Этногенез русского человека

Почему сокрушительный? Потому что матриархат весь построен на близкородственных связях. Род вокруг старшей матери — это и есть совокупность близких родственников. Мужчины, приходящие в дом женщины, часто являются её братьями или сыновьями. Никаких правил, ограничивающих половые отношения между родственниками, в матриархате нет. Их просто не может быть, потому что родство не проблематизировано. А теперь оказывается, что именно это, матриархальное, «естественное» поведение ведёт к вырождению. Матриархат не просто «неправилен» с какой-то отвлечённой точки зрения. Он буквально убивает потомство.

Из второго открытия с логической необходимостью следует культурное ограничение: с родственниками нельзя. Это первый в истории человечества культурный запрет — не табу, не обычай, не привычка, а именно запрет, осознанный как условие выживания. Он апофатичен: он говорит не «делай так», а «не делай так». И он абсолютен: родственникам нельзя, точка.

Так рождается то, что антропологи позже назовут «запретом инцеста» — но это неточное название. Запрет инцеста вторичен по отношению к более фундаментальному открытию: родственникам нельзя не потому, что это «грех» или «нарушение табу», а потому что это объективно, наблюдаемо, эмпирически ведёт к вырождению потомства. Этика здесь вырастает не из религии, не из морали, не из общественного договора — она вырастает из животноводческого эксперимента, поставленного над кроликами человеком, который всего лишь хотел развести самых красивых зверьков.

Запрет инцеста как древнеший культурный акт и рождение патриархата

Из второго открытия с логической необходимостью следует запрет. Но этот запрет — не просто правило среди других правил. Это древнейший культурный акт в истории человечества. И он же — акт рождения патриархата.

Животновод мог бы сформулировать своё открытие как рекомендацию: «лучше скрещивать неродственных особей, потомство будет здоровее». Но рекомендация — это для частного случая, для личного выбора. А здесь речь шла не о частном случае. Здесь речь шла о выживании. Потомство, рождённое от близкородственного скрещивания, умирает или вырождается, что повсеместно наблюдалось в матриархате. Сообщество, практикующее такие скрещивания, обречено. Следовательно, это не может быть вопросом личного выбора. Это должно быть запретом — всеобщим, безусловным, не терпящим исключений.

Так в истории человечества возникает феномен, который гуманитарная философия называет культурным ограничением. Это не естественное ограничение (как голод или холод), которое существует само по себе. И это не табу — досознательный, неотрефлексированный запрет, нарушение которого карается неведомыми силами. Культурное ограничение — это осознанный запрет, наложенный на естественную потребность. Мы знаем, почему нельзя. Мы знаем, что будет, если нарушить. И мы сознательно, коллективно, волевым актом устанавливаем: с родственниками нельзя.

Запрет инцеста есть одновременно и акт рождения патриархата. Это не метафора. Патриархат — в том смысле, в каком этот термин употребляется в данной книге, — есть не «власть мужчин», а порядок, основанный на знании роли отца. До открытия роли самца отец как социальная категория не существовал. Был мужчина, который приходил и уходил, был ребёнок, которого рожала женщина, — но связи между ними не было, потому что она не была осознана. Теперь, после первого открытия, эта связь осознана. После второго открытия она превращается в правило.

Патриархат начинается там, где мужчина говорит: «это мой ребёнок». Не в смысле собственности, а в смысле установленного факта. Отец — это не тот, кто дал генетический материал. Генетический материал дают все самцы. Отец — это тот, кто знает, что это его ребёнок, и кто отвечает за соблюдение правил, обеспечивающих здоровье этого ребёнка. Запрет инцеста и есть первое такое правило.

Культурным этот акт является в строгом смысле гуманитарной схемы. Естественная потребность в сексе наталкивается на культурное ограничение: с родственниками нельзя. Чтобы удовлетворить потребность, не нарушив запрета, нужно найти способ — культурное условие. Нужно организовать сообщество так, чтобы неродственники могли вступать в половые отношения, а родственники — нет. Нужно создать систему, в которой люди знают, кто кому родственник, и соблюдают правила.

Это и есть рождение этноса. Этнос, согласно определению, данному в этой книге, есть патриархальное сообщество с установленными правилами половых отношений. Первое такое правило — запрет инцеста. Первый такой этнос — сообщество, принявшее этот запрет и организовавшееся вокруг него. До запрета инцеста были роды, были семьи, были стада и стаи. Но этноса не было. Этнос начинается там, где секс перестаёт быть естественным отправлением и становится культурно регулируемой практикой.

Ситуация, если вдуматься, глубоко иронична. Патриархат — предмет неустанных проклятий со стороны прогрессивной общественности вот уже второе столетие — возник не из желания мужчин «поработить женщин», а из практической необходимости обеспечить выживание потомства. Мужчина не «захватил власть». Он обнаружил факт и сделал из него неизбежный вывод. Женщина не «утратила статус». Она перестала быть самовоспроизводящимся центром, потому что перестала им быть в действительности. Патриархат — не заговор, не переворот, не «историческая несправедливость». Это первый и самый фундаментальный культурный порядок, построенный на осознании реальности. И все последующие этнические формы — от племени до русского человека — суть лишь развёртывание этого первого, исходного культурного акта. Запрет инцеста — это Большой взрыв этнической вселенной. Всё, что было потом, — расширение и остывание.

Биологические и антропологические данные об инбредной депрессии и дуально-родовой организации

Если читатель заподозрил автора в том, что тот выдумывает факты для удобства своей теории, — ему пора обратиться к данным. А данные, как всегда, неудобны для скептика и убийственны для конкурентов.

Инбредная депрессия, или депрессия от близкородственного скрещивания, — это не гипотеза и не спекуляция. Это твёрдо установленный биологический факт, подтверждённый на тысячах видов — от плодовых мушек до млекопитающих, включая человека [97]. Механизм её прост и неумолим. Каждый организм несёт в своём геноме вредные рецессивные мутации, которые в обычных условиях не проявляются, потому что подавляются здоровой копией того же гена, полученной от неродственного партнёра. Но если партнёры — близкие родственники, то вероятность получить две копии одной и той же вредной мутации резко возрастает. Результат — снижение жизнеспособности потомства, повышенная смертность, врождённые аномалии, снижение фертильности.

У людей картина та же, и она документирована безжалостно. Дети от браков между двоюродными сиблингами имеют смертность на 3–4% выше, чем дети от неродственных родителей [98]. Дети от браков между дядей и племянницей или между тётей и племянником — ещё выше. Уровень врождённых пороков развития у потомства близкородственных браков в 2–2,5 раза превышает популяционный фон [99]. Это не «культурный конструкт», не «социальная стигма», не «патриархальный предрассудок». Это биология. А с биологией, как уже было сказано, не торгуются.

Дуально-родовая организация: древнейшее решение. Теперь самое интересное. Если запрет инцеста — первое культурное ограничение, то должно существовать и первое культурное условие, то есть способ организовать сообщество так, чтобы этот запрет соблюдать. И антропология действительно находит такое условие — причём находит его у самых архаичных народов, как бы специально для подтверждения нашей теории.

Это дуально-родовая организация, или дуальная экзогамия. Суть её проста и гениальна: племя делится на две половины (фратрии), и браки разрешены только между членами разных половин. Член фратрии А может вступать в половые отношения только с членом фратрии Б — и наоборот. Внутри фратрии — нельзя. Это правило автоматически исключает браки между близкими родственниками, потому что все близкие родственники принадлежат к одной фратрии [100].

Дуально-родовая организация зафиксирована у аборигенов Австралии — возможно, самого архаичного из сохранившихся человеческих обществ. Она описана в классических работах Альфреда Хауитта [101], Уильяма Риверса [102] и, на русском материале, Александра Золотарёва, который показал, что дуальная организация была универсальной стадией в развитии человечества и её следы сохранились в мифологии, ритуалах и социальной структуре народов Сибири [103]. Сергей Толстов, один из крупнейших советских этнографов, также подчёркивал, что дуальная экзогамия есть не локальное явление, а универсальный механизм, с помощью которого архаическое человечество решило проблему запрета инцеста [104].

Дуальная организация — не просто «одно из решений». Это необходимое решение. Если запрет инцеста установлен, сообщество должно знать, кто кому родственник, и регулировать браки соответственно. Но в доэтническом состоянии нет ни письменности, ни генеалогических записей. Единственный способ гарантировать соблюдение запрета — разделить всех на две категории: «свои» (с кем нельзя) и «чужие» (с кем можно). Свои — это твоя фратрия. Чужие — другая. Всё. Никакой бюрократии, никаких родословных, никаких генетических тестов. Простое, как каменный топор, и столь же эффективное решение.

Дуальная организация и есть то самое племя, которое в гуманитарной схеме этногенеза выступает первой этнической формой. Культурное условие племени — брачный обмен между двумя или несколькими родами, гарантирующий, что «с родственниками нельзя». Ответ на основной этнический вопрос здесь самый простой и самый первый: «Мы вместе живём, не будучи родственниками, потому что мы — система родов, обменивающихся жёнами по правилу, которое это гарантирует».

В рамках гуманитарного метода этнографические данные — не иллюстрация, а способ проверки теории. Если теория утверждает, что первым культурным условием должна была быть дуальная экзогамия, и этнография находит эту дуальную экзогамию у самых архаичных народов — теория получает эмпирическое подтверждение. Если бы оказалось, что архаичные общества практикуют нечто иное или вовсе не регулируют половые отношения, — теорию пришлось бы отвергнуть. Но реальность, как назло, подыгрывает автору.

Часть III. Общая теория этногенеза

Глава 5. Гуманитарная схема этногенеза

Основной этнический вопрос: «Почему мы вместе живём, не будучи родственниками?»

Теперь, когда читатель вооружён гуманитарной схемой, знанием о матриархате и двумя открытиями, он готов к центральному моменту — формулировке того вопроса, который и делает этнос этносом.

Прежде всего — важнейшее уточнение, без которого всё дальнейшее рискует быть понятым превратно. Слово «живём» в основном этническом вопросе не имеет никакого отношения к «общественной жизни», «социальному устройству» или «политической организации». Речь не о том, почему мы образуем государство, почему мы платим налоги в общую казну или почему мы ходим на одни и те же выборы. Речь о самом буквальном, самом примитивном, самом телесном: муж и жена живут вместе. Спят под одной крышей. Едят из одного котла. Растят детей. Но они — не родственники.

Для современного человека, выросшего в мире, где брак между неродственниками есть норма, а брак между родственниками — уголовно наказуемое преступление, в этом нет ничего удивительного. Но вдумаемся, отбросив привычку. Вот два человека. Они не брат и сестра, не мать и сын, не дядя и племянница. Они — чужие по крови. И тем не менее они живут вместе — в том самом смысле, в каком живут вместе родственники: делят кров, пищу, постель. Почему?

Матриархат этого вопроса не знал. В матриархате все свои — потомки одной матери. Родственники живут с родственниками, и это так же естественно, как то, что вода течёт вниз. Но после открытия роли самца и запрета на кровосмешение эта естественность рухнула. Теперь муж и жена — не родственники. Они чужие. И они живут вместе — что требует объяснения.

Именно этот вопрос — «почему мы вместе живём, не будучи родственниками?» — и есть двигатель всего последующего развития. Не экономика, не классовая борьба, не пассионарные толчки, не печатный станок, а простой и неумолимый запрос на осмысление того факта, что моя жена — не моя сестра, а мой муж — не мой брат.

Каждая этническая форма, описанная в этой книге, есть не что иное, как исторически конкретный ответ на этот вопрос. Ответы разные. Но вопрос — один. И он остаётся неизменным от первого племени, разделившегося на две фратрии, до последнего гипотетического этноса, в котором кровосмешение станет немыслимым.

Вопрос «почему мы вместе живём, не будучи родственниками?» включает в себя одновременно два элемента. Первый — негативный, апофатический: «мы не родственники». Это — культурное ограничение, запрет инцеста, выраженный в форме констатации факта. Второй — позитивный, катафатический: «мы вместе живём». Это — указание на необходимость найти основание для совместной жизни, которое заменило бы утраченное кровное родство.

Пока такого основания нет, этнос находится в состоянии поиска — или, если угодно, в состоянии вопроса. Когда основание найдено, вопрос на время замолкает, этничность становится непроизвольной, и люди просто живут, не спрашивая почему. Но рано или поздно основание перестаёт работать — и вопрос встаёт снова, уже на новом уровне. Так этнос движется от формы к форме, от ответа к ответу, от одного культурного условия к другому.

Ирония примитивности. Вся эта величественная конструкция, которую мы называем этнической историей, — племена, народности, нации, империи, войны, миграции, культурные революции, — покоится на одном-единственном, до смешного простом факте: муж и жена не родственники. Это не метафора. Это не философское обобщение. Это буквальное, телесное, примитивное обстоятельство, из которого выросло всё остальное.

Этнологи потратили столетия, пытаясь определить этнос через территорию, язык, культуру, самосознание, — а он всё это время лежал на поверхности. Этнос — это способ ответить на вопрос, который даже не осознаётся как вопрос, пока он не поставлен. Но стоит его поставить — и всё становится на свои места. Именно этим мы и займёмся в следующих главах.

Теперь мы можем дать определение этноса — строгое, формальное, вытекающее из всей предыдущей логики и не зависящее от того, нравится оно кому-то или нет.

Этнос есть патриархальное сообщество с установленными правилами половых отношений.

Каждое слово здесь значимо и необходимо. Разберём их по порядку, чтобы избежать кривотолков.

Патриархальное. Термин «патриархат» в современном дискурсе безнадёжно испорчен. Он ассоциируется с угнетением, неравенством, «токсичной маскулинностью» и прочими публицистическими штампами. В данной книге он не имеет оценочного смысла. Патриархат есть форма организации сообщества, при которой: (а) роль отца в появлении потомства осознана; (б) отец признаётся социально значимой фигурой, а не «испорченной женщиной»; (в) установлены правила, определяющие, кто может быть отцом, а кто нет.

Матриархат — это состояние, в котором ни одно из этих условий не выполняется. Этнос, следовательно, начинается только с патриархатом. До патриархата есть роды, есть семьи, есть популяции — но этноса нет. Этнос — это всегда уже патриархат, и патриархат — это всегда уже этнос.

Сообщество. Этнос не есть сумма индивидов. Это не «население», не «совокупность граждан», не «этническая группа» в статистическом смысле. Этнос есть коллективный субъект, то есть общность, наблюдающая своё субъективное явление — а именно, желание соблюдать установленные правила. Согласно аксиоме гуманитарной философии, сознание первично коллективно. Индивидуальное самосознание члена этноса производно от коллективного сознания этноса как целого. Это не означает, что индивид «растворён» в этносе. Это означает, что его самоопределение как «русского», «француза» или «туарега» возможно только потому, что уже существует коллективный субъект — русские, французы, туареги, — в котором это самоопределение имеет смысл.

С установленными правилами. Правила не просто «существуют» — они установлены. Это культурный акт, а не природная данность. Запрет инцеста был первым таким правилом. За ним последовали другие: кому с кем можно, на каких условиях, с какими последствиями. Правила могут быть разными — у племени одни, у нации другие, у русского человека третьи, — но они всегда есть. Если правил нет, перед нами не этнос, а доэтническое состояние.

Половых отношений. Правила касаются именно половых отношений — не хозяйства, не языка, не обрядов, хотя всё это тоже может регулироваться. Но ядром, тем, что делает этнос этносом, является регулирование секса. Именно здесь проходит граница между культурой и природой. Животные тоже спариваются, и у них тоже есть что-то вроде правил: доминантный самец имеет приоритет, самка выбирает, слабые уступают. Но это правила природы, а не правила культуры. Они не осознаны, они не установлены волевым актом, они не могут быть изменены. Человеческий этнос начинается там, где секс перестаёт быть природным отправлением и становится предметом осознанного регулирования.

Следствия определения.

Первое. Этнос есть форма отрицания генетики. Не сохранения «крови и почвы», не продления рода, не биологического наследия, а именно отрицания генетики как основания совместной жизни. Мы вместе не потому, что мы родственники, а потому, что мы — неродственники, принявшие правила, которые делают родственников запретными партнёрами.

Второе. Этнос принципиально отличен от расы и от популяции. Раса — это биологическое понятие (и то крайне сомнительное, как показала генетика). Популяция — это демографическое понятие. Этнос — не то и не другое. Можно быть генетически близким к человеку и принадлежать к разным этносам. Можно быть генетически далёким — и принадлежать к одному. Русский человек, в смысле данной книги, — не генетическая категория, а форма участия в сообществе с определёнными правилами.

Третье. Определение объясняет, почему упадок этноса всегда сопровождается размыванием правил половых отношений. Когда правила слабеют, когда «с родственниками нельзя» перестаёт быть абсолютным императивом, когда сексуальное поведение возвращается к доэтнической свободе — этнос умирает. Не метафорически, а буквально: он перестаёт быть сообществом с установленными правилами и превращается в популяцию.

Этнологи, как уже отмечалось, потратили столетия на споры о том, что такое этнос. Их определения занимают страницы, перегружены оговорками и исключениями и всё равно ничего не объясняют. Данное определение состоит из шести слов. Оно не требует ни поправок на региональную специфику, ни учёта «исторического контекста», ни ссылок на авторитеты. Оно просто фиксирует то, что этнос есть по существу. Всё остальное — территория, язык, хозяйство, политическое устройство — суть не этнос, а формы его реализации в конкретных исторических и географических условиях.

Культурное условие как ответ. Культурная потребность как желание жить этим ответом

Определив этнос, мы должны теперь понять, что именно заставляет его существовать не как застывшую структуру, а как живую, длящуюся во времени реальность. Для этого нам понадобятся два понятия гуманитарной философии: культурное условие и культурная потребность.

Культурное условие. Когда культурное ограничение установлено — «с родственниками нельзя» — сообщество оказывается перед практической задачей. Запрет понятен, но как именно его соблюдать? Как организовать совместную жизнь, чтобы половые отношения связывали только неродственников? Ответ на этот вопрос и есть культурное условие.

В гуманитарной схеме культурное условие всегда позитивно, в отличие от апофатического ограничения. Ограничение говорит: «не делай этого». Условие говорит: «делай так». «Не ешь руками» — ограничение. «Пользуйся столовыми приборами» — условие. «Не вступай в связь с родственниками» — ограничение. «Бери жён из другой фратрии» — условие.

Культурное условие и есть ответ на основной этнический вопрос. «Почему мы вместе живём, не будучи родственниками?» — «Потому что мы — система родов, обменивающихся жёнами по определённому правилу». Это ответ племени. Но ответы могут быть и другими — и каждый новый ответ порождает новую этническую форму.

Культурная потребность. Однако мало сформулировать условие. Надо, чтобы люди хотели его выполнять. Это желание и есть культурная потребность — потребность удовлетворить естественное влечение не как попало, а культурно определённым способом.

Культурная потребность не является врождённой. Она формируется. Ребёнок, рождённый в племени, не рождается со знанием брачных правил. Но он вырастает в среде, где эти правила соблюдаются, где они воспринимаются как единственно возможный способ быть человеком. Он усваивает их — и начинает желать соблюдать их. Не из страха наказания, не из расчёта, а потому что так устроено его сознание как члена данного этноса.

Именно поэтому этнос — это не просто «группа людей, соблюдающих некие правила». Это сообщество, испытывающее потребность жить по этим правилам. Человек племени не просто знает, что жену надо брать из другой фратрии. Он хочет взять жену из другой фратрии. Женщина из своей фратрии для него — не потенциальный брачный партнёр, а «сестра», и мысль о половой связи с ней вызывает у него то же отвращение, что у современного человека — мысль об инцесте.

Здесь мы подходим к важнейшему пункту. Этнос держится не на насилии. Не на принуждении. Не на «идеологии». Он держится на желании. Люди соблюдают правила не потому, что за нарушение наказывают, а потому, что они хотят их соблюдать. Наказание существует для тех немногих, у кого это желание по каким-то причинам ослабло или не сформировалось. Но основная масса соблюдает правила добровольно — более того, она не мыслит себя без этих правил.

Этот факт ставит в тупик все теории, объясняющие этнос через внешние факторы. Нельзя заставить человека хотеть быть русским, французом или туарегом. Можно заставить его говорить на языке, жить на территории, платить налоги. Но нельзя заставить его испытывать потребность в определённом типе брачного партнёра, в определённом способе воспитания детей, в определённом укладе совместной жизни. А этнос — это именно такая потребность.

Культурное условие не вечно. Рано или поздно оно перестаёт работать — и тогда этнос вступает в кризис. Но пока условие работает, пока люди хотят жить по этому ответу, этнос жив. Когда желание иссякает, не помогают ни законы, ни армии, ни пропаганда. Этнос умирает не тогда, когда его завоёвывают, а тогда, когда его члены перестают хотеть быть им.

Это и есть логика этногенеза. Каждая этническая форма — это новый ответ на старый вопрос и, соответственно, новая культурная потребность.

Этнос как форма методического отрицания генетики, а не её консервации

Этот тезис способен вызвать у читателя, воспитанного на примордиалистской литературе, лёгкое головокружение. Все привыкли думать, что этнос — это про кровь, про предков, про «корни», про генетическое наследие. А нам придётся утверждать прямо противоположное. Этнос — это не способ сохранить генетику, а способ её преодолеть. Не консервация родства, а методическое, шаг за шагом, освобождение от него.

Напомним исходную точку. В матриархате генетическая близость не является проблемой просто потому, что она не осознана. Все свои — потомки одной матери, и этого достаточно. Половая связь с родственником не осознаётся как инцест, потому что само понятие «инцест» ещё не существует. Генетика здесь — естественная данность, как воздух, как трава, как дождь.

Всё меняется с открытием роли самца и запретом на кровосмешение. Теперь генетическая близость из данности превращается в угрозу. Родственники не должны вступать в половую связь. Но как этого добиться, если всё сообщество состоит из родственников? Нужно выйти за пределы родства. Нужно найти таких партнёров, которые генетически далеки. Нужно, иными словами, отрицать генетику как основание для брака.

Это и есть первый шаг этногенеза. Племя, разделившееся на фратрии и установившее правило экзогамии, уже отрицает генетику. Оно говорит: «Мы будем вступать в брак не с теми, кто нам генетически близок, а с теми, кто генетически далёк». Это не «сохранение рода» — это его рассечение и пересборка на новых основаниях.