Путь Хайдеггера. Том 15. Путеводитель по GA 73.1

§73. [Götter und Menschen] — [Боги и люди].

Против расхожих интерпретаций греческой религии выдвигается тезис, разом отметающий обе крайности. Одинаково ошибочно утверждать, будто греки очеловечили богов, наделив их человеческими страстями и слабостями, или что они, наоборот, обожествили человека, вознеся его до небес. Оба эти суждения суть проекции позднейших, уже утративших изначальный опыт, эпох. Суть греческого опыта, напротив, в том, что они стояли в том месте, в том просвете бытия, где им ни то, ни другое не было нужно. Они не нуждались в том, чтобы «очеловечивать» богов, потому что боги для них были не потусторонними абсолютами, а самими фигурами бытийного просвета, являвшими себя в соразмерных человеку образах. И они не нуждались в том, чтобы «обожествлять» человека, потому что человек, как смертный, стоящий перед лицом бытия, уже занимал своё собственное, не менее сущностное место в этом просвете. Греки стояли в «между» (Zwischen) — в той открытой области, где боги и смертные, не смешиваясь и не отрицая друг друга, смотрели друг на друга, определяемые единым событием бытия.

§74. Die Hut — die Wahr-heit — Хранение — Wahr-heit.

Само бытие — и здесь делается решающий шаг за пределы как греческого, так и метафизического опыта — несёт в себе робость, сокровенную стыдливость (Scheu) быть. Это не психологическая характеристика, а онтологическая черта: бытие, в самом своём существе, не напоказ, не выставлено; оно «робеет» являться, уходит в сокрытость. И именно эта Scheu и есть способ, которым бытие хранит себя. Бытие не просто «есть», но оно «на страже» (auf der Hut) своего собственного существа. Это «бытие-на-страже», это изначальное хранение себя, и есть начальность самого начала. Бытие начинается не как взрыв, а как это робкое, хранящее себя вступление в просвет. Эта начальность есть не что иное, как само существо События (Er-eignis), которое есть событие этого хранения. А из этой начальности, из этого изначального хранения, и проистекает Wahr-heit: не как человеческая истина, а как истина самого бытия, способ, которым бытие, храня и робея, всё же выходит в просвет. И в этом контексте ставится, скорее, как вздох, чем как программа, вопрос-надежда: сможем ли мы когда-нибудь привести немецкое слово «Wahrheit» к его собственному, ещё не изведанному истоку, к тому «истоку-роднику» (Quellgrund), из которого оно некогда возникло, чтобы в этой, уже не нашей, а самого бытия истине прозвучало — не как доктрина, а как сама совершающаяся речь — сказание иного начала?

§75. Die ἀλήθεια und die Wahrheit

Различие между греческой ἀλήθεια и бытийно-исторически помысленной Wahr-heit проводится здесь с предельной отчётливостью. Алетейя — при всём её величии и начальности — ещё не есть просвет самосокрытия. В ней ещё не схвачено то, что сама сокрытость не просто «снимается» в несокрытом, а остаётся как таковая, требующая хранения. Алетейя — это Entbergung, раскрытие, но раскрытие, которое не видит своего собственного основания в Bergung, в сбережении. Она есть открытость, восход, в котором прибывающее (Anwesendes) вступает в явленность. Wahr-heit же, напротив, — это восход самой сберегательной собранности (Bergsamkeit). Это уже не просто открытость, а бытийствующее Wahr, то оберегаемое-истинное, чьё хранение (Hut) принадлежит прощанию (Abschied) превозмогания. Это значит, что Wahr-heit как событие хранит себя в самом акте отпускания, в Abschied от метафизической истины как правильности; она хранит, уходя, и в этом уходе впервые являет свою суть.

Далее разъясняется внутренняя динамика алетейи. В раскрытии (Entbergung) бытийствует восход (Aufgang); в восходе же бытийствует прибывание (Anwesung). Прибывание — это то, как сущее, восходя, задерживается в открытости, обретает в ней своё место и свою границу. Но именно прибывание, будучи ближайшим и самым непосредственным в раскрытии, несёт в себе решающую опасность: оно сразу же вбирает в себя всю «сущность» (Wesen), всё, что делает нечто тем, что оно есть. Прибывание, сама эта задержка в присутствии, начинает определять Wesenheit, сущностность сущности, задавая ей меру через способность делать сущее «способным» к присутствию, через то, что «годится» (tauglich macht) для прибывания. Так возникает роковая связь между «делающим возможным» (aiton) и причиной (Ursache), связь, которая наложит свою печать на всю последующую метафизику. Wahr-heit же, в отличие от этого, призвана помыслить само сбережение, которое не поглощается прибыванием, а хранит сокрытость как исток.

§76. ἀλήθεια und die Wahr-heit. Die Hut (Bergsamkeit) der Kehre — ἀλήθεια и Wahr-heit. Хранение (сберегательная собранность) Поворота.

Алетейя и Wahr-heit различаются по своему сущностному рангу. Алетейя — это прежде всего Entbergung, раскрытие. Хотя в ней, как в ἀ-λήθεια, уже слышится и сокрытость (λήθη), эта сокрытость остаётся в тени, непродуманной. Wahr-heit же мыслится как само хранение (Hut) просвета бытия, то есть как то, что не просто раскрывает, но удерживает сам просвет в его открытости, оберегает его от распада и забвения. Wahr-heit, таким образом, «собирает в себе» нечто более начальное, чем алетейя: она собирает сбережение (Bergung) как существо самого сокрытия. Это значит, что Wahr-heit хранит не только открытое, но и ту изначальную сокрытость, из которой раскрытие только и может развернуться. Именно из этого хранимого сокрытия раскрытие развёртывается как просвет «вот» (Da). И это «вот», этот просвет, оказывается изначальнее алетейи в смысле простой открытости несокрытого: оно есть та укрывающе-раскрывающая «середина», в которой сущее только и может явиться.

Далее это хранение получает своё точное определение: оно есть хранение просвета «вот», хранение самой Kehre (поворота). Kehre — это не метод, а само событие, в котором бытие, сокрываясь, открывается, и наоборот. И хранение этого поворота есть не человеческая задача, а событийное свершение: оно совершается «событийно» (ereignishaft), то есть как само Ereignis, которое вручает себя присутствию, нуждаясь в нём как в страже своего просвета. Wahr-heit, как хранение Kehre, есть, следовательно, способ, которым само Событие удерживает себя в своей истине.

§77. «Aλήθεια (zweideutig) — «Aλήθεια (двусмысленная).

Двусмысленность алетейи не есть недостаток, который можно было бы устранить более точным определением; это — сущностная двусмысленность, которая, однако, раскрывается как таковая лишь в перспективе иного начала. С одной стороны, алетейя предстаёт как несокрытость, понятая исключительно как существо несокрытого: как то, что делает сущее открытым, доступным, явленным. В этом понимании само сокрытие (λήθη) упускается, а точнее — низводится до простого отсутствия раскрытости, до того, что «ещё не» раскрыто. С другой стороны, та же алетейя может быть увидена как Entbergung, как само событие раскрытия. Но раскрытие, понятое событийно, — это уже не просто переход из сокрытости в открытость, а событийствование из начального, сущностного сбережения (Bergung) самого бытия. Здесь раскрытие мыслится не как «снятие» сокрытия, а как такое выведение в просвет, которое хранит сокрытие как свой собственный исток и не исчерпывает его. Эта вторая сторона осталась для греков недоступной, ибо они мыслили алетейю от ἐόν, от сущего в его присутствии, а не от самого события сбережения. Двусмысленность, таким образом, исторична: она есть сам спор первого и иного начала в понимании истины.

§78. ἀλήθεια

Алетейя в своём начале — это не что иное, как бытийствование (Wesung) самого начала. Она не есть ни «свойство» бытия, ни его «коррелят» в познании; она есть способ, которым начало как таковое «начинает», то есть выходит из себя и в этом выходе впервые полагает себя как начало. Но тогда встаёт вопрос: что есть само «начало», если его не мыслить ни как фактическое, хронологически первое возникновение, ни как производящую причину (Ursache), запускающую цепь следствий? Начало может быть помыслено начально только из его собственного Wesenseigentum, из того, что составляет его собственнейшую суть. И этим собственнейшим оказывается «ничто» — но не nihil negativum, не пустая ничтожность, а «ничто» в смысле не-сущего (Nicht-Seiende). Начало не есть нечто сущее; оно есть тот просвет, то «место», где сущее впервые может явиться, но само это «место» — не сущее. В этом смысле алетейя, как бытийствование начала, сама изначально «ничтожит»: она не прибавляет к сущему ещё одно сущее, а разверзает то измерение, где сущее вообще может «быть».

§79. «Aλήθεια

Несокрытость описывается здесь в её предельном, «утопическом» измерении, как состояние, где ничто более не сокрыто. Это не просто полнота знания, а онтологическая характеристика: нет больше Hintergrund, заднего плана, нет тайны, всё вышло в светлость и простоту своего чистого присутствия. Всякое сокрытие преодолено, но важен не сам процесс преодоления, а то, что он приносит: das Offene im Ganzen, открытое во всей его целостности. Это — сама ἀλήθεια в её чистейшем смысле: светлость, φάος, сияние, которое уже не имеет перед собой никакого сопротивления тьмы. И именно эта неограниченная несокрытость сама оказывается тем изначально охватывающим, тем всеобъемлющим (das Umringende), которое только и способно всему придавать границу и облик. Свет, который не знает тени, не есть расплывчатое марево; он есть то, что впервые даёт каждому сущему выступить в его очерченности, в его εἶδος. Просвет как таковой, а не отдельные вещи в нём, есть источник всякой оформлённости и явленности.

§80. «Aλήθεια — εἶναι

Опровергается представление, согласно которому бытие и сущее существуют «сами по себе», а их «открытие» или «обнаружение» есть нечто вторичное, случайное прибавление. Неверно мыслить бытие как некую замкнутую сферу, к которой затем извне прилагается акт раскрытия. Напротив, само становление-открытым есть восхождение в просвет, который развёртывается в самом восхождении. Это событийствующее восхождение и есть само бытие, но не как нечто, к чему раскрытие «приключается», а как само бытийствование сберегательного раскрытия (bergsame Entbergung), то есть такого раскрытия, которое не уничтожает сокрытость, а хранит её в себе как свой исток. Событийное (das Ereignishafte) не находится «за» или «над» бытием и становлением; оно есть сам способ, которым бытие «есть». И только из этого события, из алетейи, впервые становится доступным сущее как таковое. Не сущее предлежит, чтобы затем быть раскрытым; алетейя как просвет впервые «даёт» сущее, отпуская его в его собственную явленность. Опыт бытия учреждается не из сущего, а из алетейи; ἀλήθεια есть тот путь (ὁδός), следуя которым, мысль только и приходит к сущему.

§81. Anwesung und Beständigkeit — Прибывание и постоянство.

Вводится важнейшее различение между Anwesung и Beständigkeit. Anwesung — это прибывание, понятое как событие: не статичное присутствие, а само движение прибытия, перехода от происхождения (Hervorgang) к уходу (Entgangnis), то есть живое, длящееся вхождение в просвет и удерживание себя в нём. Beständigkeit же, постоянство, возникает тогда, когда это живое движение останавливается и закрепляется: прибывающее понимается как то, что, возникнув, просто «состоит» на своём месте, «упорствует» в нём. Происходит Ver-festigung, овеществление, закрепление в ту охватывающую, очерчивающую границу, которая отсекает сущее от его собственного перехода. Связь с прибыванием как динамическим свершением прерывается: Anwesenheit (присутствие, понятое статично) становится уже не модусом Anwesung, а её омертвевшим слепком, который затем начинает служить основанием (Grund) для всей последующей метафизики постоянства и субстанции. Исток этого овеществления лежит в самом характере прибывания как ближайшего в раскрытии.

§82. Die Arm-seligkeit — Блаженная бедность.

Краткий, но пронзительный вопрос: что, если у нас нет мужества для бедности? Armut, бедность, мыслится здесь не как материальная нужда, а как онтологическая установка: способность отказаться от обладания, от гарантий, от всего того «богатства» сущего, которое заслоняет собой бытие. Arm-seligkeit — это своего рода «блаженная бедность», блаженство (Seligkeit) отказа, которое только и открывает простор для бытия. Вопрос, таким образом, звучит как экзистенциальный вызов: способны ли мы, способна ли наша эпоха на такое мужество отказа, которое не есть слабость, а, напротив, есть высшая сила — сила отпускания?

§83. Wahr-heit — Wahr-heit.

Wahr-heit, чтобы быть не просто словом, а событием, должна стать явственной (deutlich). Но эта явственность не имеет целью наше «понимание» как субъективное усвоение. Скорее, наоборот: мы сами должны быть ознаменованы (be-deutet) Событием. Это значит, что не мы толкуем истину, а истина, как событие, «знаменует» нас, встраивает нас в Zeigen der Zeichen, в тот процесс показывания, которым бытие себя изъявляет. Стать явственной — для Wahr-heit означает: войти в такую ясность, в которой она, как знак, указует на само бытие, а мы, будучи задеты этим знаком, оказываемся встроенными в его указующее движение, становимся не субъектами суждения, а участниками события.

§84. Die Wahr-heit. Die Ver-bergung — Wahr-heit. Сокрытие (Ver-bergung).

Слово Ver-bergung (сокрытие, у-таивание) обычно означает прятать, делать недоступным, убирать с глаз долой. Но теперь, в контексте бытийно-исторического мышления, оно должно именовать нечто совершенно иное: чистое, в себя собирающее сбережение (das reine in sich sammelnde Bergen). Это сбережение есть не пассивное хранение на чёрный день, а активная готовность к высвобождению для события (Bereit-halten zur Freigabe der Er-eignung). И именно из этого чистого, изначального сбережения впервые произрастает и то, что мы называем Verhüllen — окутывание, и Aufbewahren in das Unscheinbare — сохранение в неприметном, в тихом, не бросающемся в глаза. И это сохранение имеет прямое отношение к языку: в сказании оно есть das Ungesprochene, невыговоренное. Задача, стало быть, состоит в том, чтобы Событие, высказанное в мыслящем имени, оставалось оберегаемым от высказывания, от опрометчивого перевода в расхожую речь, где оно станет лишь предметом мнения (Gemeintes). Нужно, чтобы это сказание было behütet — обережено — от всякого Mißgeschick, от той беды, которая заключается в низведении события до общедоступной фразы. Истинная Ver-bergung — это не прятание, а начальное хранение, которое оберегает событие в его неприкосновенности.

B. Die Wahr-heit (Ereignis) — Исти-на (Событие)

§1. Der Wandel des Wesens der Wahrheit. Variationen — Изменение существа истины. Вариации.

Обычная, привычная форма философского сообщения — доклад, трактат, статья — могла бы создать обманчивое впечатление, будто здесь, как в науке, просто предлагается новое, изменённое «понятие истины» взамен старого. Как если бы на рынке идей появилось новое средство, которое рекомендуется к употреблению. Однако то, о чём идёт речь, не имеет ничего общего с такой сменой концепций. Здесь требуется нечто совершенно иное: простодушное, без задних мыслей, стояние вблизи бытия (einfältiges Innestehen in der Nähe zum Seyn) и знание, тихое и трезвое, что с этим в-себе-стоящим, в себе покоящимся мышлением нельзя ничего «начать» в смысле практической пользы, технического применения или мировоззренческого утешения. Современный человек, погрязший в эгоизме (понятом метафизически, как субъектоцентризм), знающий всё лишь как объект своего воздействия и потребления, ощущает растущую пустоту. Но именно поэтому он ищет лишь того, с чем можно «начать», что можно «использовать». Это его «anfangen wollen» — желание всё пускать в дело — есть самая далёкая от «начала» вещь, ибо подлинное Anfang не начинают, в нём стоят. То, с чем ничего нельзя «начать», для такого сознания попросту не существует.

§2. Das seynsgeschichtliche alethetische Wesen der Wahrheit. Variationen — Бытийно-историческое алетическое существо истины. Вариации.

Указание на алетическое, то есть укоренённое в несокрытости, существо истины не означает, что привычное определение истины как adaequatio (соответствия, правильности) должно быть отправлено в отставку. Оно остаётся в силе в своих границах — в пределах предметного, опредмечивающего мышления. Но это указание лишает adaequatio её притязания быть единственно определяющей, мерой всех вещей в вопросе об истине. Более того: утверждение, что просвет и сбережение (Lichtung und lichtende Bergung) являются основой (Grund) самого существа adaequatio, не есть просто констатация «более глубоких» условий познания. Это — Wink, указующий знак в то настоятельное и нужное, что из опредмечивания (Vergegenständlichung), даже если оно практикуется в самом безудержном виде — в облике планетарной техники, — никогда не найти пути к тому отношению, в котором само бытие обращается к нам (anspricht). Заблуждение техники не в её мощи, а в том, что она принимает свой способ раскрытия за единственный. Наконец, характеристика истины как несокрытости не означает, будто здесь устраняется всякое отношение к человеку. Напротив, как раз теперь человек впервые должен быть затронут в самом своём существе, в своей Inständigkeit, в своём устойчивом стоянии в просвете. Не человек полагает истину, а истина как событие требует человека как своего стража.

§3. Die Freiheit. Variationen — Свобода. Вариации.

Если свобода — и здесь ставится вопрос о её принадлежности к самому существу истины — действительно есть Wesen der Wahrheit, то не должно ли подлинное, истинное историческое Dasein проистекать именно из неё? Свобода понимается здесь не как произвол или политическая категория, а как пребывание в собственном историческом существе (im eigenen geschichtlichen Wesen bleiben). А для этого прежде всего необходимо тяжёлое и решительное отречение (absagen) от чужих притязаний и от всего того чужеродного скарба (Habseligkeiten), который был нами перенят. Это — самое трудное посреди планетарного мира прогресса и стандартизации. Однако «собственное» не есть ни исторически предъявляемая уникальность, ни нарочитое подчёркивание особенности. Собственное (das Eigene) здесь — это Fügsamkeit in das Seyn, послушность, встроенность в само бытие. Это — та свобода, которая не утверждает себя, а, напротив, уступает, впускает бытие в своё существо и тем самым впервые обретает себя. Она «непритязательна» (anspruchslos), ибо она уже вышла из круга волевых захватов; она царит в своей собственной, неприметной для шума мира, превосходящей силе. Её как бы и нет — и в этом «как бы нет» сказывается её подлинная мощь.

§4. «Die Aussage». λόγος — Logik — «Wahrheit» — «Высказывание». λόγος — Логика — «Истина».

В этом сжатом перечислении зафиксирован судьбоносный для западной метафизики путь трансформации изначального опыта. Λόγος, который у Гераклита и в ранней греческой мысли означал изначальное собирание сущего в его явленности, редуцируется до высказывания (Aussage, enuntiatio), а затем и до суждения (iudicium). Суждение же как акт полагания и связывания понимается как ἀποφαίνεσθαι — выявление чего-либо в речи. Его критерием становится правильность (rectitudo), или, точнее, usus rectus, правильное употребление связывания и разделения. Так возникает фундаментальная для всей последующей логики структура: σύνθεσις и διαίρεσις, compositio и divisio, соединение и разделение в суждении. Истина тем самым перемещается в сферу высказывания: она становится ὁμοίωσις, adaequatio, уравнением интеллекта и вещи (adaequatio intellectus et rei), а в дальнейшем — в традиции, идущей от стоиков, — и adaequatio assensionis, правильностью согласия. Эта цепочка фиксирует не просто смену терминов, а фундаментальный сдвиг в самом существе истины: из события несокрытости она превращается в характеристику правильности человеческого представления.

§5. Die Gegensätze zur ἀλήθεια — mehrfach — Противоположения к ἀλήθεια — многообразные.

Противоположения алетейи не сводятся к одному лишь «ложному». Сама структура ἀ-λήθεια, где альфа-приватив указывает на лишение, отталкивание, подразумевает многообразие того, чему алетейя противостоит. Во-первых, это несокрытое, но в модусе ещё-не-открытого (Unentdeckten), ещё не достигнутого мыслью. Это область ἄγνοια, незнания, но такого, которое не есть обязательно сущностное сокрытие; оно может быть просто фактической непознанностью, тем, что пока не попало в поле зрения. Во-вторых, и это гораздо существеннее, — само Verborgene, сокрытое. Но и оно выступает в разных модусах. С одной стороны, оно есть das Geheime, таинственное, которое само себя скрывает, уходит в свою недоступность, храня в себе некую глубину. С другой стороны, сокрытое может быть и das Lauernde, подстерегающее, то, что, будучи скрытым, не просто покоится в себе, но тайно действует, обступает, Schleichende, Überfallende. Эта многообразность противоположностей указывает на то, что борьба алетейи со своей тенью не есть простое противостояние двух логических значений, а есть поле напряжённых и разнородных силовых отношений.

§6. «Aλήθεια — Wahr-heit.

Решающий тезис, разводящий ἀλήθεια и Wahr-heit по их онтологическому рангу. Сокрытие (Verbergung), понятое не как простое отсутствие раскрытости, а как сбережение самого существа бытия (Bergung des Wesens), есть более начальная «истина», нежели само раскрытие (Entbergung) и тем более простая, уже состоявшаяся несокрытость. Греческая ἀλήθεια, при всём её величии, мыслила истину прежде всего от раскрытия, от выхода из сокрытости, в то время как само это сокрытие, λήθη, оставалось непродуманным в его собственной, позитивной сущности. Wahr-heit, напротив, в своём бытийно-историческом смысле, призвана помыслить именно это сбережение: то хранение, которое не есть лишь «преддверие» раскрытия, но само есть активное, удерживающее начало, которое впервые делает возможным всякое раскрытие и несёт его на себе. Сбережение — это не «ещё не» раскрытия, а его несущая основа, и именно поэтому Wahr-heit как хранение оказывается начальнее, чем ἀλήθεια как несокрытость. Отсылка к Пармениду и Гераклиту в этой связи означает, что уже в первом начале, в их опыте, это сбережение хотя и не было осмыслено как таковое, но уже давало о себе знать в самом усилии мысли удержать бытие в его истине.

C. Die Wahrheit und die Irre. — Истина и заблуждение

§1. Die Wahrheit und die Irre — Истина и заблуждение.

Заблуждение (die Irre) — это не просто досадная ошибка, промах, неверное суждение. Оно есть Unwesen, не-существо самого просвета бытия. Это означает, что Irre принадлежит к истине не как случайный дефект, а как её собственная, хотя и превращённая, теневая сторона. Как не-существо, она может быть по-настоящему увидена лишь из просвета, лишь в свете того, отрицанием и искажением чего она является. Однако в историческом развёртывании метафизики она вначале подготавливается иначе. Её предварительная форма — это не-существо алетейи, явленное как δόξα (мнение, видимость) и как ψεῦδος (ложное). На этой стадии ложность понимается как неправильность, как промах относительно истины-правильности (ὁμοίωσις). Неправильность же, в ходе дальнейшей эволюции истины, преобразуется в недостоверность, в неудостоверенность. В этом движении — от видимости через ложность к недостоверности — подготавливается почва для решающего поворота. Как только истина впервые начинает испытываться не по меркам правильности, а бытийно-исторически, то есть из самого события её существа, на свет выходит нечто совершенно иное: само заблуждение обнаруживает себя не как нехватка правильности, а как открытость пустоты. Эта открытость перестаёт быть простым отсутствием истины; она есть позитивное, хотя и превращённое, поле для устроения, для Einrichten der Sicherheit im Ordnen — для тотальной организации безопасности в планируемом порядке. Irre — это не просто «не-свет», а тот специфический просвет, в котором всё становится исчислимым, планируемым и обеспечиваемым, но из которого ушло само бытие.

§2. Die Irre — Заблуждение.

Заблуждение получает здесь своё развёрнутое бытийно-историческое определение. Это — открытость того сущего, которое оставлено бытием, покинуто свершением его истины (vom Sein verlassenen Seienden). Это покинутое бытием сущее не исчезает; напротив, оно-то как раз и становится единственным предметом заботы — предметом тотального обеспечения и планирования. В этом специфическом, пустом просвете наступает глубокая тишина: молчит Anspruch des Seyns, притязание самого бытия, его обращённый к человеку зов. Stimme des Anfangs, голос самого начала, умолкает. Следствием этого молчания становится стирание различия между существенным и несущественным, ибо Wesenhafte, всё сущностное, уходит в сокрытость, перестаёт быть различимым. В этом режиме Gleich-Gültigkeit, всеобщей равнозначности, всё становится равно всему. Отсюда берётся та лёгкость, с которой можно переходить от одного к другому: бездна между сущностным и не-сущностным исчезает. Любая цель в этом пространстве — лишь Scheinziel, цель-видимость, которая выставляется только для того, чтобы для данного конкретного мероприятия создать иллюзию оправдания, в то время как на деле царит лишь голое делание и обеспечение (Machenschaft und Sicherung). Человек тем самым служит бытию, но бытию, превратившемуся в волю к воле. Само блуждание — не человеческая слабость, а способ, которым бытие правит в этом режиме. Заблуждение делает отношение к сущему безысходной бестолочью, Irrnis, которая не находит выхода, но свою глубочайшую растерянность и безвыходность прикрывает постоянным, лихорадочным предательством одних целей в пользу других, ещё более пустых. В этой динамике самосохранения через самоотрицание Irre раскрывает свою суть: она есть открытость, в которой сокрытие самого бытия достигло своего предельного, превращённого господства.