истина и требование опознавательных знаков.

Метафизическая потребность в критериях и мерилах для истинного подвергается здесь сущностному вопрошанию. Почему мы ищем таких знаков, которые позволили бы нам «распознать» истинное, «измерить» его, «обладать» им как надёжной вещью? Не скрывается ли за этим стремлением к достоверности и гарантированному обладанию нечто иное — фундаментальное уклонение от самого существа истины? Не являемся ли мы, в нашей погоне за Sicherheiten, скорее беглецами и охотниками за надёжностью, которые хотят уйти от риска, неразрывно связанного с истиной как событием? Вопросу о критериях, этому настойчивому требованию расчёта и опредмечивания, которое загоняет мысль в Unwesen истины, противопоставляется противостояние (Inständigkeit) в самой истине. Вместо того чтобы искать внешних гарантий, мысль призвана к тому, чтобы выстаивать в просвете, не имея иной опоры, кроме самого этого стояния. Опытность (Erfahrenheit) существа истины должна быть приведена к явленности как Da-sein, и это — более сущностная задача, чем построение теории критериев.

§65. [Verbindlichkeit und Gültigkeit] — [Общезначимость и обязательность].

Одинаково ошибочными объявляются здесь две, казалось бы, противоположные позиции в понимании истины. С одной стороны — цепляние за общезначимость и обязательность (Verbindlichkeit, Gültigkeit), которое ищет гарантий истины в формальной силе её признания, в её способности быть принятой всеми. С другой стороны — столь же упрямое настаивание на совпадении с предметом, на корреспондентской теории, которая видит истину в согласии представления с вещью. Обе эти позиции, при всём их видимом различии, сходятся в одном: сам «предмет», с которым надлежит со-глашаться, остаётся безвопросным. Ни та, ни другая не спрашивают о том, возможно ли вообще такое согласие, в каком просвете оно должно совершаться и не предполагает ли оно всегда уже свершившееся решение о существе самого бытия. Поэтому спор между «общезначимостью» и «предметным соответствием» есть, в сущности, спор внутри одной и той же, уже решённой за них метафизической парадигмы. Они не достигают того измерения, где только и может быть поставлен вопрос об изначальной истине.

§66. Wahrheit. Das Urteil über die Wahrheit — Истина. Суждение об истине.

Любое суждение об истине — включая и то, которое объявляет истину соответствием или общезначимостью — всегда уже стоит в некоем пред-решении, в уже вынесенном приговоре о том, что́ есть истина по своему существу. Это решение не принимается человеком как неким нейтральным арбитром; его принимает, в известном смысле, само бытие, самим способом своего бытийствования. Бытие, раскрывая себя определённым образом, уже «решило», что значит быть истинным. Поэтому та забота об «истинном в себе», которая с претензией на строгость и объективность игнорирует фундаментальное отношение бытия к человеку, то отношение, в котором человек впервые конституируется как тот, кто может судить об истине, есть не что иное, как слепая самонадеянность. Она полагает, что может говорить об истине, не отдавая себе отчёта в том просвете, который только и делает возможным её собственное суждение.

§67. Die Wahrheit und das in der Wahrheit stehen — Истина и стояние в истине.

Истина не есть безразличное свойство суждений или вещей; она требует от человека совершенно определённого способа быть — в-стояния (Inständigkeit). Истина как Wahr-heit, как оберегающее хранение, не может осуществиться сама собой. Она нуждается в том, кто в ней стоит, кто её выдерживает и тем самым хранит её как открытость. Просвет истины — это не нейтральная, сама собой разумеющаяся данность, не естественный свет разума, в котором все просто «находятся». Он требует усилия стояния. Inständigkeit означает: быть втянутым в этот просвет не пассивно, а активно, устойчиво держаться в нём, не отступая перед его требовательностью. В этом стоянии человек не «обладает» истиной, а, напротив, сам «принадлежит» ей, и в этой принадлежности впервые становится самим собой. Истина и Dasein взаимопринадлежны: нет истины без того, кто в ней стоит, но и стоящий в ней есть лишь постольку, поскольку он удерживается в этом стоянии самой истиной.

§68. Wahrheit und Wissen — Истина и знание.

Связь истины и знания переосмысляется здесь с корнем. Не истина есть свойство или предикат знания, как если бы существовало знание как некая способность, к которой затем могла бы прилагаться или не прилагаться истинность. Напротив, знание само есть способ, которым человек стоит в истине и её хранит. Оно — не накопление сведений, не обладание информацией о «предметах», а событие самого Dasein, его экзистенциальный модус. Знать — значит пребывать в просвете бытия таким образом, что этот просвет удерживается и оберегается. Поэтому знание в изначальном смысле укоренено не в «теории», не в созерцании наличного, а в самом бытийном устройстве присутствия, которое есть способом понимания бытия. Всякое онтическое знание о сущем уже предполагает это изначальное, онтологическое «знание» как стояние в истине бытия.

§69. Wahrheit und Irre — Истина и заблуждение.

Истина и заблуждение (Irre) не исключают друг друга по принципу простой логической противоположности, где одно есть лишь отсутствие другого. Заблуждение — не досадная случайность, а нечто, сущностно принадлежащее к самой истине как её не-существо (Un-wesen). Это не-существо, однако, есть не ничто, а определённый способ открытости, а именно тот, в котором сущее, покинутое истиной бытия, предоставлено самому себе и становится лишь предметом расчёта и обеспечения. Irre — это та открытость, которая царит в эпоху забвения бытия: в ней всё «доступно», всё можно планировать и рассчитывать, но сам просвет, в котором всё это происходит, ускользает из виду. Поэтому Irre не есть просто «ложность» суждений; это исторический модус самой истины, её превращённая форма. Понять Irre как принадлежащую к истине — значит осмыслить её не как ошибку, подлежащую исправлению, а как судьбу самого бытия.

§70. Wahr-heit und Offenheit — Wahr-heit и открытость.

Существо Wahr-heit, как оно мыслится в бытийно-историческом, «другом начале» мышления, есть просвечивающее хранение (lichtende Hut). Это хранение не есть ни пассивное укрывание, ни простое освещение; оно есть событие, в котором оберегание совершается из самого События и в нём. При этом само хранение, в силу просвета (Lichtung), находится в неустранимой бытийно-исторической связи с φύσις и ἀλήθεια первого начала. Оно не отбрасывает их, а, напротив, впервые даёт им явиться в их собственном существе. Более того: даже в тех формах понимания истины, которые господствуют в метафизике — в идее правильности, в представлении о достоверности, в корреспондентской теории, — даже в них отсвечивает это изначальное просвечивающее хранение. Они суть его превращённые, «забывшие» о себе формы. Поэтому переход, совершённый в «Бытии и времени», — от истины как правильности к истине как открытости (Entdecktheit, Erschlossenheit), — был не заменой одного «понятия» другим, а шагом к осмыслению того единого просвета, который, видоизменяясь, пронизывает всю историю истины.

§71. Das Wesen der Wahr-heit und die Wahrung — Существо Wahr-heit и хранение.

Хранение истины (Wahrung) не есть изолированный акт человеческого познания. Оно неразрывно связано со свободой, но эта свобода не имеет ничего общего с произволом субъекта. Она происходит из превозмогания бытия (Verwindung des Seyns). Это превозмогание не означает ни отбрасывания, ни преодоления в смысле оставления позади; оно означает тот способ, которым бытие, возвращаясь в свою истину, освобождает человека для стояния в ней. Свобода, о которой здесь идёт речь, есть не человеческое свойство, а сам простор, открываемый этим возвращением. И эта начальная свобода, укоренённая в событии бытия, при-говаривается мышлению только самим бытием. Мышление не берёт её себе по собственному почину; оно получает её как дар, как Zugesprochenes, как то, что бытие обращает к нему в своём слове. И лишь в этом при-говоре, в этой обращённости бытия к мышлению, последнее впервые обретает способность хранить истину. Wahrung истины есть, таким образом, ответ на Zuspruch бытия, и этот ответ возможен только как свобода, дарованная превозмоганием.

§72. εἶναι — ὄν | Streit — εἶναι — ὄν | Спор.

Греческое понимание бытия схватывается здесь в его изначальной, досократической полноте. Εἶναι — это не абстрактное «существование», а восход, восхождение, само прорастание в явленность. Это не просто «действительность» или «действование», но то, что в своём сиянии, в своей славе уже не нуждается ни в каком действии, ибо оно есть само чистое присутствие. Это — славное стояние в открытости, явленность, которая покоится в себе и излучает себя. Именно в этом коренится и agon, спор, который, однако, не есть простая борьба на уничтожение. Спор здесь — это взаимное вы-ставление высшего и чистого: противоборство не ради подавления, а ради того, чтобы каждый из участников в этом противостоянии явил себя в своей предельной сущности. Это Auseinander, разведение врозь, как Freigabe, отпускание друг друга на волю собственной явленности, и Gegeneinander, противодвижение, как Hervortreten im Wachsen, как прорастание друг перед другом, в котором одно, возрастая, превосходит другое, но именно этим и выводит его на свет. Сам этот агональный характер укоренён в алетическом существе алетейи: истина как несокрытость изначально полемична; она есть само событие, в котором бытие, восходя и сияя, вырывает себя из сокрытости, и в этом вырывании учреждается само поле для всякого возможного спора и состязания.