Этногенез русского человека

Осознание: «Мы замкнули брачный обмен в границах территории и вернулись к власти материнского рода»

Осознание — пятый элемент единого механизма этнического перехода. На стадии преднамеренного отклонения проблема уже сформулирована, но сформулирована ложно: «Зачем нам чужие, когда свои есть?» Осознание есть исправление этой формулы. Племя, дошедшее до края и заглянувшее в бездну вырождения, вдруг понимает: «Мы замкнули брачный обмен в границах территории и вернулись к власти материнского рода. Именно это поставило нас на грань гибели».

Осознание — это не озарение одиночки. Это коллективный акт, совершаемый всем сообществом. Племя наблюдает своё отклонение как субъективное явление — нечто, что происходит с ним и видимо только ему, — и задаёт вопрос: «Что мы сделали? Что привело нас к тому, что наши дети рождаются больными, наши женщины бесплодны, а наши роды вымирают?»

Ответ, к которому приходит племя, всегда имеет одну и ту же структуру. «Мы сделали своей непроизвольной этничностью территорию. Мы решили, что "люди" — это те, кто живёт на этой земле, а за её пределами — нелюди. Это было наше собственное установление, но мы забыли об этом и приняли его за естественный порядок вещей. И когда мы столкнулись с трудностями — а трудности были неизбежны, потому что на замкнутой территории рано или поздно кончаются брачные партнёры, — мы пошли по самому лёгкому пути. Вместо того чтобы преодолеть территориальную ксенофобию и расширить круг брачных партнёров, мы отказались от экзогамии и замкнулись ещё больше. Мы предпочли своих — и в результате вернулись к тому, с чего начинали: к власти материнского рода, к матрилокальности, к размыванию запрета инцеста. Мы почти выродились. Но мы ещё живы. И мы можем измениться».

Советский этнограф Юрий Иванович Семёнов в работе «Происхождение брака и семьи» (1974) описал этот переход именно как осознание: «Переход от родовой общины к соседской был невозможен без осознания того факта, что замкнутость рода на своей территории ведёт к вырождению. Это осознание не было теоретическим открытием — оно было практическим выводом из наблюдаемых последствий эндогамии. Люди видели, что дети от близкородственных браков слабее и болезненнее, и делали вывод: нужно брать жён издалека» [186].

Обратите внимание: Семёнов говорит именно о «выводе», а не об «инстинкте» или «обычае». Это рациональное заключение, основанное на наблюдении. Это осознание в чистом виде.

Льюис Генри Морган в «Древнем обществе» (1877) привёл конкретный пример из истории ирокезов. Когда один из родов племени Сенека оказался на грани вымирания из-за эндогамии, старейшины собрали совет и постановили: «Отныне мы будем брать жён только из дальних родов. Близкие роды пусть отдают своих дочерей другим, а мы будем брать у тех, кто живёт за горами». Морган прямо называет это «сознательным решением», принятым перед лицом угрозы вырождения [187].

У славян, описанных Зелениным, сохранилась память о том, как роды, жившие замкнуто и бравшие жён только из своего круга, «измельчали и выродились». Спасение пришло от «вече» — общего собрания, которое постановило: «Дочерей отдавать в чужие веси, а из чужих весей брать жён». Зеленин подчёркивает: это было именно решение, а не постепенная эволюция [188].

У народов Кавказа, описанных Косвеном, бытовала поговорка, которую можно считать вербальной формулой осознания: «Невеста из своего аула — беда для рода». И эта поговорка, замечает Косвен, возникла не из суеверия, а из горького опыта: роды, практиковавшие эндогамию, вымирали на глазах [189].

Этнологи, особенно эволюционисты, любят говорить о «постепенном переходе» от родовой общины к соседской, от экзогамии к эндогамии, от матриархата к патриархату и обратно. Всё у них «постепенно», «эволюционно», «незаметно». Но свидетельства говорят об обратном. Переход происходит через кризис и осознание. Это не плавный дрейф, а рывок. Племя не «постепенно» расширяет брачный круг — оно принимает решение. Старейшины садятся в круг и говорят: «Так больше нельзя. Мы вымираем. Нужно брать жён издалека». И это решение — не экономическое, не политическое, не религиозное. Это экзистенциальное решение. Решение, от которого зависит, будет ли племя жить или умрёт.

Новое культурное условие: общность промысла, миграция, поиск брачных партнёров за пределами территории

Осознание совершено. Племя поняло, что территориальная замкнутость ведёт к вырождению. Теперь нужен новый ответ на основной этнический вопрос — такой ответ, который позволит соблюдать запрет инцеста, не замыкаясь на ограниченной территории. И этот ответ найден.

Новое культурное условие гласит: «Берём жён из других общин того же промысла». Территория перестаёт быть непроизвольным основанием единства. Её место занимает промысел — способ взаимодействия с природой, который объединяет людей независимо от того, где именно они живут. Рыбак с Онеги и рыбак с Волги могут никогда не видеть друг друга, но они — одна народность, потому что живут одним и тем же: ловят рыбу, едят рыбу, одеваются в парусину, поклоняются одним духам воды. И главное — они могут обмениваться жёнами.

Маршалл Салинз в работе «Экономика каменного века» (1972) описал этот переход именно как сдвиг от территориальной общности к промысловой: «Племя привязано к земле; народность привязана к способу жизнедеятельности. Члены одного племени живут в одном месте; члены одной народности живут одним и тем же. Территория разделяет, промысел объединяет — и объединяет поверх территориальных границ» [190].

В этом — суть перехода. Племя говорило: «Ты свой, потому что живёшь на этой земле». Народность говорит: «Ты свой, потому что живёшь этим промыслом». А где ты живёшь — неважно. Ты можешь кочевать, можешь мигрировать, можешь уйти за сотни вёрст от родины — но пока ты живёшь тем же, чем живут твои соплеменники, ты остаёшься своим.

Советский этнограф Юлиан Владимирович Бромлей в «Очерках теории этноса» (1983) подчёркивал роль хозяйственно-культурного типа в формировании более широких этнических общностей: «Народность, в отличие от племени, характеризуется не столько общностью территории, сколько общностью хозяйственного уклада. Именно общность способа производства и связанных с ним форм быта создаёт ту культурную однородность, которая позволяет говорить о народности как об этнической общности более высокого порядка» [191].

Бромлей, разумеется, объяснял это марксистской формулой «способ производства определяет сознание». Но гуманитарная теория позволяет увидеть за этим не экономику, а этническую логику. Промысел — это не просто «способ производства». Это новый способ ответить на вопрос «почему мы вместе, не будучи родственниками?». Мы вместе, потому что мы живём одним и тем же. И этого достаточно, чтобы отличать своих от чужих, соблюдать запрет инцеста и не вымирать.

Новое культурное условие требует миграции. Если племя сидит на своей территории и никуда не движется, оно рано или поздно исчерпывает брачных партнёров. Народность решает эту проблему иначе: она не привязана к территории. Общины одного промысла разнесены в пространстве, и браки заключаются между ними. Жену берут из дальней общины — у тех, кто живёт тем же промыслом, но на другой реке, в другой степи, на другом берегу.

Альфред Рэдклифф-Браун в работе «Структура и функция в примитивном обществе» (1952) отметил, что миграция меняет саму структуру социальных связей: «Когда сообщество перестаёт быть привязанным к одной территории, брачные обмены неизбежно становятся более широкими и более сложными. Родство перестаёт быть функцией места и становится функцией социальной дистанции, которая может быть измерена не в километрах, а в отношениях» [192].

Это и есть переход от племени к народности. Место рождения больше не определяет, с кем можно вступать в брак. Определяет промысел. Если ты рыбак — ты свой, даже если ты живёшь за тысячу вёрст. Если ты охотник — ты свой, даже если ты никогда не видел моря. А если ты чужого промысла — ты нелюдь.

Советский этнограф Сергей Павлович Толстов в работе «Древний Хорезм» (1948) описал этот процесс на материале среднеазиатских народностей: «Кочевые и полукочевые народности Средней Азии не были привязаны к фиксированной территории. Их единство держалось на общности хозяйственного уклада — скотоводства, — а также на вытекающей из этого уклада системе брачных обменов. Браки заключались между родами, кочевавшими на значительном удалении друг от друга, что обеспечивало необходимую степень экзогамии» [193].

Обратите внимание: «на значительном удалении». Это и есть решение проблемы. Племя, сидящее на одной территории, вынуждено либо соблюдать экзогамию (и тогда чужаки — нелюди, и брать жён неоткуда), либо нарушать её (и тогда вырождение). Народность снимает эту дилемму через миграцию и обмен между удалёнными общинами. Чужак перестаёт быть нелюдем — он становится «своим по промыслу».

Обычай умыкания невесты, широко распространённый у народностей Евразии — от славян до тюрков, — есть не что иное, как ритуализованная форма поиска брачных партнёров за пределами своей общины. Невесту «воруют» не у соседей по стойбищу, а у дальней общины — у тех, кто живёт тем же промыслом, но на расстоянии. Умыкание, при всех его драматических атрибутах, есть практический способ обеспечить экзогамию и избежать вырождения.