Этногенез русского человека

Итак, в нулевой эпохе женщина — самовоспроизводящийся центр. Она «почкуется». Она не нуждается в мужчине для продолжения рода. Она — ось, вокруг которой вращается докультурный мир. Мужчина же — существо периферийное, функциональное, онтологически неполноценное. Не в политическом смысле — до политики ещё далеко, — а в самом прямом, бытийном: он не даёт жизнь, он лишь обслуживает тех, кто её даёт.

Это состояние не есть результат угнетения одного пола другим. Это просто фактическое положение дел, вытекающее из наблюдаемой реальности и отсутствия знания. И это состояние не может длиться вечно — потому что рано или поздно кто-то, ухаживающий за мелкими плодящимися зверьками, заметит странную закономерность. Но это уже тема следующей главы.

Теперь мы подходим к вопросу, который способен вызвать у современного мужчины острую головную боль, а у современной феминистки — не менее острую эйфорию. И то и другое — преждевременно.

Статус мужчины в матриархате следует понимать не как результат политического угнетения, а как прямое следствие наблюдаемой реальности. Женщина производит потомство — мужчина нет. Женщина есть самовоспроизводящийся центр — мужчина есть существо, лишённое этой способности. В мире, где размножение осмысляется как «почкование», мужчина — это не угнетённый класс, а онтологический брак. Он — женщина, у которой что-то пошло не так.

Современный человек, воспитанный на идее равенства полов, склонен проецировать на матриархат привычные ему категории угнетения и господства. Это ошибка. В доэтническом состоянии нет ещё ни политики, ни права, ни институтов власти — есть только бытие и его непосредственное переживание. Мужчина не «угнетён» — он просто неполноценен в самом прямом, бытийном смысле. Он не может того, что может женщина. Он — дефектная версия женщины, и никакие его достижения в охоте, войне или строительстве этого не компенсируют. Потому что охотиться могут многие, а порождать жизнь — только женщина.

Мифы сохранили память об этой онтологической неполноценности мужчины. В греческой мифологии Зевс, верховный бог-патриарх, рожает Афину из головы — то есть имитирует женскую репродуктивную функцию. Зачем всемогущему богу понадобилось рожать? Именно затем, что рождение есть высшая способность, и патриархальный бог, чтобы утвердить своё верховенство, должен доказать, что он тоже так может. Но характерно, что рожает он не из живота, как женщина, а из головы — то есть имитация остаётся имитацией, и анатомическая разница лишь подчёркивает онтологическую неполноценность [76].

В скандинавской мифологии первый человек, Имир, — двуполое существо, которое размножается без участия партнёра, почкованием. И лишь затем боги убивают его и создают из его тела мир. Убийство андрогина и создание из него разделённого на два пола мира — это мифологическое описание перехода от матриархального «почкования» к патриархальному размножению. Но важно, что исходное, самодостаточное существо — не мужчина, а именно андрогин, то есть существо, в котором женская репродуктивная способность ещё не утрачена [77].

Выше уже упоминалось, что символом матриархального общества была пчела. Пчелиная матка — это самовоспроизводящийся центр улья. Она производит потомство, и всё сообщество обслуживает её. Трутни — мужские особи — нужны только для одного краткого акта, после которого они погибают или изгоняются. Всё остальное время они — обуза. Пчелиный улей — это матриархат в чистом виде, и древние это прекрасно понимали. Не случайно жрецы Великой Матери в Эфесе именовались «пчёлами», а сама богиня изображалась с пчелиными атрибутами [78].

Человеческий мужчина в матриархальном обществе — это трутень в человеческом улье. Он нужен для каких-то функций, но к размножению эти функции отношения не имеют. Он — обслуживающий персонал при самовоспроизводящемся центре. И осознание этого факта, зафиксированное в мифе и символе, есть не результат политической борьбы, а просто констатация наблюдаемой реальности.

Сегодняшние споры о гендерном равенстве, о патриархате и матриархате, о «токсичной маскулинности» ведутся так, как будто их участники находятся в политическом поле. На самом же деле они находятся в поле онтологическом. Вопрос не в том, кто кого угнетает, а в том, кто что наблюдает. Матриархальное сознание наблюдает женщину как самодостаточный источник жизни, а мужчину — как онтологически ущербное существо. Патриархальное сознание, возникшее после открытия роли самца, переворачивает эту картину. Но оба они — стадии одного и того же процесса осознания, и ни одно из них не является «истиной» в последней инстанции. Ирония же в том, что феминистки, проклинающие патриархат, не подозревают, что их собственное представление о женщине как о самодостаточном существе есть не революционная новинка, а хорошо забытое старое — матриархальное «почкование» в постмодернистской упаковке.

Человек не отделён от животного мира. Разделение «человек/животное» отсутствует как культурный факт

Современный читатель, воспитанный на дарвинизме, иудео-христианской картине мира и школьном курсе биологии, воспринимает границу между человеком и животным как нечто само собой разумеющееся. «Человек — венец творения», «человек — разумное животное», «человек обладает сознанием, а животные — инстинктами» — все эти формулы, независимо от их философской состоятельности, суть продукты долгого культурного развития. В нулевой эпохе ничего этого нет.

Для матриархального сознания мир един. Люди, звери, птицы, рыбы, деревья, камни — всё это части одного целого, подчиняющиеся одним и тем же законам. Различие между человеком и животным не больше, чем различие между волком и оленем, между орлом и змеёй. Это различие видов, а не онтологическая пропасть. Человек не «выше» животного — он просто другой. Он быстрее оленя? Нет. Он сильнее медведя? Нет. Он может летать? Тоже нет. Так чем же он особенный? Да ничем.

Более того, в матриархальном сознании животные часто обладают качествами, которых у человека нет. Волк знает тайные тропы леса. Орёл видит то, что скрыто за горизонтом. Змея знает подземный мир. Человек по сравнению с ними — довольно убогое создание. Ему ещё учиться и учиться у зверей — что он, собственно, и делает, о чём свидетельствует распространённость тотемизма, то есть веры в происхождение данного рода от определённого вида животных [79].

Тотемизм, прекрасно изученный этнографией на материале аборигенов Австралии [80], народов Сибири [81] и многих других, есть не что иное, как институциональное закрепление отсутствия границы между человеком и животным. Если род ведёт своё происхождение от кенгуру или медведя, то между человеком и кенгуру нет качественного различия — есть различие степени родства. Кенгуру — это предок, а не «животное» в нашем смысле слова.

Европейцу, привыкшему к тому, что человек создан по образу и подобию Божию, а животные — нет, это кажется экзотикой. Но давайте будем честны: европеец смог утвердиться в своём превосходстве над животными только после того, как его собственная этническая форма прошла несколько стадий. А до того и его предки жили в мире, где волк был братом, а медведь — дедом.

Отсутствие границы между человеком и животным имеет важнейшее практическое следствие для этногенеза. А именно: открытие, сделанное при наблюдении за животными, немедленно переносится на людей. Если мужчины, ухаживающие за мелкими плодящимися зверьками, обнаруживают, что самки без самцов не «почкуются», то это открытие относится не только к кроликам. Оно относится ко всем — к людям тоже. Потому что мир един, и законы, действующие в одной его части, действуют и во всех остальных.

Современный человек, для которого биология едина, но человек всё равно «особенный», сказал бы: «У кроликов — да, но у людей может быть иначе». Матриархальный человек такого сказать не может. Для него разницы нет. Открытие роли самца у животных — это открытие роли самца вообще. И это открытие переворачивает мир.

Этнографические параллели: мосо, минангкабау, мифы о партеногенезе, палеолитические венеры

Если читатель полагает, что всё вышеизложенное — умозрительная конструкция, не имеющая отношения к действительности, то ему пора ознакомиться с этнографическими данными. А они, как всегда, беспощадны к теоретической самонадеянности.

Мосо: матриархат в рабочем состоянии

Народность мосо, проживающая в провинциях Юньнань и Сычуань на юго-западе Китая, представляет собой едва ли не единственный сохранившийся до наших дней пример функционирующего матриархального общества. У мосо нет брака в нашем понимании. Женщина живёт в доме своей матери, и туда же приходят мужчины — по ночам, тайком, через окно или специально оставленную незапертой дверь. Утром мужчина уходит. Дети, рождённые от таких посещений, остаются в доме матери и наследуют её имя и имущество. Биологический отец не имеет к детям никакого юридического или социального отношения — его роль выполняют братья матери [82].

Это называется «гостевым браком» (zou hun), и это не пережиток, не деградация, а устойчивая система, существующая столетиями. Мужчина в этой системе — гость, приходящий и уходящий. Он не член семьи, не глава дома, не отец в нашем смысле. Он — функциональный элемент, обеспечивающий сексуальное удовлетворение и, как теперь уже известно, оплодотворение. Но последнее мосо осознали сравнительно недавно — под влиянием китайской культуры. Традиционно же они, как и тробрианцы, отрицали связь между половым актом и деторождением [83].

Минангкабау: матриархат с исламским налётом

Если мосо — это маленький, затерянный в горах народ, то минангкабау — крупнейшее матрилинейное общество в мире, насчитывающее около четырёх миллионов человек и проживающее в Индонезии, в провинции Западная Суматра. Минангкабау исповедуют ислам — что создаёт захватывающее сочетание патриархальной религии с матриархальным бытом. Имущество, включая землю и дома, передаётся по женской линии. Муж после свадьбы переходит в дом жены, но не становится его хозяином — хозяином остаётся старшая женщина рода. Мужчина в доме жены — уважаемый, но всё же гость [84].

Минангкабау сознательно культивируют свою матрилинейность, противопоставляя её патриархальным нормам соседних народов. Их поговорка гласит: «Мужчина — как пепел на ветру: сегодня здесь, завтра там». Женщина же — как «центр дома», ось, вокруг которой вращается жизнь [85].

Мифы о партеногенезе

Мифы о непорочном зачатии — не исключение, не курьёз и не результат божественного откровения. Это норма для матриархального и раннепатриархального сознания. В древнеегипетской мифологии богиня Исида зачинает Гора от мёртвого Осириса — что, строго говоря, уже не требует от мужчины ничего, кроме наличия тела [86]. В китайской мифологии герой Хоу-цзи был зачат от того, что его мать наступила на след великана. В греческой мифологии Гера, жена Зевса, зачинает бога Гефеста без участия мужа — из мести за то, что Зевс родил Афину из головы [87]. Последний сюжет особенно выразителен: идёт соревнование, кто кого перещеголяет в партеногенезе. Зевс рожает из головы — Гера рожает из себя самой. Патриархальный бог пытается доказать, что он не хуже женщины, а патриархальная богиня демонстрирует, что она и без него прекрасно обойдётся.

Христианский догмат о непорочном зачатии Девы Марии — это позднейшее встраивание матриархального мифа в патриархальную теологию. Характерно, что этот догмат всегда вызывал смущение у наиболее последовательных патриархальных теологов: если Мария зачала без мужчины, то зачем тогда вообще нужен Иосиф? А если мужчина не нужен, то на чём держится патриархат? Вопрос риторический.

Палеолитические венеры

Археология добавляет к этому свой аргумент — молчаливый, но весомый. Палеолитические «венеры» — статуэтки женщин с гипертрофированными грудью, животом и ягодицами, находимые от Пиренеев до Байкала, — это не портреты, не порнография и не первобытный авангард. Это символы. Символы чего? Ответ очевиден: самовоспроизводящейся женской силы. Венера Виллендорфская (ок. 25 000 лет до н.э.) [88], Венера из Костёнок (ок. 23 000 лет до н.э.) [89] и десятки им подобных статуэток — это свидетельства того, что в палеолитическом сознании женщина была не просто «человеком женского пола», а воплощением репродуктивной мощи, перед которой мужчина — со своими орудиями, охотой и войнами — просто бледная тень.

Характерно, что статуэток мужчин того же периода практически нет. Мужчина не был достоин изображения. Он был функцией, а не сущностью. Понадобились тысячелетия культурной революции, которую мы называем патриархатом, чтобы мужчина тоже стал «венерой» — то есть объектом символического изображения и поклонения.

Глава 4. Кризис матриархата и открытие культурного ограничения

Теперь мы подходим к моменту, который можно без преувеличения назвать величайшей интеллектуальной революцией в истории человечества. Не изобретение колеса, не приручение огня, не появление речи — всё это меркнет перед открытием, о котором пойдёт речь. Потому что колесо просто катится, огонь просто греет, а речь просто передаёт информацию. Открытие же роли самца перевернуло онтологию. Оно изменило не то, что люди делают, а то, что они о себе думают. А это, как известно, случается редко и имеет последствия, длящиеся тысячелетиями.

Открытие совершили мужчины. Это не случайно и не результат «мужского заговора». В матриархальном обществе мужчины находятся в подчинённом, периферийном положении. Их не допускают к сакральным женским практикам, они не участвуют в принятии решений, их социальный статус близок к статусу обслуживающего персонала. И именно это периферийное положение создаёт условия для открытия, потому что мужчины вытеснены из центра жизни — из дома, где женщины «почкуются» — на периферию. А на периферии находятся животные. Мелкие плодящиеся зверьки — кролики, морские свинки, птицы — попадают под опеку мужчин просто потому, что больше некому. Женщины заняты важными делами: поддержанием очага, воспитанием детей, исполнением ритуалов. Мужчинам остаётся возиться с живностью. И вот, возясь с этой живностью, они делают наблюдение, которое меняет всё.

В матриархальном сознании самец — это «испорченная самка», существо, утратившее способность к почкованию и потому бесполезное для воспроизводства. Зачем нужны самцы кроликов? Чтобы охранять? Чтобы согревать? Чтобы составлять компанию? Ничего из этого не требует присутствия самца в клетке с самками. Более того, самцы агрессивны, они дерутся, они отнимают пищу. Естественное решение для мужчины-кроликовода, находящегося внутри матриархальной логики: отсадить самцов. Оставить только самок. Пусть себе «почкуются» без помех.

И вот здесь происходит чудо — чудо, которое сегодня назвали бы научным экспериментом. Самки, оставленные без самцов, не дают потомства. Они не «почкуются». Они просто живут, едят, спят — и не рожают. Мужчина-кроликовод, наблюдающий эту картину, сталкивается с фактом, который не укладывается в матриархальную картину мира. Самка — самодостаточный источник жизни? Нет.

С точки зрения гуманитарной философии, здесь происходит следующее. Группа мужчин-кролиководов образует коллективного субъекта. Этот субъект наблюдает субъективное явление: «самки без самцов не плодятся». Явление наблюдаемо ими и принципиально не наблюдаемо теми, кто не занимается кроликами и не отсаживает самцов. Женщины этого не видят — они в доме. Другие мужчины, не имеющие дела с живностью, этого не видят. Это чистое субъективное явление, наблюдаемое одной и только одной группой.

Далее, согласно гуманитарному методу, субъект задаёт вопрос: «что мы сделали, что теперь наблюдаем это явление?». Ответ: «мы отсадили самцов». Осознание этого ответа есть философия данного субъективного явления — а именно, осознание роли самца в появлении потомства.

Теперь вступает в силу фактор, который уже обсуждался выше: отсутствие границы между человеком и животным. Для матриархального сознания мир един. Если самки кроликов не плодятся без самцов, то и женщины не «почкуются» без мужчин. Открытие, сделанное на кроликах, немедленно и безоговорочно переносится на людей.

Это не «аналогия». Это не «гипотеза, требующая проверки». Это прямое усмотрение истины: мир един, законы мира едины, и то, что верно для кроликов, верно и для людей. Мужчина, который вчера был «испорченной женщиной», онтологическим браком, сегодня становится необходимым участником таинства жизни. Без него — никак. Это не политическая революция, не захват власти, не «патриархальный переворот». Это онтологический переворот: переворачивается сама картина мира.

Может ли такое открытие быть совершено в реальных исторических условиях? Вопрос риторический. Одомашнивание животных — один из древнейших видов человеческой деятельности, начавшийся, по археологическим данным, не позднее 15 000 лет назад [90]. Уход за животными был повседневной практикой. Наблюдение за их размножением — неизбежным следствием этой практики. А эксперимент с отсаживанием самцов — не требует ни научного метода, ни лаборатории, ни статистической обработки данных. Достаточно однажды отсадить самцов и убедиться, что приплода нет. И повторить это несколько раз, чтобы исключить случайность.

Этнография даёт нам примеры обществ, в которых связь между половым актом и зачатием была открыта сравнительно недавно — или не открыта вовсе. Выше уже упоминались тробрианцы, описанные Малиновским [91], и мосо в Китае [92]. Тот факт, что некоторые общества дожили до XX века с матриархальным незнанием, а другие открыли роль самца на заре истории, говорит лишь о том, что этногенез не идёт синхронно. Одни застряли, другие ушли вперёд. Но логика открытия — одна и та же. И она неумолима. Открытие роли самца не просто добавляет новый факт в копилку человеческих знаний. Оно обрушивает космический порядок — в самом буквальном, онтологическом смысле. Матриархат был не «общественным строем» в современном понимании, а самим порядком бытия, естественным, как смена времён года, как восход и заход солнца. Женщина — самовоспроизводящийся центр. Мужчина — онтологически неполноценный придаток. Так было всегда, так есть и так будет. И вдруг — в один момент — это «всегда» перестаёт быть истиной.

Чтобы понять масштаб катастрофы, вообразите себе, что завтра физики объявят: гравитация не универсальна, Земля не вращается вокруг Солнца, а закон сохранения энергии — локальная аномалия, наблюдавшаяся только в пределах Солнечной системы. Примерно так же чувствовал себя матриархальный человек, узнавший, что женщина, этот самодостаточный источник жизни, на самом деле зависит от существа, которое ещё вчера считалось испорченной версией её самой.

Но и это ещё не всё. Открытие роли самца имело последствия не только для картины мира, но и для социальной структуры. Мужчина, вчерашний онтологический брак, вдруг оказался необходимым. Без него нет потомства. Без него нет продолжения рода. Без него нет будущего. Это не «повышение статуса» в современном бюрократическом смысле — это переворот самих оснований бытия. Тот, кто был ничем, становится условием всего.

Матриархат не сдался без боя. Никакой порядок, просуществовавший десятки тысяч лет, не уступает место новому только потому, что кто-то там что-то открыл. Женщины, бывшие центром старого порядка, не могли просто так признать, что они — не самодостаточные источники жизни, а всего лишь половина репродуктивного уравнения. Мужчины, привыкшие к своему подчинённому положению, не могли в одночасье осознать себя хозяевами мира.

Борьба эта, впрочем, была борьбой не равных. На стороне матриархата была инерция, традиция, привычка. На стороне патриархата был факт. А факт, как известно, — самая упрямая вещь в мире. С ним можно спорить, его можно игнорировать, его можно замалчивать — но он никуда не денется. Самки без самцов не плодятся. И женщины без мужчин — тоже.

Упадок матриархата был не политическим поражением, а онтологическим. Нельзя «вернуться» к матриархату после того, как роль самца стала известна — точно так же, как нельзя «развидеть» гравитацию после того, как Ньютон сформулировал свой закон. Можно отрицать, можно бунтовать, можно пытаться строить социальные утопии, в которых мужчина снова станет «ненужным», но факт останется фактом. А факты, в отличие от утопий, имеют неприятное свойство брать своё.

Именно поэтому все последующие попытки «возрождения матриархата» — от амазонок до современного радикального феминизма — обречены оставаться либо маргинальными экспериментами, либо идеологическими фантазиями. Упадок матриархата как естественного порядка необратим не потому, что «мужчины победили», а потому, что истина открылась. А с истиной, как известно, не поспоришь. Её можно только принять — или погибнуть. Человечество приняло. Так начался патриархат. Так начался этнос. Так началась история.

Если первое открытие перевернуло онтологию, то второе перевернуло этику. Или, точнее, создало её. Потому что до этого момента никакой этики в нашем смысле не существовало — были обычаи, были привычки, были табу, но не было запрета, осознанного как условие выживания.

После того как роль самца была осознана, мужчины-животноводы продолжили свою деятельность — теперь уже с новым пониманием происходящего. Они знали, что для получения приплода нужны и самцы, и самки. Но они ещё не знали, какие именно самцы и самки должны спариваться.

И здесь вступает в действие логика, которая любому животноводу — от древнего кроликовода до современного селекционера — кажется самоочевидной. Если ты хочешь получить хорошее потомство, ты должен скрещивать лучших самцов и лучших самок. Сильнейших. Здоровейших. Самых плодовитых. И разумеется — самых красивых. Потому что красота в животном мире, как правило, и есть показатель здоровья и силы: блестящая шерсть, правильные пропорции, яркий окрас — всё это внешние признаки хорошей генетики.

А теперь внимание. Где легче всего найти самых красивых, самых сильных, самых здоровых особей? Разумеется, в лучшем помёте. А лучший помёт — это тот, который дала лучшая самка от лучшего самца. И если уж эта пара произвела на свет выдающееся потомство, то логично скрестить их же отпрысков между собой — брата с сестрой из одного помёта. Они оба красивы, оба сильны, оба несут в себе признаки выдающихся родителей. Что может быть естественнее, чем соединить их и получить потомство, которое удвоит все достоинства? Это же не просто логично — это напрашивается само собой. Любой начинающий селекционер, дорвавшийся до выдающегося помёта, первым делом попытается скрестить его представителей друг с другом. Это так очевидно, что кажется, будто сама природа подталкивает к этому решению.

И вот здесь-то природа и подкладывает самую грандиозную свинью за всю историю человечества.

Животновод, скрестивший брата с сестрой из одного помёта — пусть даже самого лучшего, самого красивого, самого здорового, — с изумлением и ужасом обнаруживает: потомство получается хилым. Оно болеет. Оно умирает, не достигнув зрелости. У него проявляются уродства, которых не было ни у родителей, ни у дедов. Оно хуже растёт. Оно даёт меньше потомства в следующем поколении. Словно какая-то невидимая кара постигла стадо — только за то, что хозяин попытался соединить лучшее с лучшим.

Современная наука объясняет это явление через механизмы инбредной депрессии: у близкородственных особей повышается вероятность проявления вредных рецессивных мутаций, которые в обычных условиях подавляются доминантными аллелями неродственного партнёра [95]. Но древнему животноводу не нужно было знать генетику — ему достаточно было видеть результат. А результат был неумолим: красивейшие самцы и самки из одного помёта производят на свет больных уродцев. И наоборот — скрещивание заведомо менее эффектных, но чужих особей даёт крепкое, здоровое, жизнеспособное потомство.

Это открытие должно было вызвать у древнего человека настоящий когнитивный шок. Потому что оно противоречит всему, что кажется очевидным. Лучшее плюс лучшее — не равно лучшее. Красота плюс красота — не равно красота. Своё плюс своё — не равно своё. Это первый в истории урок того, что естественная очевидность обманчива, что за видимостью скрывается невидимая закономерность, которую надо знать, а не видеть.

Как и в случае с первым открытием, отсутствие границы между человеком и животным сыграло решающую роль. Если близкородственное скрещивание ведёт к вырождению у кроликов, то оно ведёт к вырождению и у людей. Закон един для всех. И вот здесь матриархальное общество, уже пошатнувшееся после первого открытия, получает второй, сокрушительный удар.