Первая борьба за МИР. Книга вторая

А жена и дочь в Карфагене. Когда подготовка к походу уже завершалась, Ганнибал отправил жену и сына на родину. Вместе с ними отправились и семьи Карталона и Адгербала. Как было условлено заранее, Аришат и Рохана сразу после их приезда отправили послания в Новый Карфаген. Карталон успел получить весточки еще до выступления. Не сказать, что в Африке сильно безопасно, но всяко надежнее, нежели в Испании, пусть женщины и родом оттуда. Но никакое родство не поможет: иберы вполне могут восстать, как только римляне высадятся тут. Слишком много дров наломали мы в Сагунте, слишком много. И еще не раз придется пожалеть об этом.

Хорошо еще, что жена достаточно умна, чтобы понимать все это. Она, конечно, чистокровная иберийка и никогда не была за пределами испанских владений пунийцев, а потому ей несколько не по себе от перспективы жизни в совершенно другой стране. К чему обманывать себя — Карфаген и его колонии представляют собой совершенно различные страны. И чопорность пунийцев, вынужденных жить вне родного города, существенно снижается. Ну а с тем, кто продолжает смотреть на окружающих не просто свысока, а из поднебесья, может произойти несчастный случай. И стремление соблюдать древние обычаи на родине гораздо сильнее. Не потому ли сам Карталон уже пять с лишним лет как покинул вроде бы родной город, но не испытывал ни малейшей жажды вернуться туда? Рохане, выросшей в условиях непринужденной варварской свободы, непросто будет ужиться с тамошними порядками. Так что нечего и думать, будто она получит удовольствие от пребывания в Африке. Но там всяко безопаснее. Даже в случае военных неудач Карфаген будут защищать до последнего. И, скорее всего, высшая знать переживет эту войну. Важно, конечно, Рохане и самой не допустить ошибок. Немало разговоров на тему будущего состоялось у Карталона с женой за последнюю зиму. Один из них, случившийся незадолго до отъезда Роханы, запомнился особенно.

Карталон долго рассказывал жене об обычаях своей родины, не скрывал их жестокости и нетерпимости к чужакам. Они специально говорили на его родном языке, чтобы Рохана лишний раз попрактиковалась. Пусть лучше говорит чисто. То, что она варварка, никто не забудет, но верность карфагенским обычаям и умение говорить на пуническом языке оценят. В любом случае будет выглядеть очень выигрышно на фоне жен Ганнибала и Адгербала, которые до сих пор лопочут с чудовищным акцентом. Ладно Ганнибал, он почти не замечает жену. Но Адгербал-то явно влюблен в свою Ипульку. Как он с ней только разговаривает, ведь он, хоть и владеет парой иберийских диалектов, но презирает языки подчиненных народов. Для Роханы специально сшили типичные карфагенские платья. Мрачноваты и не соответствуют ни ее внешности, ни вкусу, но лучше не выделяться. Слишком много недобрых глаз будет следить за ней и ждать ошибок.

— Пойми, Рохана, — говорил Карталон. — Ты должна вести себя так, как будто ты родилась в Карфагене, и вся твоя семья входила в элиту нашей страны не одну сотню лет. В принципе, так оно и есть, ведь мой отец отсчитывал свою родословную от самой Элиссы. Не знаю, насколько это правда, но он в любом случае был родовитый аристократ. Но тебе хорошо известно о моем туманном прошлом, да и напомнят тебе о нем не раз. К тому же для карфагенских аристократов ты варварка. Поэтому ты должна быть почтительна к ним, хорошо говорить на нашем языке, не отпускать колкостей. Не дай им повода еще больше тебя возненавидеть. Ну а если Танит будет к нам милостива, то после победы мы найдем нужные аргументы для вдумчивого разговора с каждым, кто косо посмотрит на нас.

Жена все понимала, а потому и спорила только для вида. Но Карталона так просто не проведешь — он прекрасно видел, что Рохана все решила, но демонстративно спорит. Ладно, подыграем чуть-чуть, ведь эта комедия может и повеселить. А веселье всегда пригодится. И особенно в тех тяжелых испытаниях, которые только начинаются. Рохану очень интересовала Аришат. Понятно, рассчитывает быстро очаровать и манипулировать в дальнейшем. А это гораздо проще сделать, если заранее узнаешь человека.

— Я давно не видел сестру, да и переписывались мы редко. Но могу дать тебе совет. Конечно, как правило, совету никогда не следуют, а лишь используют в последующем, чтобы обвинить советчика в собственных неудачах, но ты все равно послушай. Аришат родилась и выросла в Карфагене. Этот город полон интригами и политикой. Поэтому не стоит рассчитывать ее перехитрить. Она неплохо ко мне относилась. Думаю, это отношение, скорее всего, сохранилось. Используй его. Поговори о том, как я тосковал. По родине, по ней, по нашему отцу. Она не поверит, но ей будет приятно. Возможно, что и подружитесь, насколько вообще возможна дружба между вами. И помни, что хорошее отношение со стороны аристократов — это твоя защита. Слабая, но защита. И не езди верхом, прошу тебя — для карфагенской аристократки это вульгарность.

Рохана задумалась, а Карталон резко переменил тему:

— Как ты думаешь, твой отец будет верен Карфагену? И не надо делать возмущенное лицо, я знаю, что ты не веришь в верность Индебила своему слову. Понятное дело, что сразу он не изменит. Но римляне могут высадиться в Испании, а командует здесь не Ганнибал. Вдруг Гасдрубалу начнет изменять военное счастье.

— Отец выждет, а потом примет верное, на его взгляд, решение, — выражение лица Роханы несколько смягчилось, и она заговорила без притворства.

— Вот, ты все понимаешь, — Карталон позволил себе довольную усмешку. — А если верное решение окажется неприятным для Карфагена, то старейшины могут обратить свой гневный взор на тебя. В таком случае главным связующим звеном между тобой и Карфагеном будет наша дочь Саламбо. Сколько бы ни злословили обо мне, пока Ганнибал не проиграет, они не посмеют открыто выбросить меня из рядов аристократии. А Саламбо моя дочь. В такой ситуации она станет залогом твоей безопасности. Береги ее. А если станет совсем тяжело, то беги в дом отца Адгербала Гасдрубала. Он — глава торговой партии, и у него достаточно сил, чтобы защитить тебя.

— Что мне нужно сделать, чтобы он достойно принял меня?

Умна жена, задает правильные вопросы. И даже приятное тепло растеклось по телу.

— Ходи к ним в дом. Гасдрубал стар и опытен. Не надо пытаться переиграть его. Просто будь почтительной, прояви уважение. Он это оценит. И подружись с сестрой Адгербала За-Ашт. Я неоднократно говорил тебе об этом. За-Ашт не такая, как Аришат. Если Аришат пытается поддерживать торжественность, то За-Ашт — веселая хохотушка. Ты знаешь, что делать.

— Почему Аришат не сможет защитить нашу дочь и меня?

— Потому что ее муж, хоть и неплохой человек для карфагенянина, не слишком успешен в части должностей. За ним нет той силы, которая стоит за семьей Адгербала. Возможно, в этом еще одна причина сохранившегося неплохого отношения ко мне со стороны сестры.

И еще есть опасность. Наверняка жена будет осторожна. Но она может, во-первых, не понять то, в чем именно проявить осторожность. Во-вторых, поход будет долгим, она устанет. Может и от скуки или от расстройства утратить бдительность. Надо предупредить и об этом.

— Смотри, Рохана, в Карфагене много красивых мужчин. Ты будешь жить в доме моей сестры, но без мужа. Не исключено, что кто-то начнет оказывать тебе знаки внимания…

— Хороший же момент ты выбрал, чтобы начать читать мне морали, — возмутилась жена. Она добавила бы и еще немало резких фраз, но Карталон не был настроен зря тратить время.

— Я не строю из себя ханжу. И не скрываю того, что в походе у нас будет немало женщин. Но дело в другом. У меня много недоброжелателей в Карфагене. И среди потомственных землевладельцев, и среди торговой партии. Кто-то ненавидел моего отца, кого-то оскорбляют слухи о моем происхождении, кто-то хочет ударить по Ганнибалу, кто-то завидует моему положению рядом с покровителем. Причин для ненависти много. И они вполне могут изобразить любовь к тебе лишь для того, чтобы скомпрометировать, а через тебя ударить и по мне. Учти, что в Карфагене строгие обычаи. То, что в Испании кажется невинной шалостью, там раздуют как грех. И могут даже объявить неблагоприятным предзнаменованием для исхода войны.

— И что?

— Все очень просто. Как ты понимаешь, лично мне подобные слухи безразличны вне зависимости от твердости почвы под ними. Но Ганнибал не будет терпеть подобного позора рядом с собой, и мне придется реагировать. Даже если слухи не дойдут до меня, Аришат и ее муж знают, как я должен действовать в подобной ситуации. И они все сделают за меня, можешь не сомневаться. Прости за прямоту, но это правда. Так что мой совет прост — не подставляйся.

Тяжелый был разговор, но Рохана — умная женщина. Она и поняла все, и отблагодарила его той ночью. Какая-нибудь дурочка на ее месте начала бы корчить из себя непонятно что, а эта осознает, что Карталон думает о семье и о будущем. Ну вот и хорошо. Тем больше будет шансов выжить.

Ну и надо отдать должное жене. При расставании она вела себя достойно. Даже слеза получилась у нее, пусть и заметная, но скупая и очень благородная. Смотрелось хорошо, даже недруги не придерутся. Интересно, она воспользовалась какими-нибудь каплями или научилась скорбеть подобным образом самостоятельно? Прощаясь с женой и дочерью, Карталон ощутил какую-то совершенно неожиданную грусть. Увидит ли он их еще когда-нибудь? Только боги могут знать об этом. Но что это с ним самим? Неужели он привязался к кому-либо в этой жизни? Отец говорил, что свобода — это способность избегать привязанностей. И впустить кого-то в свою жизнь — это расстаться со своей свободой. Подобного нельзя допускать. А все-таки хочется увидеть Саламбо и Рохану еще. О Танит, подари этот шанс.

Ну а вскоре после расставания с женщинами войско выступило в поход. Орава, набранная Ганнибалом, огромна. Но никто не может знать о том, какая ее часть дойдет до Италии и сохранит ли при этом хотя бы подобие боеспособности. Долог путь, который предстоит. А в его конце — сражения с самым страшным противником, которого только можно встретить на земле. И который из-за нашего медленного продвижения получил шанс на упреждающий удар. Вполне возможно, что римляне уже где-то неподалеку и готовятся к сражению, в то время как карфагенская армия уже измотана переходом и понесла совершенно неоправданные потери.

А неприятности начались немедленно после форсирования Ибера. Баргусии, жившие на территории, через которую пролегал намеченный путь пунийского войска, взялись за оружие, а затем их примеру последовали и многие другие. Ганнибал был в ярости, ведь планировалось, что мы пройдем через эти земли прямо, не останавливаясь, уподобившись полету стрелы, а на деле теряли драгоценное время на поиски неуловимого противника, действовавшего на коммуникациях, убивавшего фуражиров, грабившего обозы. А объяснение предельно простое, пусть его и нельзя напрямую озвучить Баркиду. Наша жестокость по отношению к олькадам, ваккеям, карпетанам, а затем и к Сагунту привела к тому, что все окрестные народы видят в нас лишь будущих жестоких господ. Господ, отбирающих урожай, заставляющих молодежь отправляться на чужую для них войну, строящих собственные города на лучших землях. И, что немаловажно, сурово карающих за малейшую провинность. Вот и взялись местные жители за оружие, а раз они слабее, то и действуют исподтишка. А мы тратим время на их поиски, погони и мелкие стычки, в то время как в Риме консул Сципион, которому, как докладывают конфиденты, поручена война в Испании, собирает войско и уже готов вторгнуться и задержать нас здесь. Другой консул, Семпроний, готовится к переправе на Сицилию, а затем и в Африку, чтобы поставить Карфаген на край гибели. А мы вынуждены исправлять последствия ранее допущенных ошибок. Вот так, исправляем старые ошибки, а допускаем новые, подчиняя или уничтожая ранее свободные народы.

Что есть свобода? Труды скольких философов заставил прочитать учитель Сосил. И если Ганнибал и Адгербал читали без особого удовольствия, стараясь переключиться на описания битв и военных походов, то Карталона больше интересовали ответы на изначальные вопросы. Отец ведь тоже всегда говорил с ним о вроде бы простых вещах, которые на поверку оказывались ох какими сложными. А после его отъезда из Испании эти греческие философы заменили Карталону отцовские наставления. Занимательно было читать этих греков. Каждый из них писал о свободе. И каждый описывал ее по-своему, так, как видел он. Нередко эти описания противоречили друг другу, а читавший их карфагенский юноша, оторвавшись от текста, смотрел вдаль и размышлял о своем представлении, о том, чем является свобода лично для него. А для этих иберов что есть свобода? Они сражаются за возможность подчиняться своим темным вождям, которые зачастую даже не знают о том, что находится за пределами нескольких окрестных деревень, за грубых шаманов, за примитивных богов. Но это их боги. И эти иберы сами выбирают себе вождей. Может быть, именно в этом и заключается для них свобода. И если мы сражаемся с Римом, то зачем нам отбирать подобную свободу у других народов? Или гегемония, за которую на самом деле сцепились Карфаген и Рим, не подразумевает такой свободы? В мире гегемона не может быть других богов кроме богов гегемона. И чиновник, присланный из столицы, не терпит рядом с собой племенных вождей. Но что принесет такая гегемония покоренным народам? Ничего, кроме ожесточения. Оно будет копиться неслышно, незаметно, но в какой-то момент вырвется наружу огромной волной. И горе тому, кто окажется на пути такой волны.

Тем не менее победа над иберами была одержана, и эти земли объявлены частью карфагенской державы. Дорогой ценой это далось. И победителям, и побежденным. Память о многих убитых и казненных будет жить в местных деревнях и станет лучшей римской агитацией. Но и пунийское войско потеряло немало людей. Кто погиб в боях, а кто и просто дезертировал в ночи, дабы вернуться к своей мирной жизни. И как обвинить дезертиров, когда все понимают, что самые страшные испытания еще впереди. Вдобавок пришлось оставить здесь немалый отряд. Более десяти тысяч человек вручил Ганнибал юному Ганнону, только недавно прибывшему из Карфагена. Вот и очередная ошибка. Юноша очень молод и еще не изжил традиционную карфагенскую спесивость — не пойдут за ним воины, если высадятся в Испании римляне. Останется ему надеться на помощь Гасдрубала Баркида, а тот засел в Новом Карфагене и может не успеть с подмогой. Воины же эти очень пригодились бы в Италии.

А у Пиренеев новая напасть. Более трех тысяч испанских наемников отказались переходить горы. И во главе у них Алорк, так щедро вознагражденный Ганнибалом в Сагунте. Наемники боятся идти в далекую страну. Сказываются последствия одного из состоявшихся военных советов. Ошибкой было говорить там жесткие слова, как ошибкой было считать, что все сказанное на совете останется тайной. И опять проклятый предатель Мономах спровоцировал эти ошибки.

— Путь в Италию долог и труден, — убеждал собравшихся Ганнибал Мономах. — Не под силу совершить это и одному человеку. А уж верить, что всю эту дорогу осилит войско, вынужденное тащить за собой обоз, управляться с лошадьми и слонами, это просто за гранью здравомыслия. Для войны с Римом нужна огромная армия, но как ее кормить на этом пути? Я даже не говорю о том, что надо добывать одежду, менять портящееся и негодное оружие. Просто еда. Кто сможет мне объяснить, как мы будет добывать еду даже для пятидесяти тысяч человек, если эти земли, через которые предстоит идти, населяют многочисленные и воинственные племена? Чтобы дойти до Италии, мы должны будем приучить воинов питаться мертвечиной. Дойдет половина войска, фактически съев вторую!

Вот тут и ошибся Ганнибал.

— Ты верно говоришь, Мономах. Путь в Италию труден. Но даже если придется пойти на такой шаг, который ты столь красочно описал, я не остановлюсь ни на мгновение. И если не будет иного выхода, я последую твоему совету.

В результате сказанные слова в чудовищно измененном виде стали достоянием гласности. И еще до выступления пришли донесения от конфидентов, что римляне вовсю распространяют слухи о том, что Баркид приучает свою армию есть человечину и даже сам питается только ею. И все в Италии в ужасе от подобных вестей. Как прикажете искать союзников в такой ситуации? Надо избегать подобных заявлений, которые враги могут без особенных усилий использовать в собственной пропаганде. А еще одним тревожным симптомом будущих проблем стало то, что Ганнибал сейчас гораздо хуже владеет собой, нежели раньше.

Если во времена борьбы с Красавчиком за первенство в Испании Ганнибал стремился как можно чаще находиться среди воинов, то теперь, ведя их в Италию, он как будто дистанцировался от войска. Баркид ограничил свой круг повседневных контактов лишь ближайшими советниками. Нет, он, безусловно, обращался к армии, но делал это скорее для проформы. В его словах и поступках начал проскальзывать необъяснимый ранее снобизм, вследствие чего Карталон вынужден был задуматься. Конечно, статуи воздвигали и для неудачливых лидеров, и для негодных полководцев, но не рано ли Ганнибал посчитал свое первенство неоспоримым? Пока мы сражаемся с Римом, мало кто покусится на его право лидера — никто не захочет взваливать на себя подобную ношу. Но стоит нам оступиться, как претенденты на командование соберутся вокруг, как стая гиен, и будут рвать друг друга на части, но больше всего нас. И нельзя давать им шанс, отдалясь от тех, от кого зависит наше будущее — от воинов. Карталон старался обходить лагерь, разговаривать с солдатами, узнавать, что их тревожит, но вскоре начал ловить на себе косые взгляды полководца. Тому не нравилось поведение давнего соратника, но пока Ганнибал молчал. Взрыв произошел неожиданно. После тяжелого дня, наполненного долгой и бессмысленной скачкой, Карталон подсел к костру наемников и, перекусив с ними, присоединил свой голос к нестройному хору, напевавшему песню о доме. Беспокойные люди, составлявшие войско, будут тяготиться мирной жизнью: они не умеют ее устраивать. Но в таком тяжелом походе дом представляется блаженством. Конечно, между представлениями и реальностью на самом деле нет ни малейшей связи, но в умах наемников она крепче корабельных канатов. Поэтому надо им подыграть. Тем более им польстит, что карфагенский аристократ подхватывает нехитрый мотив, да еще и на их языке.

Как назло, рядом ошивался Адгербал. Скорее всего, у него и задней мысли не было. Но он решил, что Карталон потерял веру в себя и в их цель, сдался и хочет домой, как и грубые наемники, их окружающие. И этот глупец потащил его прямо к Ганнибалу, надеясь, что тот вразумит старого товарища. Получилось же ровно то, что и должно было получиться. Уставший и раздраженный Баркид нашел, на ком выместить свое негодование. К тому же он наверняка пришел к выводу, что Карталон завоевывает популярность у войска, надеясь в будущем перехватить командование. Какая нелепость! Где он мог бы командовать? Никакое правительство Карфагена его бы не утвердило. А пытаться отделиться в Испании бессмысленно — не будет у него никогда твердой поддержки иберов. Но, видимо, есть у Ганнибала потаенная мысль о том, что норовят его подставить друзья. А, возможно, и растет желание со временем избавиться от них, вот и формирует недовольство. Так или иначе Баркид орал, а затем перешел к нравоучениям, что еще хуже. Напоминал о долге и достоинстве карфагенского аристократа, о том образе мыслей, который в нас формирует родина. О да, в Карталоне она многое сформировала, тут не поспорить. А Адгербал потом явно чувствовал себя виноватым и искал шанса поговорить.

Но не поймут они того, за что бьется Карталон. Эта армия жаждет наживы, побаивается командиров, но она не столь крепка, как кажется. И нужно быть ближе к солдатам, даже иногда нарушая дистанцию, если мы хотим иметь шанс на победу. Шанс… Какое робкое и осторожное слово. И какое летучее. Вот только был шанс, и вот его нет, он утерян. Ты бросился вперед чуть раньше или чуть промедлил, и все — ты поспешил или опоздал. И если не готовиться заранее, не формировать самые благоприятные основания для реализации своего шанса, он будет упущен, как будто никогда и не существовал.

Вот и отказ наемников переходить через Пиренеи стал следствием наших ошибок. Воины видят, как мы властвуем на их родине, видят яростное сопротивление, знают о тяжелом пути и необходимости сражаться с римлянами. Они видят, что командный состав отрывается от армии с каждым днем пути. И они задают себе вопрос: а за что они сражаются? И даже если они победят, не отберут ли алчные карфагеняне деньги, заработанные кровью и потом наемников? Да, у одного человека это гроши. Но у десятков тысяч… А если будут трудности, то не бросят ли их карфагенские полководцы? Такое уже бывало и не раз. И пусть массу воинства составляют необразованные иберы и ливийцы, но в преданиях пунийское вероломство укоренилось. А эти простые люди верят своим преданиям. Да еще они напуганы слухами о том, что им придется есть мясо своих товарищей, поскольку нет иного способа добраться до Италии. Вот где играют против нас неосторожные слова, брошенные на совете.

Поначалу Ганнибал пытался уговорить мятежных воинов следовать-таки за ним. Он взывал к их чести, соблазнял богатыми трофеями, пугал жестокими карами. Ничего не действовало. Карталон вспомнил сказания о странствиях Александра Македонского. В далекой Индии и его воины отказались следовать за ним, македонское ядро огромной армии, составленной к тому моменту из представителей десятков племен, потребовало повернуть обратно. И точно так же взывал македонский полководец, но не смог заставить их идти вперед. Говорили, что он затем нарочно повел их через пески Гедросии, надеясь в отместку уморить жарой и жаждой, в чем немало преуспел. Но эти воины уже были победителями, они стяжали славу и достаточно награбили. Они постарели, а с возрастом приключения уже не горячат кровь, как в юности. Здесь же солдаты готовы разбежаться по домам еще до начала настоящей войны. Что же будет потом?

Отчаявшись добиться своего уговорами, Баркид созвал военный совет и сгоряча предложил раздавить мятежников слонами. Такое предложение пришлось по вкусу воинам и тем, кто любит риск — Махарбалу, Магону Баркиду и племяннику командующего Ганнону. Мономах и Самнит отмолчались. И Карталон понял, что опять надо выступать против генеральной линии самому.

— Ты можешь, безусловно, уничтожить горстку бунтовщиков, — осторожно начал он. — Думаю, что открыто никто в войске тебе не возразит…

— Ты опять начал издалека, — прервал Карталона Ганнибал. — Но явно подводишь к тому, что сейчас ты скажешь: «Но», а затем все по привычке переиграешь. Говори уже, о чем думаешь.

Однако какое раздражение у Баркида вызывают советы, идущие вразрез с его собственным мнением, пусть и сформированным впопыхах. Так мы многого не добьемся. Нужны хоть какие-то успехи, чтобы смягчить нрав Ганнибала. Ну а пока придется продолжать.

— Многие воины боятся. Если три тысячи возражают открыто, то значит, тысяч десять мысленно на их стороне. И многие еще колеблются. Уничтожив высказавшихся открыто, ты устрашишь остальных, но они затаятся и могут предать в самый неожиданный момент. Вспомни, неужели редки были в истории Республики случаи, когда воины сами убивали собственных полководцев?

— Трус! — закричал в бешенстве Махарбал. — Ты рассуждаешь как ибер, как галл, но не как карфагенянин.

Он мог бы еще многое сказать, но Ганнибал остановил ветерана жестом руки. Лицо Баркида было спокойно, но глаза метали молнии.

— Что ты предлагаешь?

Карталон мысленно несколько раз вздохнул. Ну вот и очередной момент истины. Проверка. Если он скажет все уверенно, а потом и обеспечит успешный результат, то еще некоторое время его месту рядом с Ганнибалом мало что сможет угрожать. До следующей проверки. Эх, отец. Это ли ты подразумевал, когда призывал держаться за место на вершине?

— Отпустить их. Пусть идут домой. И не пытаться преследовать втихую — об этом все равно узнают. И надо отпустить тех, кто тяготится службой. Надо сделать вид, что так мы укрепляем их верность. Пусть служат нам в Испании.

В палатке поднялся гулкий ропот. Все армейское руководство выступило против. Лишь Адгербал поддержал. Но как-то неуверенно. Чувствуется, что сердцем он в противоположном лагере, но хочет загладить эпизод с песней, а потому и поддерживает. Ганнибал молчал. Пауза длилась все дольше и дольше. Собравшиеся уже ожидали взрыва, когда Баркид спокойно вымолвил:

— Хорошо. Ты глубоко смотришь. А скоро мы поймем, под верным ли углом. Вот ты и отберешь тех, кто тяготится. И смотри, чтобы нам было с кем идти дальше. Мы должны выступить как можно скорее.

Вот тут и пригодились сидения у костров. Карталон хорошо представлял себе и зачинщиков мятежа, и тех, кто им сочувствует. Он при помощи своих доверенных охранников довольно быстро отобрал сомневающихся и предложил им уйти. Те с радостью согласились. Накопленные ошибки давали о себе знать. Всего набралось около десяти тысяч человек. Ганнибал на прощание произнес чувственную речь и призвал уходящих верно служить Карфагену в Испании. Беглецы с преувеличенным энтузиазмом обещали поддерживать пунийское могущество на полуострове, чему Карталон нисколько не поверил. Но дело было сделано — войско двинулось дальше. Оно перевалило через Пиренеи и вступило в Галлию.