Право на вседозволенность

— Да, не тронете, — признала Юлиана. — Для этого есть Рэндольф. А если не он — вы просто подождете. Сердце у меня, кажется, не самое крепкое.

Жнец замер, вглядываясь в нее с новым интересом. Потом медленно, почти одобрительно кивнул.

— Неплохой вариант, — признал он. — Может, хоть тогда до осла— Оберона дойдет, что женщина— инкатор — абсурд. — Он кивнул на дверь. — Ну так что? Идешь демонстрировать старику чудеса дипломатии или передумала? Второго шанса не дам.

Охранник побелел и замотал головой — умоляюще, отчаянно, без слов.

— Ай, герой! Ай, мужчина! — одобрительно закивал Карминский. — Открывай, давай, не заставляй даму ждать!

Парень трясущимися руками возился с запором. Лязг ключа привлек внимание бушевавшего внутри заключенного. Грохот стих, наступила настороженная тишина.

— Эй, чудище! — крикнул Карминский в дверь. — Тут кое— кто жаждет с тобой поговорить! Передашь все требования через нее!

Охранник потянул дверь и тайком сунул девочке в руку что— то металлическое. Юлиана даже не успела опустить взгляд — пальцы сами сжались вокруг холодного предмета. Что это было, она понятия не имела. Но тот, кто рисковал сейчас жизнью, явно хотел ей помочь.

Она шагнула внутрь — и не смогла вздохнуть. Грудную клетку сжало невидимыми обручами.

Свет из коридора сразу оборвался: его заслонили плечи. Перед ней стоял не человек — массивная, живая преграда. Майка натягивалась на груди, которая вздымалась тяжело и ритмично, как кузнечный мех. Под кожей перекатывались мышцы, будто он все еще с кем— то сражался.

Юлиана подняла глаза не сразу — словно взгляд тоже имел вес.

Сначала она увидела руку — огромную, с побелевшими костяшками пальцев. Они сжимали вырванный металлический кронштейн с торчащими рваными краями и согнутыми болтами. На стене осталась темная дыра там, где когда— то держалась полка. На полу валялись осколки разбитой видеокамеры.

Девочка подняла взгляд выше.

Глубоко посаженные карие глаза смотрели из— под бровей, сходившихся угрюмым углом. В них еще догорал гнев. Грубый шрам перетягивал подбородок, правая бровь была рассечена, узкий рубец тянулся к самому глазу.

Мужчина моргнул — раз, другой. Ярость не исчезла — она споткнулась. Его лицо стало растерянным, почти нелепым: картинка перед ним явно не совпала с ожиданиями.

Не надзиратель. Не противник.

Девочка.

Юлиана почувствовала этот сдвиг почти физически — как если бы между ними упало что— то тяжелое, но не опасное. Рука, еще секунду назад уверенная, замерла в воздухе, будто мужчина забыл, зачем протянул ее. Он искал слова — и не находил.

Его замешательство придало ей странную, хрупкую смелость. Губы дрогнули и сложились в осторожную улыбку — не вызывающую, не дерзкую, а почти виноватую.

Громила медленно опустил занесенную руку. Металлический кронштейн со звоном упал на бетон. Помедлив, он ответил ей такой же неуверенной улыбкой — будто примерял ее на себя.

— Как ты здесь очутилась, ласточка? — спросил он уже без прежнего жара, голосом, в котором неожиданно оказалось больше усталости, чем угрозы.

Не поворачивая головы — чтобы не разрушить шаткое равновесие — Юлиана чуть мотнула ею в сторону двери.

— Кажется, мы теперь с вами соседи по камере.

Глава 6

Линарес бросил взгляд на дверь — в узкой прорези смотрового люка блеснул глаз. С той стороны к металлу припал Карминский, вытянувшись так, будто мог протиснуться внутрь одним взглядом.

Несколько секунд они смотрели друг на друга через темную щель. Карминский явно не собирался закрывать заслонку.

Линарес медленно усмехнулся, будто увидел не человека, а что— то надоедливое. Не отрывая взгляда, он поднял руку и показал в сторону люка средний палец.

Глаз в прорези не исчез. Заслонка не дрогнула.

Тогда Линарес сорвал с койки тонкое одеяло и накинул его на дверь. Аккуратно расправил на уровне смотрового окна, а край подоткнул под щель у пола. Теперь обзор перекрывала застиранная серая ткань.

Он на секунду задержал ладонь на полотне, словно проверяя, последует ли ответ — окрик, удар в дверь, требование убрать тряпку. Но в коридоре было тихо — Карминский не стал вмешиваться.

Спустя несколько секунд раздался короткий металлический щелчок: люк закрыли. Но даже после этого Линарес еще чувствовал на себе взгляд — не через щель, а как присутствие, которое никуда не делось.

За дверью разочарованно выругались. Шаги заскрипели по коридору. В камере стало тише.

— Это что, новый способ перевоспитания матерых преступников? — хмыкнул Линарес, переводя взгляд на девочку.

— Это не вас собираются перевоспитывать, а меня, — ответила Юлиана.

— Тюремные власти совсем чокнулись? Чем они думают, помещая к не видевшему два года женщин мужику такое чудо, как ты?

Он всмотрелся в девочку внимательнее — в узкие плечи, в глаза, в зажатый в ладони серебристый цилиндр.

— Это что? Шокер?

Юлиана посмотрела на предмет так, будто видела его впервые.

— Не знаю. Может быть.

Линарес раздраженно выдохнул и резко шагнул к девочке. Выхватил цилиндр из ее ладони и грозно спросил:

— Зачем ты сюда явилась, ненормальная? Проваливай, пока я не набросился на тебя! Меня от одного вида твоего нежного ротика лихорадит.

— Я не могу уйти, — выдохнула Юлиана. — Меня никто не выпустит без разрешения учителя. А он будет только рад, если вы меня убьете… Пожалуйста, не злитесь! Я постараюсь, чтобы вы не замечали моего присутствия, пока не закончится срок наказания.

Линарес замолчал. Медленно сел на нары, провел ладонями по лицу.

— Дурдом… — пробормотал он. — Эта гребаная тюрьма окончательно превратилась в дурдом!

Минуту он сидел, уставившись в пол, потом постучал ладонью по койке.

— Иди сюда. Не бойся, не обижу. Я не вандал, чтобы дитенка мучить. И еще ни разу не сделал того, что от меня хотели тюремщики. Если им надо, чтобы я тебя тронул, — я с тебя пылинки сдувать буду. Им назло.

Юлиана подошла осторожно, присела на край нар, оставляя между ними расстояние.

— Что ж, соседка, давай знакомиться! Я Эктор Линарес, сорока двух лет от роду. Осужден на пожизненное за двойное убийство. Два года назад задушил голыми руками двух продажных полицейских, и ни о чем не жалею. Теперь твоя очередь рассказывать про себя.

— Юлиана Делайн. Мне четырнадцать.

Он усмехнулся, покачал головой.

— Четырнадцать… Тебе бы в школе сидеть, а не со зэком на нарах.

Она промолчала, опустив взгляд на выщербленный пол.

— Странная у тебя форма, воробышек! — прищурился он. — На инкаторский мундир смахивает.

— Я учусь на инкатора.

Линарес откинулся назад и расхохотался — слишком громко для тесной камеры.

— Ну и ну! — пропыхтел он, вытирая слезы с уголков глаз. — Вот это полет фантазии! Раньше девчонки грезили сценой, коронами, обложками… А ты решила — сразу в инкаторы? Ласточка, ты хоть представляешь, о ком говоришь? Инкаторы — это не герои баллад. Это холодные, жесткие мужики, которых боятся даже те, кто приказывает им.

Линарес выпрямился, прищурился, будто проверяя, шутит ли она. Девочка не ответила, только отвела взгляд.

Смех и недоверие Эктора постепенно сменились изумлением, а потом и вовсе перешли в мрачную, тяжелую задумчивость. Он пересел на скамью напротив, чтобы видеть целиком эту хрупкую фигурку в казенном мундире, сжавшуюся в комок на краю его койки.

— Ну хорошо, — тихо сказал он, и голос его стал серьезным. —Тогда объясни мне: если ты и впрямь учишься на инкатора, то почему учитель закрыл тебя со мной? Это просто чудо, что я не убил тебя в первую минуту. Сам не знаю, что меня остановило.

Юлиана почувствовала, как внутри снова поднимается безысходность.

— Потому что он ненавидит меня. Король заставляет Карминского меня учить, и это доводит его до белого каления. Но так как ни его, ни меня не спрашивают, чего мы хотим, то он, по— видимому, решил избавиться от меня с вашей помощью. В первый же день моей учебы.

Эктор снова измерил взглядом ее поникшие плечики, а потом долго всматривался в полное страха и тоски личико. В нем что— то дрогнуло. Он протянул руку — медленно, чтобы не испугать — и осторожно, совсем невесомо для его огромной ладони, коснулся ее макушки.

— Эй, ласточка, а ты ведь не шутишь! Вот так дела!

Он убрал руку и потер лоб, словно пытался стереть с лица непонимание.

В дверь камеры резко постучали — не кулаком, чем— то твердым.

— Юлиана, выходи! — крикнул Карминский. — Поигралась в миротворца и хватит. Нам пора заниматься дальше.

Юлиана вздрогнула. В груди что— то сжалось колючим узлом.

— Эй, детка, а ты ведь боишься выходить… — тихо подметил Линарес.

— Очень.

Он посмотрел на нее иначе — в глазах мелькнула решимость.

— Размечтались! — вдруг заорал он в сторону двери. — Так я ее и выпустил! Кто ж добровольно такой подарочек отдаст? Я им еще не наигрался!

Юлиана резко повернулась к нему — страх полоснул по позвоночнику.

— Тише, маленькая, — прошептал Линарес едва слышно. — Это для них. — Не подходите к камере! — громко добавил он. — Чуть что — сверну ей шею! Мне терять нечего! И кто попробует вмешаться — пожалеет, — громко добавил он.

За дверью повисла пауза.

— Линарес, отпусти девочку, иначе ты не представляешь, что с тобой будет! — зло предупредил Карминский.

— Очень даже хорошо представляю! Поэтому подержу ее у себя подольше! Хочу надышаться перед смертью! И наесться от пуза! И не вздумайте провернуть какие-нибудь фокусы с усыпляющим газом или еще чем— то подобным! Чуть почую, что что— то не так — размажу эту ляльку по стене! Мне терять нечего! А король после этого размажет вас, не правда ли, господин Карминский?

За дверью тихо чертыхнулись. Вернулась тишина.

Юлиана слышала тяжелое дыхание Эктора и понимала: если бы он действительно хотел убить ее, она бы уже лежала на полу. Неожиданно для себя она вдруг оказалась фигурой, за которую начали торговаться.

— Что ты будешь пить? — тихо спросил он.

— Что?..

— Колу? Сок? Стейки любишь? Клубнику?

Она смотрела на него, не понимая, смеется он или сходит с ума.

— Стейки… и клубнику, — прошептала она.

Он ухмыльнулся.

— Отлично. Тогда закажем. Пусть господин инкатор поработает у нас официантом. Да меня в рай автоматом только за это пустят! Ты только не бойся, ладно? Не бойся… — тихо повторил он. – И подыграй мне немного.

И Юлиана впервые ощутила странное сочетание страха и доверия — поняла, что Линарес теперь ее единственная защита, испытание и союзник в одном лице.

Эктор подошел к двери и заорал:

— Эй вы! Хотите получить девчонку живой — слушайте мои требования…

Глава 7

Примерно через час охранник внес в камеру корзину с едой и с тревогой оглядел девочку. Она стояла в углу у входа, не поднимая головы, на которой сверху покоилась одна из железных лап Линареса. Второй рукой он пережимал ей шею, готовый в любую секунду свернуть. Девочка мелко дрожала, но не издавала ни звука. Ее пальцы были сжаты в кулаки так, что побелели костяшки.

Парень замер, и рука его непроизвольно дернулась к дубинке на поясе.

— Эй! — окликнул его Линарес. — Еда не отравлена? Я ведь ее сначала на вашем цыпленке испытывать буду!

— Не переживай, не отравлена!

— Тогда иди отсюда! — небрежно махнул рукой Эктор. — Не видишь, у меня романтический ужин? И окошко хорошенько закрой – не фиг подглядывать!

Охранник медлил, желая спасти девочку если не от убийства, то от насилия. Он просчитывал расстояние и угол, но каждый расчет упирался в одно и то же — слишком мало пространства, слишком близко ее горло, слишком высока цена ошибки.

— Топай, топай! — поторопил заключенный. — Третий тут явно лишний!

— Если ты ее тронешь — я тебя убью! — тихо предупредил надзиратель. — Помни, через час ты обещал ее отпустить! И лучше тебе сдержать слово!

Дверь камеры лязгнула, снова оставляя Линареса наедине с добычей.

Карминский медленно прошелся вдоль стены, сцепив руки за спиной. Шаги были размеренными, но внутри все скрежетало. Король уже дважды набирал его — он видел вызовы, но не ответил. Сначала надо понять, чем закончится этот спектакль.

— Как девчонка? — бросил он охраннику, едва тот вышел.

— Живая. Одетая. Больше ничего сказать не могу, — процедил тот. Неприязнь в его глазах была такой густой, что хоть ложкой ешь.

Карминский холодно улыбнулся.

— Как трогательно. Ты начал испытывать к ней родственные чувства?

Охранник отвернулся и отошел подальше.

Эдмунд остался один посреди зала и позволил себе на секунду закрыть глаза.

— Идиот.

Слово вырвалось почти беззвучно, но обожгло горло. Он позволил себе роскошь, на которую не имел права. Ту, что сам себе запретил много лет назад. Навсегда. Эмоции. Чертовы вязкие эмоции, от которых он отвык, как от курения.

Детдом не прощал слабостей. Там быстро учили: хочешь выжить — стань стеной. О тебя должны разбиваться, а не ты. Не чувствуй, не привязывайся, не жди, что кто— то придет и спасет. Спасать себя нужно самому.

Он с детства был машиной. Холодной, точной, безотказной. Машинам не больно, машинам не страшно, машины не смотрят на чужих девчонок с дурацким блеском в глазах. Машины выполняют приказы. А он? Он вляпался. По уши. В какое— то дурацкое человеческое чувство, от которого отвык настолько, что даже названия ему не помнил. И все потому, что в шестеренки этой машины попал песок: приказ Оберона учить девчонку.

Надо же додуматься — отправить смазливую малявку в камеру к пожизненно осужденному убийце и убедить себя, что это исключительно из педагогических соображений! Хотя, себе— то зачем врать? В надежде на «несчастный» случай.

«Блестяще, Карминский. Браво».

Ведь знал: если Линарес решит убить — он убьет. Без истерики, без крика. Просто потому, что может.

Человеку с пожизненным приговором невозможно угрожать будущим. У него его нет. И семьи тоже нет.

Карминский остановился у двери камеры, глядя на маленькое зарешеченное окошко.

Вариант первый — газ. Отбрасываем. Линарес не идиот. Малейший запах — и шея девочки хрустнет раньше, чем охрана успеет надеть маски.

Вариант второй — отключение света и одновременный штурм.

Пять секунд хаоса. Этого достаточно, чтобы сломать Юлиане позвоночник.

Астарот не простит. Отбрасываем.

Вариант третий – выманить. Угрозой или чувством безопасности?

Он вспомнил ее взгляд — затравленный, но неподатливый. Она будет держаться. Упрется, сцепит зубы и будет стоять до последнего — просто потому, что иначе не умеет.

Значит, давить бесполезно. Ее придется не ломать, а подтачивать. Тихо. Осторожно. Так, чтобы ни один шепот не долетел до короля.

Карминский почти усмехнулся. Она хочет спасать? Пусть спасает. Он даст ей эту возможность. Отдаст ей то, что для него ничего не стоит, — чью— то жизнь. Одну, две, сколько потребуется. И она непременно на это купится.

А может, и торговаться с ней не придется, если Линарес ее изнасилует. Девчонки обычно никому не рассказывают о таких вещах, боясь позора.

Он припал ухом к двери, надеясь услышать ее крики или скрип нар, но в камере все было спокойно. Скверно! Похоже, он переоценил свирепость этого типа. А может быть, тот просто зажал ей рот и сейчас молча тискает ее? Хорошо бы!

Он снова прижался ухом к двери, вдавился так, что заболела скула, но вместо девичьих воплей услышал звонок телефона.

Карминский дернулся, едва не стукнувшись виском о косяк. Вытащил трубку, глянул на экран. Снова Оберон. Пришлось взять.

— Здравствуй, Эдмунд! Я приехал в академию проведать Юлиану, но не нашел ни ее, ни тебя. Где вы?

Карминский скрипнул зубами так, что челюсть заныла. Вот же черт! Именно сейчас! Когда каждая минута на счету!

— В тюрьме, — буркнул он, стараясь, чтобы голос звучал максимально буднично. — У меня здесь допрос. Вот и решил совместить: и показания взять, и ее на примере поучить.

— Ты спятил?! — возмутился король. — Нашел с чего начинать первый учебный день! Хочешь мне ее заикой сделать?

Карминский поморщился. Оберон говорил громко, визгливо, как баба на базаре.

— Ваше величество, я инкатор, а не педагог! — огрызнулся он. — И я понятия не имею, как учат кисейных барышень! Делаю, как могу, как учили меня самого! А если вас это не устраивает, подберите ей более подходящую няньку!

— Ею останешься ты! — обрубил Оберон. —А теперь дай мне поговорить с нею!

Карминский глянул на дверь камеры. Оттуда по— прежнему не доносилось ни звука.

— Не могу. Она в обмороке, — соврал он. — Очнется — сама позвонит!

В трубке повисла пауза. А потом Оберона прорвало. Карминский даже отодвинул телефон от уха — такой густой и сочной была королевская брань. Исчерпав ее запас, монарх свистящим полушепотом предупредил:

— Эдмунд, эта девочка для нас с сыном драгоценна, и не дай Бог ты своими фокусами загубишь ее! Даже если на нее вдруг упадет метеорит, винить в этом я буду исключительно тебя! Я прекрасно понимаю, зачем ты это делаешь, но помни — вредя ей, ты вредишь себе! Я признаю, что тебе в своем ремесле нет равных, но не думай, что из— за этого тебе все можно!

—Вы ошибаетесь, — без тени эмоций произнес Карминский. — Мне все можно не потому, что я лучший, а потому, что четырнадцать лет назад у нас появилась общая точка невозврата. И мы оба это помним.

На том конце провода повисла тяжелая тишина. Оберон молчал так долго, что Карминский уже решил: разъединилось. Но король заговорил — тихо, устало, будто диктовал завещание.

— Эдмунд, не будь таким эгоистом. Ты стареешь, и тебе нужна смена. А моему сыну понадобится свой инкатор. И ты лучше, чем кто— либо, понимаешь, что значит «свой». Пойми, Юлиана идеально подходит для Энтони! Тесты подтвердили: ее тип мышления — тот самый. Сделай в своей жизни хоть одно доброе дело — оставь достойного преемника, которым ты бы мог гордиться! Ты ведь сам хотел ученика…

— Вот именно, ученика! А не четырнадцатилетнюю девчонку, которая…

— Неважно, кого ты хотел! В общем, я жду ее звонка! — оборвал его Оберон и отбился.

Карминский медленно убрал телефон и с чувством, смакуя каждое слово, процедил:

— Чтоб тебя артрит всего скрутил! И руки отнялись. Обе. По локоть.

Не поворачивая головы в сторону охранника, бросил через плечо, будто сплюнул:

— Собирай людей на всякий случай. Пойдем забирать твою ненаглядную. А то решит, что тут санаторий.

А тем временем в камере Линарес раскладывал на столе содержимое корзины. Клубника в пластиковом контейнере, стейк в бумаге, овощи, бутылка сока, бутылка колы.

Он понюхал клубнику, закатил глаза.

— Сто лет не ел. Если б не ты, забыл бы, что она существует.

Пододвинул контейнер к Юлиане.

— Налетай. Сейчас мы отметим наше знакомство по первому разряду!

— Спасибо, не хочется.

Эктор прищурился, глянул на нее поверх контейнера.

— Боишься, что скоро придется возвращаться к нему?

Юлиана сцепила пальцы так, что побелели костяшки.

— Он заставит нас очень дорого заплатить за каждую минуту ожидания! Лучше бы вы позволили мне выйти сразу!

— Нет. — Эктор покачал головой и начал раскладывать стейк с овощами, будто сервировал стол в ресторане. — Надо, чтоб запомнил. Чтоб думал в следующий раз, прежде чем запирать тебя с бандитом.

— Вы не понимаете...

— Это ты не понимаешь. — Он поднял палец. — Ты — протеже самого короля. Думаешь, Жнецу так просто все сойдет с рук? Чем дольше ты тут, тем больше шансов, что король хватится. Узнает, как его драгоценную девочку чуть не угробили. И тогда либо даст тебе другого наставника, либо так надерет Карминскому задницу, что у того отпадет любое желание тебе вредить.

Девочка замотала головой, не поднимая глаз.

— Спасибо вам за заботу, но лучше бы вы этого не делали. Ничего хорошего все равно не получится.

— Ешь, — кивнул он на тарелку.

— Я не могу. Кусок в горло не полезет.

Эктор вздохнул, отодвинул тарелку и сел напротив.

— До того, как получить свой срок, я был следователем. Не слишком хорошим и не слишком правильным, но совсем не глупым. Пока мы тут с тобой знакомились, Карминский разговаривал по телефону и твое имя упоминали — слух у меня отличный, дай Бог каждому! И разговор у него состоялся очень нервный, на повышенных тонах. А кто бы посмел так разозлить инкатора, кроме короля?

Юлиана заинтересованно подняла глаза.

— Дальше — просто. — Он загнул палец. — Король интересуется, как у тебя дела. Хочет поговорить. А ты — у меня. Он нервничает. Требует тебя. А я не даю. И чем дольше ты у меня, тем громче будет скандал.

В глазах Юлианы поселился ужас. Не за себя.

— Вы хоть понимаете, что он с вами сделает?

Эктор усмехнулся и налил воду в бокал, который блестел, как зеркало.

— Понимаю. Поэтому есть это не буду. — Он кивнул на корзину. — Травят редко, а усыпляют — часто. Усну — проснусь уже у него в гостях, а мне туда не надо.

Он подошел и сел рядом с ней. Обнял за плечи. Она не отдернулась — прильнула, как к единственному источнику тепла в холоде.

— Ласточка, — тихо сказал он, — научись наслаждаться жизнью в любой ее момент и цени каждую выпадающую тебе радость, даже самую маленькую! Ты жива?

— Да.

— Здорова?

Она кивнула.

— Больно?

— Нет.

— Вот и все. Остальное — туман. Река.

— Какая река?

— Река жизни. Представь: ты на одном берегу. Тебе нужно на другой. У тебя лодка. Ты оттолкнулась — и прошлого больше нет. Оно осталось там. Ты туда не вернешься, даже если очень хотела бы. Есть только лодка. Только сейчас. Так что живи настоящим и не трави себе душу тем, что может никогда и не произойти!

— Но я не могу не думать о будущем! — выкрикнула Юлиана. — Я все время представляю, что он сделает с вами!

— Представляешь? — Эктор усмехнулся. — А я вот представлял, что убью любого, кто сюда войдет. И что? Вошла ты. Сидим, разговариваем. Я тебя клубникой угощаю. Ты отказываешься. Я философствую. — Он постучал пальцем по столу. — Есть тарелка. Еда. Я. Ты. Воздух. Это есть. Остального — нет. Карминского тут нет. Его мести тут нет. Если ты сейчас сбежишь мысленно к этому уроду — ты проиграла. Ты хочешь, чтоб он победил, даже не заходя в камеру?

Она уткнулась лицом ему в грудь. Он гладил ее по голове, глядя куда— то поверх.

— Знаешь, чему я радуюсь в тюрьме?

Девочка мотнула головой.

— Тому, что у меня есть крыша над головой. Что я не на улице. Что меня кормят. По— своему, но заботятся. Ты пробовала хоть день не знать, где спать и что есть?

— Нет.

— Дай бог не попробуешь.

Он поднял стакан с водой, глянул через него на свет.

— А еще я безумно рад, что буду обедать с будущим инкатором. Неслыханная честь для меня.

Она слабо улыбнулась сквозь слезы.

— Вашему оптимизму можно позавидовать.

— Учись, — он подмигнул. — Пригодится. А то очерствеешь и превратишься в ледяного демона, как все инкаторы: будешь дирижировать палачами и считать, что это просто работа.

Девочка сжала голову руками.

— Я не хочу быть такой. Я вообще не хочу быть инкатором. Я хочу домой. В школу.

— Хотеть можно. Но река уже понесла. Греби туда, куда надо. А берега выбирать не приходится.

Линарес отпил еще глоток воды.

— А почему не сок или колу? — спросила девочка, выразительно глядя на торчавшие из корзины бутылки.

— Ни к чему больше не прикоснусь, пока не передам тебя в руки королю.

— Королю?

— Да, только ему. Когда истечет выторгованный мною час, я объявлю Карминскому о своем новом требовании.