Путь Хайдеггера. Том 15. Путеводитель по GA 73.1

Они тщетны, потому что всегда приходят слишком поздно. Расщелина, как основное событие бытия, словно взрывает и оставляет позади себя все известные категории модальности. Эти последние суть не что иное, как попытки задним числом схватить и упорядочить то, что в самом бытийном свершении уже непримиримо разошлось. Тщетность заключена в самом этом усилии: набросить понятийную сеть «возможного» и «необходимого» на бытие, чья суть — «разгибание врозь», экстатический разрыв. Модальности скользят по уже свершившемуся, пытаясь очертить его контуры, но принципиально не способны проникнуть в сам исток, в то напряжённое «между», которым и живёт расщелина. В этом смысле они — лишь бледный след, оставленный ураганом бытийного события на спокойной поверхности сущего. Обращение к ним как к чему-то первичному оборачивается тщетной попыткой ухватить огонь за его отблеск на пепле.

§14. Freiheit und Endlichkeit und die Zerklüftung — Свобода и конечность, и Расщелина.

Свобода и конечность, о которых идёт речь, имеют смысл, далёкий от традиционных антропологических или этических определений. Они мыслятся из самой расщелины бытия, что впервые придаёт им онтологический вес. Свобода раскрывается не как свойство воли, а как способ, которым присутствие встроено в разрыв бытия; конечность же — не как дефицит бесконечного, а как позитивная структура этого разрыва, его «не-замкнутость». Их глубинная связь обнаруживается через различение добра и зла и через феномен ничтожности (Nichtigkeit). Различение добра и зла возможно не как приложение внешнего морального закона, а лишь там, где присутствие в самом своём бытии пронизано ничтожностью, то есть удерживается в просвете, который не является ни просто сущим, ни просто ничем. Эта ничтожность и есть тот «не-сущий» зазор, который впервые открывает область (Bereich) для модальных определений бытия: возможность, действительность и необходимость обретают свой смысл не из наличной данности, а из этой просветной ничтожности, в которой сущее впервые может не быть тем или иным, может быть возможным или необходимым.

Внутренняя расщеплённость, заложенная таким образом в самом существе свободы, получает здесь своё строгое понятийное прояснение: эта расщеплённость и есть трансценденция. Но трансценденция более не означает переход от субъекта к объекту. Это — само экстатическое выхождение бытия в просвет, движение, которое впервые конституирует временность. Временность, в свою очередь, и есть сокровеннейшее существо конечности и мира: она показывает, что бытие свершается как постоянное расхождение горизонтов прошлого, настоящего и будущего, не сводимых в одну точку. Поэтому и сама расщелина описывается как экстатика — стояние-вовне, и как изначальное свершение, но свершение не по законам причинности, а в модусе игры, игры мира (Weltspiel). В этом играющем свершении нет диктата одной инстанции; мир «играет», разворачивая свои возможности в ничтожном зазоре бытия. И тогда становится ясно, что знакомый разлад между долженствованием и свершением, между идеалом и фактом, есть лишь производное, поверхностное проявление этой изначальной онтологической структуры. Человеческое «ты должен» и бессильное «я не могу» суть лишь поздние отголоски того, что в самом бытии как расщелине нет ни принудительной необходимости, ни пустой произвольности, а есть игра возможного и действительного, укоренённая в ничтожащем просвете свободы.

§15. Freiheit und Modalität — Свобода и модальность.

Эта мысль получает здесь ещё более радикальный поворот: свобода понимается как уступание связанности (Zugestehen von Bindung). Этот тезис переворачивает привычное представление о свободе как о чистом произволе, для которого всякая связь есть ограничение извне. Уступание связанности означает, что свобода в своём истоке не есть освобождение от, но допущение, принятие связи. Однако корень этого уступания лежит не в психологии и не в морали, а в самом наброске бытия: присутствие, совершая бытийный набросок, изначально «уступает» тому, что в этом наброске открывается, связывает себя им. Это принятие связи есть не следствие внешней причины, а сам способ, которым свобода «есть» в качестве пространства-созидающей расщелины бытия. Именно расщелина, эта пропасть (Kluft), а не предлежащий субъект или закон, только и даёт бытию бытийствовать. Она и есть та «свободная» структура, которая, открывая зазор, допускает в нём укоренение всякой связи. Не свобода существует наряду с необходимостью, а сама необходимость в её онтологическом смысле (то, что нечто «не может не быть») впервые конституируется в уступании, которое есть модус самой свободы. Свобода «связывает» себя, и в этой изначальной связанности бытие впервые высвобождается из безразличного ничто и вступает в свои модальные определения — возможность, действительность и необходимость — как в способы своего конечного свершения.

§16. Zerklüftung und Einbruch des Daseins — Расщелина и прорыв Dasein.

Расщелина бытия мыслится здесь в её предельной глубине — как бездна (Abgrund). Но бездна эта понимается не как пустое ничто, зияние отсутствия, а как сам исток всякого возможного основания. Быть бездной для расщелины означает: не иметь под собой никакого заранее данного, обеспеченного фундамента, но быть самим актом основания. Расщелина «без-донна» в том смысле, что она впервые только и даёт «дно», удерживая его в просвете как то, на чём может стоять и чем может определяться сущее. Эта бездна и есть способ, которым бытие основывает, не имея само по себе никакой внешней опоры.

Этот событийный характер расщелины описывается затем как прорыв тьмы (Ausbruch der Dunkelheit) со ссылкой на Шеллинга, однако с радикальным переосмыслением. Тьма здесь — не отсутствие света, которое должно быть снято, а основная форма самой раскрытости. Парадоксальным образом, первое становление света есть не что иное, как сама эта тьма. Свет не приходит в уже готовое, нейтральное пространство; он прорывается, и в этом прорыве тьма впервые обнаруживается как то, из чего и против чего является свет. Это и есть основная форма раскрытости: не чистая освещённость, а напряжённое единство проступания света и отступания тьмы. Раскрытость бытия изначально драматична; она несёт в себе эту борьбу, в которой тьма есть не просто побеждённый противник, а само лоно явленности, хранящее в себе возможность всякого просвета.

Из этого образа проистекает важнейшее уточнение о временности. Внутреннее волнение временности, о котором идёт речь, есть то её состояние, в котором экстатическое единство трёх временных измерений — прошлого, настоящего, будущего — уже конституировано, но ещё не пришло к своему собственному «миро-творению» (Welten). Это значит: временность уже «работает» как структура выхождения-из-себя, но мир как целое смысловых отсылок, как горизонт, в котором встречается сущее, ещё не развёрнут во всей своей полноте. Это — пограничное состояние, «мировая скудость» в смысле не количественного недостатка, а несобранности, неразвернутости мира. И именно здесь, в этом волнении, обнаруживается особая природа сокрытости. Сокрытость, укоренённая в расщелине, не есть сокрытость того или иного сущего, которое могло бы быть найдено. Это — сокрытость самой себя: то, что скрыто, не есть нечто иное, а есть само это скрывающее начало. И одновременно это — сокрытость того, что она «несёт»: того основания, той бездны, того просвета, которые она удерживает в себе. Сокрытость, исходящая из прорыва тьмы, хранит в себе нераскрытым самый исток всякой открытости, оставаясь в этом хранении подлинной тайной бытия.

§17. Zerklüftung und der Bruch im Sein. Das Sein als Gebrochenheit — Расщелина и разлом в бытии. Бытие как сломленность.

Хайдеггер предостерегает от ошибочно предпосылаемого «единства» и вводит понятие «сломленности» (Gebrochenheit) самого бытия. Эту сломленность нельзя понимать лишь формально, как тождество единства и многого в сущем, или схватывать её только через противоречие в высказывании (Widerspruch). Вместо этого её необходимо проследить до её трансцендентально-темпорального истока. И здесь обнаруживается, что сломленность проистекает из Расщелины бытия на возможность и действительность, на «что» и «так». Именно модальности, взятые в их ещё не схваченной логосом сломленности, и порождают все эти уловимые противоречия. Хайдеггер связывает с этим изначальное ничтожение (Nichten), основонастроение и такие экзистенциалы, как Angst (ужас) и Ausharren (выдерживание, стойкость).

§18. Zerklüftung — Modalität und ontologische Differenz — Расщелина — модальность и онтологическая разница.

Тезис параграфа состоит в том, что расщелина, модальность и онтологическая разница не рядоположены, а изначально взаимопринадлежат. Они суть не различные «темы» внутри метафизики, а аспекты одного и того же фундаментального свершения. Именно потому, что бытие в себе есть расщелина, то есть внутреннее расхождение и разрыв, существует и тот разрыв (χωρισμός), который отделяет бытие от сущего и одновременно удерживает их в напряжённой связи. Онтологическая разница не привносится в бытие мыслью задним числом; она укоренена в самом способе, которым бытие «разгибается врозь».

Там, где сущее является как таковое — то есть впервые вступает в просвет, — а само бытие как таковое остаётся сокрытым, уже всегда принято некое решение. Это решение не является сознательным актом субъекта; оно есть способ, которым само бытие свершается как расщелина. Речь идёт о решении между «так» и «не так», между «что» и «ли». Иными словами, явленность сущего уже предполагает, что оно явилось так-то, а не иначе, и что оно вообще есть, а не ничто. Эта «решённость» коренится не в человеческом произволе, а в уединении самого присутствия (Dasein), в том, что оно, будучи брошено в бытие, всегда уже есть своё «вот». Событие «вот-бытия» и есть, как сказано в тексте, «рождение бытия» (Seinsgeburt). Рождение здесь — не физическое начало, а постоянное свершение: каждый раз, когда присутствие экзистирует, бытие заново «рождается» в просвет, и в этом рождении уже решена его модальная и онтологическая структура. Из этого следует необходимость, о которой говорит параграф: требуется радикально разобраться с брошенностью присутствия, сделав её основанием собственной свободы. Свобода не есть избавление от брошенности, а её подлинное принятие: только разобравшись с тем, что мы всегда уже ввергнуты в расщелину, можно обрести свободу как способ стояния в ней.

§19. Wahrheit und Zweideutigkeit des Seins — Истина и двусмысленность бытия.

Двусмысленность бытия, о которой идёт речь, коренится в двойственном генитиве, в двойной принадлежности, которая одновременно и разделяет, и связывает. Бытие есть «бытие сущего» и «бытие для понимания». Оно есть то, что делает сущее сущим, и одновременно то, что открыто пониманию, что удерживается в просвете присутствия. Пока эта двусмысленность не будет радикально и положительно осмыслена, то есть схвачена не как недостаток, который нужно устранить, а как позитивная структура самого бытия, ключевые философские позиции останутся непрояснёнными. Невозможно, в частности, понять, почему идеализм и реализм — каждый по-своему — одновременно и истинны, и неистинны. Истинны они потому, что идеализм удерживает момент бытия-для-понимания (нет сущего без присутствия), а реализм — момент бытия-сущего (сущее не растворяется в представлении). Неистинны же они потому, что абсолютизируют одну из сторон двусмысленности, не схватывая их изначальной взаимопринадлежности, того, что сам разрыв между бытием и сущим укоренён в расщелине и не может быть снят ни в пользу субъекта, ни в пользу объекта. Точно так же, только из этого позитивного схватывания двусмысленности можно понять, в каком именно смысле идеализм обладает философским первенством перед реализмом. Это первенство не в том, что он «правильнее», а в том, что он, мысля бытие как всегда уже соотнесённое с пониманием, ближе подходит к вопрошанию о самом просвете, в котором только и может встретиться сущее. Его правомерность, однако, держится исключительно на том основании, что он укоренён в Dasein, а не в беспочвенном субъекте.

§20. Seinsbeständnis und Selbstheit. Sorge — Устойчивое-стояние-в-бытии и самость. Забота.

В этом параграфе делается решающий шаг: бытие мыслится как Bei-sich-heit (при-себе-бытие). Это означает, что бытие не рассеяно, не растворено в сущем, а «состоит при себе», удерживает само себя в себе. Однако эта Bei-sich-heit не есть мёртвое самотождество. У бытия есть самость, и эта самость и есть не что иное, как расщелина. Самость бытия — не субъектность, а структурный характер: способность быть самим собой не путём исключения иного, а путём внутреннего расхождения, в котором бытие, «разгибаясь врозь», возвращается к себе как к единству этого разлома. Именно здесь получает своё основание и самость присутствия. Самость Dasein — это и есть устойчивое стояние в бытии (Seinsbeständnis), способность выстоять в расщелине, удерживая её открытой. Но параграф идёт ещё дальше: само бытие «есть» как это устойчивое стояние. Бытие — не безличный горизонт, а само свершение стояния-в-себе. И если бы бытие не «состояло» таким образом, не было Bei-sich-heit, то никакое «я» никогда не могло бы оптически подразумевать себя как сущее. Всякая я-самость, всякое самосознание онтически фундированы в онтологической самости самого бытия.

Это стояние в расщелине описывается как праформа открытости. Она разламывается, но способ этого разлома крайне важен: не так, чтобы раздроблённое рассыпалось на осколки, бессвязные и мёртвые, а так, что в самом разломе становится возможно обитание. Расщелина, разламывая, одновременно удерживает разломленное в открытости, в напряжённом единстве. В этом «удержании» — суть открытости как таковой. И именно из этого коренится забота (Sorge) как бытие Dasein. Забота — это не психологическая озабоченность, а онтологическая структура: способ, которым присутствие, будучи ввергнуто в этот разлом, вынуждено быть этим разломом, удерживать его, стоять в нём. И наконец, параграф указывает на исток самого человека: человек как сущее происходит из Dasein, а не наоборот. Не Dasein есть способ бытия заранее готового человека, а человек есть то сущее, которое вызвано к бытию необходимостью удержания открытости, то есть он «рождается» из расщелины как страж её просвета.

§21. Möglichkeit — Wirklichkeit — Notwendigkeit. Zerklüftung und Verlassenheit — Возможность — действительность — необходимость. Расщелина и покинутость.

Вопрос о том, как возможность, действительность и необходимость сочетаются вместе, получает здесь ответ, отсылающий к самой сердцевине бытийного свершения. Эти три модальности не сцеплены внешним образом, но проистекают из изначальной расщелины бытия, которая сама, в свою очередь, укоренена во времени. Время, однако, являет себя нашему повседневному опыту не как чистая экстатическая структура, а как расщепление (Zersplitterung), как распад на последовательность «теперь», «потом» и «раньше». Важнейший тезис состоит в том, что это расщепление не есть просто хаотический развал, а нечто застывшее в оцепенении. Осколки времени не разлетаются; они словно замирают, удерживаемые невидимой силой в самом своём распаде. И эта застывшая расщеплённость, это отвердевшее «уже-не» и «ещё-не», которое мы принимаем за само время, и есть не что иное, как сама расщелина в модусе её повседневной явленности. Модальности — возможность как «ещё-не» действительности, необходимость как «уже-не» возможности, — суть лишь различные лики этого застывшего расщепления.

Этот анализ времени как оцепеневшего расщепления позволяет по-новому осмыслить и бог-оставленность (Gott-losigkeit). Она понимается здесь не как простое отсутствие божественного, но как покинутость (Verlassenheit). Присутствие, ввергнутое в застывшее расщепление времени, ощущает эту застылость как покинутость живым, дарующим основанием. Однако эта покинутость не есть лишь негативный опыт утраты. В своей глубине, в качестве способа, которым расщелина удерживает присутствие в открытости, она оборачивается самой сокровенной любовью и заботой. Покинутость есть модус, в котором бытие, отступая и оставляя присутствие без готовых опор, впервые доверяет ему самое себя, вверяет ему заботу о просвете. Это и есть парадоксальная природа расщелины: предельное отчуждение и отступление бытия есть одновременно его самая интимная близость, скрытая любовь, действующая как лишённость. Забота как бытие присутствия укоренена именно в этой покинутости: заботиться — значит выстаивать в том месте, которое оставлено бытием, и тем самым хранить его открытым.

§22. Seinsverständnis und χωρισμός. Zerklüftung — Понимание бытия и χωρισμός. Расщелина.

Понимание бытия, будучи схвачено не как познавательная операция, а как устойчивое стояние (Beständnis), само оказывается экзистирующим разделением (χωρισμός). Это означает, что разрыв между бытием и сущим не есть лишь тема для теоретической констатации; он экзистируется, выстаивается, он «есть» как способ бытия присутствия. Dasein этого разделения — то, в качестве чего и как чего разделение существует, — есть само Dasein, а не человеческий субъект. Субъект есть лишь определённая историческая форма, которая этот разрыв либо сглаживает, либо фиксирует в виде дуализма. Но исходно разделение свершается именно как Dasein, как то сущее, которое есть способом понимания бытия.

Отсюда проистекает существенное прояснение относительно статуса идей. Идеи (в платоновском смысле) пребывают не в субъекте как его представления и не «в» Dasein как некоем вместилище. Сказать, что они «в Dasein», значило бы вновь свести его к субъекту. Они находятся в самой трансценденции, в экстатическом «Между» (das Ekstatische Zwischen). Это «Между» не есть нечто среднее между субъектом и объектом, но то, что впервые размыкает сам этот горизонт, в котором только и может нечто встретиться как объект или как субъект. Идеи — это не «что», а «как» этого размыкания: они суть те просветные структуры, в которых сущее являет себя как таковое. Именно поэтому это «Между» и есть метафизическое условие возможности всякого места, всякой определённой «здесь» — или «там» -расположенности. Оно есть само «где», которое не локализуемо, но которое впервые предоставляет пространство для любой локализации.

§23. Möglichkeit — Wirklichkeit — Возможность — действительность.

Этот краткий параграф, отсылающий к расщелине, ничтожению, конечности и свободе, фиксирует решающий итог. Связь модальностей с расщелиной не есть их внешнее соотнесение. Сама расщелина, будучи разрывом, вносит в бытие ничтожение (Nichtung). Это ничтожение — не аннигиляция сущего, а то фундаментальное «нет», которое открывает зазор между возможностью и действительностью. Именно потому, что бытие не есть сплошная, тотальная полнота, а пронизано ничтожением, в нём открывается просвет для возможного как того, что ещё не действительно, и для действительного как того, что уже не только возможно. А это, в свою очередь, и есть конститутивный признак конечности. Бытие конечно не потому, что ему чего-то недостаёт по сравнению с бесконечным, а потому, что в самом его свершении, в расщелине, коренится это ничтожение, задающее различие, переход, не-совпадение с самим собой. И свобода, понятая теперь из этой структуры, есть не что иное, как сама способность этого различения, способность удерживать ничтожащий зазор, который только и делает возможным всякое «так» и «не так», всякий выбор и всякое основание. Свобода, как и расщелина, есть структура, где ничтожение, конечность и модальность сходятся воедино.

§24. Zerklüftung. Modalität — Zeitlichkeit — Stimmung — Расщелина. Модальность — временность — настроение.

Расщелина бытия не есть нейтральная структура, доступная лишь теоретическому созерцанию. Она открывается в определённом настроении, и параграф указывает на ужас (Angst) как на тот фундаментальный экзистенциальный модус, в котором расщелина впервые становится ощутимой во всей своей мощи. В ужасе расщелина переживается как содрогание всего, что связано с отношением. Привычный мир смысловых отсылок, в котором сущее было надёжно и понятно, теряет свою несущую силу; всё «отношенческое» — связи, значения, цели — приходит в дрожь, лишается основания. Это содрогание мира обнажает саму расщелину как то, что всегда уже лежало в основе всякого отношения, но обычно оставалось скрытым.

В этом содрогании открывается и взаимное дрожание модальностей друг против друга: возможность и действительность, которые в повседневности спокойно сменяют друг друга, здесь сталкиваются в своей непримиримости. Возможность перестаёт быть лишь преддверием действительности, а действительность — надёжным итогом возможности; они дрожат, оспаривая друг друга, и в этом дрожании обнажается сама временность. Однако временность выступает здесь не как пустая последовательность мгновений, а как «временение» вечного. Это значит, что в ужасе и через него время открывается не как текучий поток, а как само стояние расщелины, в котором вечное — не как неподвижное, а как само это событие разрыва — «временится», входит в явленность. Именно поэтому такие феномены, как смерть и ужас, вопреки расхожему мнению, не являются малозначимыми или маргинальными. Тот, кто с напускной весёлостью их игнорирует, пытаясь укрыться в безоблачности оптимизма, не понимает ничего в существе дела: рождение радости, подлинной и глубокой, совершается не где-то помимо боли, а в самом её средоточии. Радость — это не отсутствие страдания, а способ, которым боль, будучи принята и выдержана в стоянии расщелины, оборачивается своей противоположностью.

§25. Sein als Zerklüftung — Бытие как Расщелина.

Здесь разбирается потенциальное недоразумение, которое могло бы возникнуть из самого тезиса «бытие есть расщелина». Если бытие есть расщелина, не становится ли оно тем самым чем-то сущим? Не гипостазируется ли здесь расщелина в некое супер-сущее, в онтологический монстр, что вызвало бы справедливый протест со стороны всякой абсолютной онтологии, вроде гегелевской, для которой бытие есть понятие, а не вещь? Признаётся, что долгое время этот формальный упрёк вызывал робость, заставляя останавливаться перед ним как перед неопровержимым. Казалось бы, сказать «бытие есть наличность» — значит тут же превратить его в сущее, утратить онтологическую разницу.

Однако решающий вопрос заключается в том, как должно пониматься само это «есть», которое употребляется в экзистенциальном высказывании. «Есть» в предложении «бытие есть расщелина» не есть то же самое «есть», которым мы приписываем свойство наличной вещи. Это не копула предикации в суждении о наличном. Это «есть» экзистенциального порядка: оно говорит не о том, что есть бытие как нечто, а о том, как бытие бытийствует. Само «есть» должно быть понято из расщелины, а не наоборот. Расщелина и есть способ, которым «есть» сказывается о бытии: не как о сущем, а как о свершении, о событии. Страх перед формальным возражением исчезает, как только мы перестаём понимать бытие по образцу наличной вещи и начинаем мыслить его как то, чей способ быть и есть сам этот разрыв. Экзистенциальное высказывание не превращает бытие в сущее; оно, напротив, впервые выводит мысль из плоскости предметного высказывания в измерение события.

§26. Zerklüftung und Zeitlichkeit. Modalität — Расщелина и временность. Модальность.

Временность получает здесь своё точное определение в её неразрывной связи с расщелиной. Она описывается как само устойчивое стояние (Beständnis) расщелины. Это значит, что время — не внешняя рамка, в которой расщелина случается, а способ, которым расщелина «стоит», удерживает себя в своей разверстости. Временность есть не поток, а стояние разрыва. И именно в качестве этого стояния она есть «собирание» того «и», которое связует возможное и действительное. Союз «и» между возможностью и действительностью — это не логическая связка, а само временное свершение: время «собирает» возможность и действительность, удерживая их в напряжённом единстве, не позволяя ни раствориться друг в друге, ни распасться в безразличном соседстве. Временность как стояние расщелины и есть это изначальное «и» — сам переход, который не сводится ни к одной из соединяемых им сторон. В этом переходе и коренятся модальности: действительность есть удержанная в стоянии возможность, а возможность — действительность, отпущенная в наступающее.

§27. Sein — Zerklüftung — Бытие — Расщелина.

Краткая запись фиксирует ключевую связь: расщелина связывается с изначальным «не» (Nicht) и истоком негативности. Это «не» не есть продукт логического отрицания, которое производится субъектом в суждении. Оно изначальнее всякой логики. Расщелина, будучи разрывом, «разгибанием врозь», сама в себе несёт это «не»: она есть «не» совпадения бытия с самим собой, «не» замкнутости, «не» тотальной полноты. Это изначальное «не» и есть исток всякой негативности, которая потом может развернуться в логическое отрицание, в диалектическое противоречие или в моральное неприятие. Но сама эта негативность не есть ни недостаток, ни зло; она есть просветный принцип: именно потому, что в бытии как расщелине зияет это «не», в него может войти различие, возможность, свобода. Без этого изначального «не» бытие было бы глухой, неразличимой полнотой, в которой ничто не могло бы явиться как таковое.