Первая борьба за МИР. Книга вторая

Эх, Фабий… Вместе воевали в Сицилии, вместе вели политическую борьбу со Сципионами. Именно в интересах Фабия обеспечивал Марцелл назначение триумвиров, распределявших землю, чтобы именно клиенты Фабиев получали наделы. А все равно приходится бороться между собой. И борьба эта будет только усиливаться и ужесточаться. Столько раз спасали жизнь друг другу на войне, что должны были бы стать вечными друзьями, но нет. Политика сильнее войны. Она разъединяет, ожесточает, ссорит. Проклятое занятие.

Сын молчал и не нарушал раздумья отца. Вот оно, римское воспитание. Ладно, пусть молчит, теперь самому Марцеллу подумать надо. И не в том дело, чтобы систематизировать мысли, в этом плане день уже удался. Тренировки и размышления — что еще нужно крепкому, не старому еще мужчине пятидесяти двух лет? Сейчас, после всего сказанного, навалилось прошлое, которого, хвала богам, было немало. Богатое прошлое — завидный политический капитал. Но это еще и воспоминания, которые давят. И чем больше проходит времени, тем больше давит груз прошлого. Эх, если бы удавалось забывать что-либо по собственному разумению. Но даже богам это недоступно. Убил Аполлон Гиацинта, но не мог забыть, вот и сделал цветком, глядя на который вспоминает смертного друга. Красивый миф. Но он отображает опасности, которые таит в себе человеческая память. Стоит сохранить в ней что-то излишнее, и оно в любой момент может появиться и убить тебя самого. Нет, надо специально ожесточать свое сердце, например, беспощадностью к врагам, тогда и призраки прошлого не проявятся.

Конец раздумьям положил вестник, который во весь опор мчался в сторону Марцелла. Парень настолько запыхался, что охрана даже вынуждена была его остановить — не замыслил ли он недоброе, а за вестника лишь выдает себя случайно. Но не оказалось ничего необычного, лишь вечный короб для послания. Вчитавшись в присланную весть, Марцелл отбросил все мрачные мысли, внезапно обуявшие его в тот день, и крикнул сыну:

— Срочно в город, к Фабию!

— Конечно, отец!

Уже в бешеной скачке Марцелл мысленно похвалил отпрыска. Наверняка ведь сгорает от нетерпения, но не позволил себе задержать главу семьи расспросами. Скорее в скачку, а там, если будет что-то, чем необходимо поделиться, отец его ознакомит. Настоящее римское воспитание, одним словом.

А письмо очень интересное. Проклятый карфагенский звереныш Ганнибал форсировал реку с варварским названием Ибер. Он уже вышел с территории, подвластной Карфагену, и движется на север. И сегодня, спешно принеся жертвы, консул Сципион уже направился в Остию. Ах, жаль, что не забыл этот патриций испросить воли богов. И наверняка ведь получил благоприятную. Не допустил ошибки. Возможно, узнал еще вчера, но придержал информацию, а то, глядишь, Фабий нашел бы повод и еще один легион у него отобрать, и заставить набирать новый. Потому что понимает Сципион природу такого неожиданного галльского восстания. Никогда бы не подумали бойи и инсумбры самостоятельно бунтовать — дождались бы Ганнибала. У них не так много воинов сейчас. Многих настиг меч солдат Марцелла, значительное количество продали в рабство. Имеющимися силами они бы не поднялись. Могли бы присоединиться к карфагенянам, если те доберутся до Италии. Поэтому хитрость Фабия очень удачна. Ограниченный мятеж. Но выступление политического противника отложено. Все понимает Сципион, да только озвучить претензии никогда не сможет — доказательств-то нет. Но потому и вышел почти тайком — опасается препятствий. Ну да ладно, все равно этому надменному патрицию не улыбнется Фортуна. Она будет на стороне Марцелла. Главное — не упустить ее.

С удовольствием подставляя лицо встречному ветру, Марцелл продолжал размышлять. Конечно, надо продолжать держаться Фабия. Он очень силен и влиятелен. А уже во время войны искать возможности привлечь дополнительный ресурс уже для своей семьи и клиентов. Вот тогда можно будет сыграть в самостоятельную игру. А до тех пор надо опасаться не только Сципионов, но и плебейских выскочек вроде Гая Фламиния. Сам Марцелл, как и его предки, действовал поступательно, не пытался достичь всего и сразу. Они последовательно занимали магистратуры, всячески демонстрируя преданность Республике и староримским добродетелям. Поэтому они заслужили уважение и со временем были введены патрициями в соответствующие политические группы. Как ни относись негативно к патрицианским семьям, а за ними влияние, за ними история, за ними политический ресурс. И то, что Марцелл принят у Фабия, является очень важным для него человеком, говорит о многом. Это не связано лишь с народным восхищением. Восхищение придет и уйдет, оно даже померкнет, если просто не будет поводов напоминать о себе. Но место в партии так просто уже не потеряется. Так и надо идти, пусть этот путь и долог.

Фламиний же из новых людей. Они хотят всего и сразу. Если должность, то консульская. Если закон, так непременно направленный против элиты. Безусловно, это нравится плебеям, особенно черни, но подобная любовь преходяща. Даже одержанная Фламинием победа над галлами уже подзабыта, пусть Марцелл и Гней Корнелий Сципион лишь довели до конца дело, фактически сделанное выскочкой. Народ не волнуют такие мелочи. Так что стоит Фламинию оступиться, как его недавние почитатели сами и накинутся на него. Но пока он опасен. Как для патрициев, так и для тех плебеев, которые, если верить лозунгам, кидаемым им черни, оторвались от народа. Подлый демагог. Умудрился в число обвиняемых включить и самого Марцелла. Пусть потом не обижается, что Марк Клавдий не подаст ему руки.

* * *

Солнце медленно поднималось над Сиракузами, но жарило уже немилосердно. Гиерон II обвел покрасневшими от недостатка сна глазами огромный городской порт и повернулся, чтобы покинуть стены Ахрадины. Не в его возрасте опалять себя гневом Гелиоса. Пусть сейчас и весна, но она в этот раз очень жаркая, и многие дни уже под стать лету. Поэтому надо удалиться в затененные залы дворца, где неплохо было бы и подремать. В последние годы сон приходит далеко не каждой ночью, поэтому необходимо пользоваться каждой возможностью отправиться в царство Морфея. К сожалению, эта весна не позволяет отдохнуть днем, а когда тебе уже почти девяносто лет, невозможно трудиться как в молодости, пусть твой ум еще и достаточно остер. Но, увы. Амбициозная молодежь Рима и Карфагена вынуждает его и в старческом возрасте принимать активное участие в делах. Вот и сегодня соберется царский совет, который должен обсудить последние новости и выработать предложения своему повелителю, дабы он мог принять ответственное и мудрое решение, направленное на благо родного государства.

Сегодня совет вновь будет много говорить, утомляя своего царственного господина, но большинство участников совещания мыслят только сегодняшним днем, они не могут смотреть в глубь времен, не в состоянии оценить все то, что видел сам Гиерон. В конце концов, большинство его давних соратников уже мертвы либо выжили из ума, а потому доживают свой век на попечении родственников и не могут быть приглашены для участия в совете. Молодежь же ориентируется на Гелона, сына и в последние годы соправителя Гиерона II, который, к сожалению, излишне порывист и трепетен. Это неудивительно для молодого человека, но совершенно непозволительно для того, кто ответственен за государство.

А, ну вот они все уже и собрались. Стоят, ожидают царя. Никто не осмеливается сесть, потому что правитель Сиракуз известен крутым нравом и строгостью в части соблюдения этикета. Гиены, наверняка ждут, когда он наконец умрет и их повелитель Гелон станет полновластным повелителем. Ох, куда может привести их собственное честолюбие! Андранодор и Зоипп уже вовсю, как доносят, агитируют за карфагенян. Значит, и Гелону они вливают этот яд в уши. Если бы они видели то, что видел Гиерон, они бы даже не обмолвились о перемене союзника. Рим непобедим, как эти молодые идиоты не понимают очевидного? Рим разбил Пирра, разбил карфагенян. Небольшое римское войско одержало победу и над армией самих Сиракуз, после чего римское правительство проявило милость и позволило заключить с ними союз. Победят они и Ганнибала, как бы талантлив он ни был. Мало ли таких талантов было у карфагенян в предыдущей войне. Ну и вот их уже нет, а Рим стал только сильнее. Но как внушить этим глупцам то, что из ныне живущих знаешь только ты? Для них ты лишь зажившийся на свете старик, который все никак не уймется и не даст им править самостоятельно. И не избавишься от них так просто. Гелон — сын, Андранодор и Зоипп — мужья дочерей Гиерона. Ладно, послушаем, с чем они выступят на этот раз.

— Отец, пришли вести из Иберии. Ганнибал выступил на север и уже форсировал Ибер. Сейчас он подчиняет ранее неподконтрольные Карфагену иберийские племена и собирается двигаться дальше. Его очевидная цель — Италия. Мы должны реагировать на подобное, в противном случае можем оказаться врагами и тех и других, — начал обсуждение Гелон.

— Реагировать мы, безусловно, будем. Но остается вопрос, каким образом. Прошу высказываться благородных участников совета. — Гиерон II и так знал, о чем будет говорить каждый из присутствующих. Но ответственный властитель обязан дать каждому возможность озвучить его позицию, даже если не собирается принимать ее во внимание.

— Ну вот и настало наше время. Римляне и карфагеняне сцепились в новой смертельной схватке, как будто предыдущей им мало было. Теперь они точно поведут войну на уничтожение. Так что и мы сможем чего перехватить, — как всегда, напористо повел разговор Андранодор.

— Интересно, и в чем же наше время, по-твоему, заключается? — ехидно поинтересовался вечный оппонент Андранодора Фрасон, известный своим благоговением перед Римом.

— Ну это же очевидно. Мы должны дождаться проявления таланта Ганнибала. И если он не позволит римлянам себя разбить, то нам следует заключить союз с Карфагеном, — не унимался Андранодор.

— Интересное предложение. И зачем же нам этот союз? В прошлую войну Сиракузы, наоборот, выиграли тем, что приняли сторону Рима, — немедленно ответствовал Фрасон.

Начиналась перепалка. Вот так всегда и происходит, когда собираются непримиримые оппоненты. Почему-то принято восхвалять мудрость древних. Но древние всегда настаивали на том, чтобы в совете были представлены все возможные точки зрения. Сколько Гиерон себя ни помнил, подобная полярность мнений никогда не позволяла достичь приемлемых результатов. Здоровая дискуссия нужна и крайне важна. Нередко происходит так, что лучшее решение не соответствует ни одной из изначально заявленных позиций, но в ходе обсуждения фокус внимания смещается и вырабатывается то решение, которое потом оказывается наилучшим. Но подобное возможно лишь тогда, когда собрались единомышленники, которые смотрят на ситуацию под несколько разными углами. Если же взгляды диаметрально противоположны, то это балаган, а не дискуссия. Лишь в театре могут изображать дело так, как будто в совете побеждает тот, кто кричит громче. На самом деле в конечном итоге возобладает то мнение, которого придерживается царь. Горе той стране, царь которой не имеет своего мнения. Мнение же Гиерона давно и хорошо известно — необходимо придерживаться союза с Римом. Почему же так неистовствует Андранодор? Почему поддерживает его Зоипп? Ответ прост и даже очевиден. Они знают, что Гелон сомневается в Риме, не доверяет ему, вот и хотят продемонстрировать свое рвение. Гиерон стар. Не сегодня-завтра Харон повезет его душу через Стикс. И вот тогда надо быть рядом с Гелоном. Но как объяснить этим глупцам, что они не видят дальше собственного носа? Что Карфаген вновь проиграет. И важно быть на стороне победителя. Пусть и без возможных богатых трофеев, но живыми. И Сиракузы будут целы. Вот только сегодня осматривал порт со стены крепости. Каким оживлением он полон. Как легко дышится здесь. Но стоит выступить против Рима, и все пропало. Римляне не простят. Они предадут огню Сиракузы и не пощадят никого в городе. Они хуже варваров — грубые и алчные. Сокровищница сиракузских царей привлечет их, ради нее они матери родной не пощадят, не то что каких-то греков.

А перепалка меж тем продолжалась. Сановные участники перешли уже к перечислению красочных эпитетов, характеризующих качества друг друга. Вот это, наверное, и есть старость, казалось Гиерону. Ты вроде бы не просто жив, но вполне успешно царствуешь. А прямо у тебя под носом члены царского совета устраивают отвратительную перебранку и того гляди вцепятся друг другу в горло. Интересно, если он проживет еще пару лет, увидит ли он драку во время совета? Впору попросить римлян прислать несколько гладиаторов. Они, по крайней мере, сильные и ловкие люди, развлекут его получше этих ничтожеств. Но до чего же противно смотреть на них. Попробовали бы советники Дионисия Старшего хотя бы обронить грубое слово в присутствии царя, а тут соревнуются в площадной брани едва ли не с удовольствием. Верно говорят философы, мир катится к упадку. Вот и Аристотель писал об этом. Эх… Аристотель учил самого Александра. Где же наши Александры! Нет никаких сил слушать эту перепалку. А стоит ее прервать, так будут распускать слухи, что царь уже настолько стар, что не может присутствовать в совете. И родной сын поддержит эту ложь.

Гиерон поднялся и махнул рукой, чтобы спорщики наконец смолкли. Невзирая на свою ярость, Андранодор и Фрасон немедленно повиновались и с несколько виноватым видом поклонились. Царь вновь взмахнул рукой, приказывая всем удалиться, а сам вышел на террасу, надежно прикрытую от палящих солнечных лучей. Немедленно прибежали рабы с удобным креслом, которое особенно любил Гиерон II. Один из слуг при помощи опахала начал создавать приятный ветерок. Вот сейчас бы и вздремнуть, а не идет сон. Что же будет с городом, с государством, что себе думает Гелон? А вот, кстати, и он. Не ушел, как остальные, делает вид, что его отцовский приказ не касается. Наглец. Да, он соправитель, но все решения по-прежнему принимает сам Гиерон. Нельзя вести себя так, как будто они равны. Не может быть в Сиракузах двух царей. И соправителем-то назначил сына престарелый царь лишь потому, что уступил мольбам своих дочерей. А они не женщины, они просто Эринии — и мертвого доведут до белого каления. Не стоило их слушать, но сделанного не воротишь. Теперь же придется слушать сына, что он там опять надумал.

— Отец, — начал Гелон. — Я прошу тебя не гневаться. Но подумай, какой это шанс для нашего государства.

— Ну, конечно, шанс. Шанс сгинуть — это, наверное, ты хочешь сказать?

— Ни в коем случае. Сицилия — это мост между Африкой и Италией. Рим и Карфаген вновь схватятся за нее. Не чувствуя себя твердо на Сицилии, Рим не сможет атаковать Карфаген. Но и пунийцы не смогут двинуться в Италию в обход Сицилии — все морские пути контролируют местные флоты. Даже если Ганнибал вторгнется в Италию с севера, ему нужны подкрепления. А получить их он может только через наш благословенный остров. И мы можем стать теми, кто будет решать, чей же жребий опустится к Аиду.

— Ты прав. Мы можем решать это. Не если только попробуем решить, то к Аиду опустится наш жребий.

— Но почему? Пунийцы и римляне вцепились друг другу в глотки, как бешеные псы. Они не успокоятся, пока кто-то из них не испустит дух. Они очень сильны, а потому появляется шанс у тех, кто слабее, у тех, кто выберет подходящий момент для вступления в схватку.

— Мы уже в нее вступили. Мы ведь связаны с Римом союзным договором, а потому будем на его стороне. Надо помогать римлянам, чтобы они давили карфагенян, а у тех не было возможности высадиться на Сицилии.

— Но в прошлой войне ты изменил Карфагену и перешел на сторону Рима, — не удержался от подначки Гелон.

— Вот именно. Ты не видел со всей ясностью того, что довелось лицезреть мне. Эти картины до сих пор перед моим мысленным взором, как будто бы все произошло только вчера. Небольшой римский отряд наголову разбил наших отборных наемников. Римляне впервые погрузили весла в воду и уничтожили флот признанных мореходов карфагенян, которые ведут флотоводческие традиции еще со времен расцвета Тира и Сидона. Рим непобедим. И наше счастье заключалось в том, что они благосклонно приняли наш переход в их стан. Изменять римлянам нельзя. Рим не простит. Он будет вести войну со всей жестокостью и уничтожит Сиракузы.

— Риму придется воевать с Карфагеном, отец. У него не будет достаточно солдат и кораблей. Сиракузы неприступны.

— Нет-нет. Рим найдет способ победить и здесь. К тому же если ты думаешь, что карфагеняне забыли мое предательство, то горе мне, ведь я вырастил слабоумного сына. Даже если бы я предположил, что пунийцы победят, то следующим придет и наш черед. Они коварны настолько, что все греки и македонцы вместе взятые — дети по сравнению с ними. Рим же будет держать свое слово.

— Перед тобой — да. Но мне Рим слова не давал. Возможно, римляне согласятся на переход короны ко мне. Но вот уже в правах своего сына и твоего внука Гиеронима я не уверен. Они могут даровать ему право жить в Риме, но не править Сиракузами, которые станут одной из их провинций.

— В самом худшем случае это все равно лучше, чем быть уничтоженными одной из великих держав, если мы изменим своему слову.

— Но мы могли бы затребовать от карфагенян власть над всей Сицилией. И тогда у нас будет достаточно сил, чтобы противостоять даже столь могучему сопернику. Пока Карфаген восстановит силы после войны, мы консолидируем остров под своей властью. Слава Дионисия Старшего померкнет, и пунийцы не рискнут сунуться сюда.

— Тебя обуяла гордыня, сын. Я вижу, что уговоры на тебя не действуют. Так что слушай мой приказ — царский и отцовский одновременно. Готовить письмо в Рим. Запросим, какая помощь им нужна. И заодно отправь туда продовольствия. А то вдруг Ганнибал вторгнется в Италию. Также приказ капитанам кораблей. Усилить патрулирование у берегов. Чует мое сердце, скоро здесь объявятся разведывательные корабли из Карфагена. Атаковать они, конечно, будут западный берег, где еще жива память об их управлении. Но разведчики могут оказаться и здесь. Обязательно брать живых пленных для допроса. И все новости немедленно мне. А теперь уходи.

Покидая террасу, Гелон не мог скрыть разочарования. Эх сын, думал Гиерон II. Как жажда власти и славы слились в тебе. Они затмевают взор. Лучше бы римляне поскорее победили. И тогда избавили бы престарелого царя от тяжкого выбора…

Переправа

через Родан

Карталон стоял на берегу огромной реки и испытывал восхищение, смешанное с удивлением. Это сочетание чувств даже вытеснило раздумья о воющей на противоположной берегу толпе галлов, настроенных явно недружелюбно по отношению к карфагенянам. Родан превосходил по своим размерам и скорости течения все реки, ранее встречавшиеся сыну Гисгона. Несомненно, любое море, за исключением нескольких небольших соленых водоемов, раскинувшихся далеко на востоке, больше этой реки, но когда такая масса воды течет в одном направлении, да еще и с неумолимо высокой скоростью, это внушает чувство, близкое к почтению. И никакое варварское племя не сможет выглядеть более величественно, нежели такая река. Тем более что уже многие месяцы тяжелые думы отягощали карфагенского аристократа. Что такое на фоне его смятения какие-то очередные враги, особенно если впереди противник совершенно иного масштаба. А вот огромное количество текущей воды, наоборот, успокаивает, позволяет собраться с мыслями и даже где-то отринуть тревоги, стиснувшие сердце. Родан течет, невозмутимо взирая на всю происходящую вокруг него людскую круговерть. Придут и уйдут карфагеняне, сменятся эпохи, совсем другие народы могут заселить эту местность, а великая река будет все нести и нести свои воды к морю. Так было, и так будет. Как будто здесь конец всех путей.

Впрочем, хочется надеяться, что нам до конца всех путей еще далеко. Правда, как говорится, на богов можно надеяться, но и самому не следует зевать. Так что необходимо задуматься о том, как устранить эти препятствия на пути карфагенского войска. А множественное число применяется в данном случае к препятствиям, потому что природная преграда дополняется врагами, ожидающими, когда пунийские наемники войдут в воду и окажутся беззащитными перед мощным и одномоментным варварским ударом. Совсем не улыбается перспектива утратить воинскую выучку и уподобиться карпетанам у Тага. К тому же совершенно немыслимо переправлять слонов, когда на другом берегу враг. Так мы потеряем едва ли не ключевое оружие, которое традиционно использовала карфагенская армия. Впрочем, в предыдущей войне с римлянами слоны не слишком нам помогли. Под Панормом Республика не просто проиграла битву, но и потеряла сто двадцать боевых слонов. Но выбирать не приходится — мы собираемся воевать на территории врага, а потому должны использовать любой шанс, пытаться обернуть его в свою пользу. А сейчас надо придумать, как перейти эту проклятую реку и не потерять все. А потерь, невзирая на подготовку к походу, у нас немало.

Сколько времени было потрачено на зимнюю подготовку к переходу в Италию! Казалось, нельзя было подготовиться лучше, но ведь понимаешь — стоит затем встретиться с преградой, как сразу кольнет мысль: ну неужели нельзя было это предусмотреть? Хотя подобное чувство свойственно всякому, кто размышляет. Если ты вдумчиво прорабатываешь варианты будущих действий, то всегда стараешься предусмотреть максимум действий противника, предугадать собственные ошибки. И когда что-либо идет не по плану, досадливо кривишься — ну оно же на поверхности было, почему не учел? Кто не знает этого чувства, тот никогда не размышлял по-настоящему. Вот и сейчас думаешь, ну почему заранее не предусмотрели, что не просто Родан столь велик, но кроме того, что именно в момент переправы путь преградит враг?

А ведь подготовка действительно была близка к образцовой. Убедили галльское посольство в том, что бунтовать против римского владычества рано — надо дождаться прихода Ганнибала. В противном случае это будут только лишние жертвы, которые немало порадуют римлян. Вроде бы согласились послы, отбыли к себе. И зимой тоже. Распустили опытных воинов по домам. Пусть отдохнут, промотают денежки. Ну а ближе к весне все сойдется: жажда наживы, надоедливые домашние, опасения репрессий со стороны карфагенских властей, если не вернешься под знамена Баркида. Это и молодежь позволило привлечь. Да и с теми, кто оставался в армии, немало полезных занятий за зиму провели — они стали хотя бы подобием солдат. Хотя бы не разбегутся в первом же бою, а рядом с опытными наемниками и сражаться будут неплохо. Там потом и сами опыта наберутся. Но и кроме непосредственно пополнения армии шла подготовка. Состряпали вдвоем с Адгербалом письмо к его отцу в Карфаген. Надо вторгнуться в Сицилию. Карталон не питал иллюзий, что пунийцы смогут закрепиться на острове, если на их сторону не склонятся Сиракузы, на что надежды, конечно, нет. Зато получится сковать римские силы. И в Африку будет вторгнуться сложнее, и не кинут римляне все, что имеют, против Ганнибала.

Гасдрубал Баркид оставался командующим в Испании. Ему тоже нужна армия для обороны от римлян, да и от восстаний местных племен также — вдруг какие-нибудь карпетаны попробуют взбрыкнуть, рассчитывая на то, что лучшие воины уйдут с Ганнибалом. Пусть Гасдрубал хотя бы количеством берет. Ему в армию набрали иберийцев с юга полуострова. Они давно живут под властью Карфагена, а потому навряд ли поддержат римлян. Ну и из Африки ему завезли воинов. Если будут мятежи, то подавлять их надо силами чужеземцев. Поэтому и иберов, набранных с земель ближе к Иберу, направили в Карфаген. Там тоже нельзя исключать бунтов. Да и в случае чего заложники понадобятся. Командуют чужеземными контингентами и в Африке, и в Испании сыновья старейшин. Вожди побоятся бунтовать, если будут знать, что их родная кровь ответит за неповиновение. Еще и неплохой флот построили для Гасдрубала Баркида. Он, конечно, смешной на фоне огромных флотилий, сражавшихся в прошлой войне с Римом, но для обороны побережья сгодится. Тем более что вся эта армия должна постоянно тренироваться и поддерживаться в состоянии готовности к отражению римской атаки.

И сейчас вся подготовка может пойти насмарку. Мы так долго тащились до Пиренеев, потом по Галлии, теперь теряем драгоценное время у Родана. Время же течет неумолимо. Оно приближает нас к зиме. И чем ближе к зиме, тем больше людей мы потеряем в этих Альпах, до которых еще не один день пути. И сколько потом пробираться через эти горы. Если уж многократно обработанные племена иберов и галлов встретили нас совсем недружелюбно, то ожидать теплого приема от совершенно диких племен горцев не приходится. Не ровен час, мы все там останемся. И вспомнят о нас будущие поколения только то, что жили такие безумцы, взялись за дело не по плечу да сгинули, даже не начав его. Хороший будет пример для нравоучений, аудиторией для которых станет излишне восторженная молодежь.