Этногенез русского человека

Дальнейшая история этноса есть история последовательного, методического углубления этого отрицания. Каждая новая этническая форма отрицает генетику всё более радикально.

Каждый шаг в этой цепочке — это шаг прочь от генетики. Этнос не стоит на месте. Он движется — и движется в совершенно определённом направлении. От родства как судьбы — к родству как выбору. От крови — к смыслу. От данности — к задаче.

И вот здесь мы достигаем пункта, в котором ирония становится почти невыносимой. Примордиалисты, националисты, «почвенники» всех мастей — все они убеждены, что защищают этнос, когда апеллируют к «крови», «предкам», «генетическому наследию». А на самом деле они защищают не этнос, а его самую архаичную, самую примитивную, самую непреодолённую форму. Они хватаются за то, от чего этнос в своём развитии уходит. Их «кровь и почва» — это не вершина этнического самосознания, а его младенчество. Этнос, доросший до нации, уже не нуждается в генетике. Этнос, доросший до русского человека, уже не замечает её.

Сказанное не означает, что у этносов нет генетического своеобразия. Конечно, есть. Но это своеобразие — не сущность этноса, а побочный эффект его ранних стадий. Когда племя на протяжении многих поколений соблюдает правило брачного обмена между двумя фратриями, оно неизбежно создаёт определённый генофонд. Но этот генофонд — следствие этнических правил, а не их причина. Как только этнос переходит к следующей форме и расширяет круг брачных партнёров, генофонд меняется. Этнос не «хранит гены» — он меняет их по мере того, как меняет свои правила.

Если предложенная логика верна, то вектор этногенеза не случаен. Этнос движется ко всё более полному отрицанию генетики как основания совместной жизни. От племени, где генетика ещё маячит на горизонте в виде территории, — к народности, где она заслонена промыслом, — к национальности, где она вытеснена языком, — к нации, где она заменена миссией, — и, наконец, к русскому человеку, где генетика просто перестаёт иметь значение. Предел этого движения — Одно человечество, в котором вопрос о генетической близости или отдалённости не может быть даже поставлен, потому что всё человечество есть одна семья не по крови, а по способу бытия.

Вот аргумент, который должен добить последних романтиков матриархата, — простой, как дубина, и столь же сокрушительный.

При матриархате людей было очень мало. Роды были малочисленны, замкнуты, и продолжительность их существования ограничивалась накоплением генетических дефектов из-за неизбежного близкородственного скрещивания. Род вымирал, не успев толком разрастись. Человечество топталось на месте десятки, а может, и сотни тысяч лет — кучка разрозненных, медленно деградирующих групп, ютящихся в ограниченных ареалах и полностью зависящих от милостей природы. Никакого «золотого века» — только прозябание на грани исчезновения.

Патриархат изменил всё. Запрет инцеста и дуально-родовая организация создали условия, при которых генетическое разнообразие стало не случайностью, а правилом. Вырождение прекратилось. Роды перестали вымирать и начали расти. Более того, экзогамия — правило брать жён из чужой группы — превратила соседей из врагов в источник брачных партнёров. Межгрупповые контакты, бывшие ранее чисто конкурентными, стали ещё и брачными. Это резко снизило уровень насилия и создало предпосылки для кооперации.

Результат не заставил себя ждать. Патриархальные сообщества — племена, народности, нации — расселились по всей планете. Человек из маргинального вида, ютящегося в нескольких благоприятных нишах, превратился в господствующий вид, захвативший все континенты и все климатические зоны. Демографический взрыв, начавшийся с неолита и продолжающийся до сих пор, — прямое следствие того самого культурного ограничения, которое установили безымянные гении-животноводы, отсадившие самцов от самок и задумавшиеся о результате.

Так что если кто-то сегодня вздыхает о «подавленной матриархальной гармонии» и проклинает «патриархальное насилие», ему стоит задать простой вопрос: ты вообще хотел бы родиться? Потому что с вероятностью, близкой к ста процентам, без патриархата твои предки просто не дожили бы до того момента, чтобы произвести на свет тебя. Матриархат — это не утраченный рай. Это тупик, из которого человечество выбралось только благодаря тому, что осознало роль отца и запретило инцест. И если мы сегодня населяем Землю от полюса до полюса, то этим мы обязаны не матриархальной «естественности», а патриархальной «искусственности» — культурному ограничению, которое поначалу казалось противоестественным, а оказалось единственным путём к жизни.

Такова гуманитарная теория этногенеза в её самом общем виде. Этнос — не хранитель генетики, а её могильщик. И чем глубже могила, тем выше этнос.

Территория, промысел, язык, миссия, жизнь — не суть этноса, а исторические реализации этничности в земных условиях

Теперь, когда суть этноса определена как патриархальное сообщество с установленными правилами половых отношений, необходимо провести важнейшее различение — между сутью этноса и содержанием, которое эта суть принимает в конкретных исторических и географических обстоятельствах.

Суть этноса едина и неизменна. Это — правила половых отношений, основанные на запрете инцеста. Ни один этнос не может существовать без этих правил, и ни один этнос не может быть понят вне этих правил. Но как именно эти правила реализуются, на каком основании люди решают, кто свой, а кто чужой, с кем можно вступать в брак, а с кем нельзя, — это уже вопрос содержания.

Содержание этноса исторически меняется. И меняется оно не хаотично, а в определённой последовательности, которую мы проследим в этой книге: территория — промысел — язык — миссия — жизнь. Это не «стадии развития» в гегелевском смысле и не «формации» в марксистском. Это доступные человеку способы ответить на основной этнический вопрос, которые открываются ему по мере освоения мира.

Последовательность не случайна. Она идёт от наиболее внешнего, наглядного, телесно данного — к наиболее внутреннему, абстрактному, духовно постигаемому.

Территория — это то, что можно увидеть, пощупать, ограничить. «Мы — те, кто живёт на этой земле». Это самый простой, самый архаичный способ ответить на вопрос «почему мы вместе?». Он не требует никаких специальных знаний, никакой развитой культуры — только наличия земли.

Промысел — это следующий шаг. «Мы — те, кто охотится на этого зверя» или «мы — те, кто пасёт этот скот». Здесь основанием единства становится уже не просто земля, а способ взаимодействия с ней. Это требует более сложной организации, но всё ещё остаётся в пределах наглядно данного: пища, одежда, орудия труда — всё это можно увидеть и пощупать.

Язык — шаг ещё более далёкий от телесности. «Мы — те, кто говорит на этом языке». Язык нельзя пощупать. Его можно только услышать и понять. Он требует абстрактного мышления, памяти, традиции. Переход к языку как основанию этничности означает, что люди уже способны мыслить общность, не сводимую к территории и хозяйству.

Миссия — это уже чистая абстракция. «Мы — те, кто стремится к этой цели». Миссия не дана в ощущениях. Она существует только в сознании. Она требует веры, идеологии, институтов. Нация как этническая форма возможна только тогда, когда человечество уже освоило язык, право, политику.

Жизнь — предельное основание. «Мы — те, кто живёт одной жизнью». Это уже даже не миссия, потому что миссия — это цель, а цель всегда где-то впереди. Жизнь — это то, что происходит сейчас. Русский человек, в терминах данной книги, — это этнос, который осознал жизнь как самодостаточное основание единства.

Эта последовательность определена условиями Земли. На другой планете, с другими физическими законами, с другими формами жизни, последовательность могла бы быть иной. Если бы, например, разумные существа не имели пространственного различения, территория не стала бы основанием этничности. Если бы они не нуждались в пище, промысел не стал бы. Если бы они общались телепатически, язык не стал бы.

Но на Земле, с её ландшафтами, климатом, ресурсами, биологией человека, — последовательность именно такова. Территория, промысел, язык, миссия, жизнь — это земной путь этноса. Суть же этноса — правила половых отношений — остаётся неизменной от первого племени, разделившегося на две фратрии, до последнего гипотетического этноса, в котором кровосмешение немыслимо.

Из этого различения следует важный методологический вывод. Нельзя путать суть этноса с его текущим содержанием. Примордиализм путает, принимая территорию и кровь за суть. Инструментализм путает, принимая язык и манипуляцию за суть. Конструктивизм путает, принимая миссию и воображение за суть. А между тем ни территория, ни язык, ни миссия не являются этносом. Они — лишь способы, которыми этнос реализует свою неизменную суть в меняющихся земных условиях. Поняв это, мы делаем решающий шаг к адекватной теории этногенеза.

Глава 6. Единый механизм этнического перехода

Теперь мы можем собрать воедино тот механизм, который управляет сменой этнических форм. Это строгая последовательность шагов, каждый из которых вытекает из предыдущего и с необходимостью ведёт к следующему. Механизм един для всех переходов — от племени к народности, от народности к национальности, и так далее. Именно его единообразие делает гуманитарную теорию этногенеза теорией, а не собранием исторических анекдотов.

Элемент первый: Культурное условие

Всякий этнос существует потому, что он дал ответ на основной этнический вопрос: «Почему мы вместе живём, не будучи родственниками?». Этот ответ и есть культурное условие — позитивное правило, определяющее, как именно сообщество организует половые отношения, чтобы соблюсти запрет инцеста.

Культурное условие — это не просто «правило», записанное на скрижалях. Это живая практика, воспроизводящаяся из поколения в поколение. Люди не просто знают правило — они хотят его соблюдать, потому что у них сформирована соответствующая культурная потребность. Именно эта потребность и делает этнос устойчивым.

Элемент второй: Непроизвольная этничность

Культурное условие, однажды установленное и успешно работающее, имеет свойство переставать осознаваться. Оно уходит в фон, становится «само собой разумеющимся», воспринимается как естественная данность. Это и есть непроизвольная этничность.

Член племени не говорит себе: «Я соблюдаю правило брачного обмена между фратриями, потому что это гарантирует здоровое потомство». Он просто знает: «Мы — люди этой земли, а за ничейной землёй живут нелюди». Член нации не говорит: «Я присягнул миссии, потому что она объединяет неродственников смыслом». Он просто знает: «Мы — носители цивилизации, а они — варвары».

Непроизвольная этничность — это не ошибка и не патология. Это нормальное, здоровое состояние этноса. Пока культурное условие работает, оно не нуждается в осознании. Точно так же, как здоровый человек не осознаёт работы своего сердца — оно просто бьётся.

Элемент третий: Ксенофобия

Непроизвольная этничность неизбежно порождает ксенофобию — проекцию собственного культурного условия вовне, при которой чужие воспринимаются не просто как «другие», а как нелюди.

Логика здесь проста. Если наш способ быть людьми — единственно возможный, то те, кто живут иначе, — не люди. Они либо не доросли до человеческого состояния, либо утратили его. Они — не просто враги, с которыми можно договориться или заключить перемирие. Они — онтологически иные существа, к которым неприменимы обычные человеческие мерки.

Племя говорит: за ничейной землёй — нелюди. Народность говорит: те, кто едят мерзость и носят мерзкую кожу, — чудовища. Национальность говорит: те, кто не говорит по-нашему, — «немцы», немые, их речь — не речь. Нация говорит: те, кто не разделяет нашу миссию, — желают нам смерти, они — нелюди.

Ксенофобия — не случайный спутник этничности, а её структурный элемент. Это не «предрассудок», который можно преодолеть просвещением, и не «пережиток», который отомрёт сам собой. Пока существует непроизвольная этничность, будет существовать и ксенофобия.

Элемент четвёртый: Отклонение

Ксенофобия, защищая этнос, одновременно создаёт проблему. Она блокирует контакт с чужими, а контакт с чужими может быть необходим — хотя бы для того, чтобы брать у них жён и тем самым избегать кровосмешения.

Рано или поздно это противоречие даёт о себе знать. Происходит отклонение — ситуация, в которой ксенофобия порождает проблему, угрожающую самому существованию этноса. Для племени это исчерпание брачных партнёров на замкнутой территории и угроза вырождения. Для народности — невозможность отличить «своих неродственников» от «чужих нелюдей» по одному только пищевому признаку. Для национальности — языковой барьер, блокирующий браки с носителями иных языков. Для нации — остывание миссии и превращение её в пустой лозунг.

Отклонение — это не катастрофа. Это может быть медленное угасание, застой, потеря жизнеспособности. Но так или иначе этнос оказывается перед угрозой, которую он не может игнорировать.

Элемент пятый: Осознание

Отклонение становится субъективным явлением, наблюдаемое этносом как коллективным субъектом. И, как всякое субъективное явление, оно наблюдается с определённой целью: «осознать, что мы сделали».

Осознание — это момент, когда непроизвольная этничность впервые становится предметом рефлексии. Этнос говорит себе: «Мы считали, что за нашей землёй живут нелюди. Но именно это убеждение загнало нас в ловушку и поставило на грань вырождения. Что мы сделали не так?».

Ответ, к которому приходит этнос в результате осознания, всегда один и тот же по структуре: «Мы приняли своё культурное условие за естественную данность. Мы перестали осознавать, что это — наше собственное установление, которое можно изменить».

Элемент шестой: Преодоление

Из осознания с логической необходимостью следует преодоление, но не обязательно с исторической. Если получится, то этнос превращает непроизвольную этничность в произвольное культурное ограничение. То, что раньше было «это просто так, это естественно», становится «мы решили, что так нельзя».

Одновременно вырабатывается новое культурное условие — новый ответ на основной этнический вопрос. Племя, осознавшее, что нельзя замыкаться на своей территории, становится народностью. Народность, осознавшая, что нельзя определять человечность через еду, становится национальностью. Национальность, осознавшая, что нельзя отождествлять человеческое с родным языком, становится нацией. Нация, осознавшая, что миссия подменила собой живую жизнь, становится русским человеком.

Так замыкается цикл. Из одного культурного условия рождается другое. Из одной этнической формы — следующая.

Этот механизм — не изобретение автора, а закон, действующий в этнической истории с той же неумолимостью, с какой законы физики действуют в природе. Разница лишь в том, что здесь субъектом является не материальная частица, а коллективное сознание, способное к осознанию самого себя. И именно эта способность делает этнос не просто формой существования человечества, а формой его движения.

Механизм одинаков для всех переходов — от племени к народности, от народности к национальности, от национальности к нации, от нации к русскому человеку. Он инвариантен.

Инвариант — это структура, которая сохраняется при всех преобразованиях. Меняется содержание: одно культурное условие сменяет другое, одна форма ксенофобии уступает место следующей, один тип отклонения порождает новый тип осознания. Но сама последовательность шагов — условие непроизвольность ксенофобия отклонение осознание преодоление — остаётся неизменной.

Это похоже на грамматику языка. Слова разные, смыслы разные, но структура предложения — подлежащее, сказуемое, дополнение — одна и та же. Можно говорить на русском, на английском, на суахили, но грамматическая форма сохраняется. Так и в этногенезе: можно быть племенем, народностью, нацией, русским человеком, но логика перехода от формы к форме едина.

Инвариантность механизма означает, что мы имеем дело не с исторической случайностью, а с законом. Если бы переход от племени к народности происходил по одной логике, а от национальности к нации — по другой, перед нами были бы разрозненные исторические эпизоды, не связанные между собой. Но если логика одна — значит, мы нащупали нечто более глубокое, чем поверхностные события. Мы нащупали структуру самого этнического бытия.

Инвариантность также означает, что механизм обладает предсказательной силой. Зная, как работает переход от племени к народности, мы можем предсказать, как будет работать переход от нации к следующей форме — даже если эта форма ещё не реализовалась в полной мере. Именно это мы и сделали, введя понятие «русского человека» и гипотетического «Одного человечества».

Инвариантность не означает предопределённости. Механизм описывает логику перехода, но не гарантирует, что переход состоится. Этнос может застрять в упадке, не дойдя до осознания. Он может погибнуть. Он может деградировать до матриархата. Он может быть поглощён другим этносом. Инвариантность механизма — это не железный детерминизм, а указание на то, что если переход происходит, то он происходит именно так.

Лучше всего инвариантность видна в сводной таблице, которая приводится в Приложении и которую читатель может держать перед глазами. В ней для каждого перехода указаны: непроизвольная этничность, тип ксенофобии, характер сбоя, содержание осознания, новое культурное условие. Столбцы таблицы — это и есть инвариант. Строки — это его исторические реализации. Теория утверждает: инвариант один, реализаций много.

Если читатель усвоил шесть элементов и понял, что они образуют неизменный каркас любого этнического перехода, он усвоил суть гуманитарной теории этногенеза. Всё дальнейшее — главы о конкретных формах, от племени до русского человека — будет лишь развёртыванием этого инварианта на разном историческом материале. Это скучно в хорошем смысле слова: скучно, как таблица Менделеева, в которой каждый новый элемент предсказуемо занимает свою клетку, потому что клетка уже была готова до его открытия.

Телеология процесса: внутренняя логика культурного условия

Теперь мы подходим к самому философски опасному пункту всей теории. Стоит заявить, что этногенез имеет направление, — и тебя немедленно обвинят в телеологии. В гегельянстве. В историцизме. В худшем случае — в марксизме. Поэтому необходимо с самого начала расставить точки над i.

Данная теория не предполагает, что у истории есть заранее заданная цель. Она не утверждает, что некий Мировой Дух или Божественный Промысел ведёт человечество к светлому будущему. Она не говорит «так должно быть». Она говорит нечто гораздо более скромное — и гораздо более убийственное для скептика.

Она говорит: «если уж вы начали, то возможно дойдёте до конца».

Запрет инцеста — это не просто правило. Это правило, которое, будучи однажды принятым, требует своего всё более полного осуществления. Почему? Потому что оно создаёт напряжение, которое нельзя снять частичными мерами.

В самом деле. Запрет гласит: с родственниками нельзя. Но кто такие родственники? В матриархате ответа на этот вопрос нет, потому что родство не проблематизировано. В патриархате он становится центральным. Сначала родственниками считают тех, кто живёт рядом (племя). Потом оказывается, что этого недостаточно — и круг расширяется до тех, кто живёт одним промыслом (народность). Потом — до тех, кто говорит на одном языке (национальность). Потом — до тех, кто разделяет одну миссию (нация). И на каждом шаге обнаруживается, что предыдущий ответ был недостаточным, что он оставлял лакуны, в которых родство могло сохраниться неосознанным.

Это похоже на распутывание узла. Вы тянете за одну нитку — и узел затягивается в другом месте. Вы тянете за другую — он затягивается в третьем. Вы не можете остановиться на полпути, потому что полураспутанный узел — это не решение, а новый источник проблем. Вы должны распутать его до конца — или сдаться.

«Если начали, то возможно до конца или сгинем».

В этой формуле нет ничего мистического. Это простая логика последствий. Запрет инцеста спас человечество от вырождения и позволил ему расселиться по планете. Но он же запустил процесс, который нельзя остановить. Каждое новое культурное условие, решая одну проблему, создаёт другую. И каждая новая проблема требует нового решения — которое, в свою очередь, ведёт к следующей.

Племя решило проблему вырождения через дуальную организацию. Но дуальная организация создала ксенофобию — и племя оказалось перед угрозой исчерпания брачных партнёров. Народность решила эту проблему через миграцию и обмен между общинами. Но промысловая идентичность создала новую ксенофобию — и народность оказалась перед угрозой смешения своих и чужих. И так далее.

Это не «цель истории». Это логика развёртывания начального условия. Если вы согласились с запретом инцеста, вы согласились и со всем, что из него следует. Вы можете не осознавать этих следствий — но они всё равно настигнут вас. Вы можете сопротивляться им — но тогда вы сгинете. Или вы можете осознать их и сделать следующий шаг.

Карл Поппер, критикуя «историцизм», имел в виду теории, которые претендуют на предсказание будущего с железной необходимостью. Данная теория не такова. Она не предсказывает, что человечество обязательно придёт к Одному человечеству. Она говорит: если человечество продолжит следовать логике запрета инцеста, то оно придёт именно туда. Но оно может и не продолжить. Оно может сорваться в ядерную войну, в экологическую катастрофу, в новый матриархат. Вариантов много. Но если оно удержится на траектории — траектория именно такова.

Это не историцизм. Это то же самое, что сказать: если вы прыгнули с крыши, вы упадёте. Вы можете упасть на землю, можете — на козырёк подъезда, можете — в кузов проезжающего грузовика. Но вверх вы не полетите. Направление задано. Не целью, а законом.

Телеология гуманитарной теории этногенеза — это телеология без telos'а. Это не «куда мы идём?», а «откуда мы идём?». Это не цель, притягивающая к себе историю, а запрет, толкающий её в спину. Запрет инцеста — вот единственный двигатель. Всё остальное — следствия. И если эти следствия ведут ко всё более полному освобождению от генетики, то не потому, что кто-то так захотел, а потому, что так устроен сам запрет. Он неумолим, как гравитация. И как гравитация, он действует независимо от того, верим мы в него или нет.