Право на вседозволенность

Вопрос застал врасплох.

Как тебя зовут. Самый простой вопрос на свете. Вопрос, на который трехлетний ребенок отвечает, не задумываясь. А она стояла и молчала, чувствуя, как предательский румянец заливает щеки, шею, даже грудь, наверное.

Что ответить? Правду? Чтобы сразу все испортить? Нет уж!

Ложь? Юлиана вспомнила все свои предыдущие попытки соврать. Каждый раз выходило настолько наигранно, что даже младенцы смотрели с подозрением.

Она опустила глаза и так сжала номерок, что пластик впился в ладонь.

— Н… не знаю, почему не видел, — произнесла она, избегая первой части вопроса.

Он рассмеялся — громко, беззлобно, заразительно.

— Эй, ты покраснела так, будто я предложил тебе провести со мной ночь.

Щёки вспыхнули ещё сильнее — от стыда, от неловкости, от собственной беспомощности.

— Ты —прелесть, — улыбнулся он. — Я еще не встречал здесь такой миленькой стесняшки! Пойдём, познакомлю тебя с друзьями. Им-то имя скажешь? Кстати, я Итан.

Он протянул руку.

— Рада знакомству, — тихо ответила она, так и не назвав себя, и позволила увлечь себя обратно в грохочущий полумрак зала.

Теплая жилистая ладонь Итана сжала ее пальцы, и Юлиана на пару мгновений напрочь забыла, как дышать, не то, что разговаривать. К счастью, пока от нее ничего и не требовалось — парень уверенно лавировал в толпе, таща ее за собой, как буксир маленькую лодочку.

Она пару раз зацепилась каблуками за чьи-то ноги, один раз едва не рухнула, когда какой-то особо рьяный танцор развернулся и врезался в нее спиной, даже не обернувшись. Но Итан держал крепко, и Юлиана, цепляясь за его руку как за спасательный круг, все же вполне благополучно добралась до дальнего угла зала.

Там, на низких диванчиках, оккупировав несколько столиков, расположилась компания.

Восемь человек. Пятеро курили, и их лица почти полностью скрывались за клубами сладковатого, приторного дыма — пахло чем-то фруктовым, неестественным, от чего слегка щипало в носу. Кто-то пил прямо из горла, кто-то болтал, перегибаясь через столик, чтобы расслышать друг друга сквозь музыку.

И тут, как по заказу, диджей зычно рявкнул в микрофон:

— Перерыв десять минут!

Музыка оборвалась. Тишина ударила по ушам — непривычная, звенящая, в которой вдруг стали слышны чужие голоса, смех, звон бокалов, чей-то кашель из дыма.

Тощая девица в обтягивающих джинсах, с лицом, густо заштукатуренным тональником, энергично помахала рукой перед собой, разгоняя дым. Недовольно сощурилась, разглядывая Юлиану.

— Итан, — голос у нее оказался высокий, капризный, — кого это ты к нам притащил? Очередную свою... находку?

— Пока сам не знаю кого! — Итан без тени смущения плюхнулся на диван, увлекая Юлиану за собой. Она приземлилась рядом, чувствуя, как пружины проседают под весом компании. — Но сейчас узнаю! — Он повернулся к ней, сияя белозубой улыбкой. — Так как тебя зовут? Колись уже, а то мои друзья сейчас начнут придумывать тебе клички. А они в этом деле мастера, поверь.

Юлиана открыла рот. Имя уже почти сорвалось — короткое, домашнее, безопасное: Ани. Но язык будто прирос к нёбу.

Секунда. Вторая.

Она смотрела на Итана, на его друзей, на тощую девицу, которая рассматривала ее с таким видом, будто Юлиана была тараканом, и чувствовала, как щеки снова наливаются жаром. Слова застряли где-то в горле, комком, который невозможно ни проглотить, ни вытолкнуть.

— Нет, вы когда-нибудь видели кого-то более стеснительного? — Итан аж задохнулся от умиления. Он повернулся к компании, разводя руками, потом снова посмотрел на Юлиану, и в его глазах плясали веселые чертики. — Да говори, не бойся! Они не кусаются. Ну, почти.

Кто-то из компании хмыкнул. Тощая девица закатила глаза. Парень в спортивной кофте, сидевший напротив, протянул Юлиане бутылку с чем-то газированным:

— На, выпей. Для храбрости.

Юлиана замотала головой, чувствуя себя полной идиоткой.

Девушка с ярко-алыми губами прищурилась. Дым медленно рассеивался, и её взгляд становился всё внимательнее.

— Подожди… — протянула она, наклоняясь вперёд. — Я её где-то видела…

Глава 11

Кто-то хмыкнул.

— Да брось, Эви. Она бы не стояла сейчас здесь, если бы ты её знала.

Но Эви не отвела глаз.

— Нет. Серьёзно. Эти волосы… и лицо… — она щёлкнула пальцами, словно пыталась поймать ускользающую мысль. — Это же…

Сердце Юлианы глухо ударилось о рёбра. Она знала этот момент, когда воздух становится тяжелее. Когда что-то ещё не сказано — но уже произошло.

Повисла пауза. Эви выпрямилась.

— Да ладно… — выдохнула она. — Это та самая!

Сигарета в её пальцах замерла, а потом девушка грубо притянула блондина за рубашку и зашипела ему прямо в лицо:

— Ты совсем рехнулся?! Это же ученица Карминского! Какого дьявола ты привел ее к нам?!

Шипение Эви взрезало недавно повисшую тишину музыкальной паузы, как нож тонкую ткань. К Юлиане повернулись все, кто стоял рядом. Те, кто сидел за соседними столиками. Те, кто просто проходил мимо с бокалами. Десятки глаз — любопытных, враждебных, насмешливых — впились в нее, и она физически ощутила этот взгляд, как удушье.

Юлиана сгорбилась, скукожилась. Вжалась в продавленный диван так, что, казалось, хотела провалиться сквозь него, сквозь пол, сквозь фундамент клуба — куда угодно, лишь бы подальше отсюда. Красное платье, которое еще полчаса назад казалось ей маскарадным костюмом неуязвимости, теперь горело на теле, как клеймо.

Пальцы Итана на секунду ослабли.

— Серьёзно? — он посмотрел на Юлиану уже иначе. Не тепло. Проверяюще.

Кто-то нервно усмехнулся.

— Отлично. Просто отлично.

— Теперь нам не хватает только самого Карминского за соседним столиком, — бросил ещё один.

Итан растерянно заморгал, переводя взгляд с разъяренной Эви на съежившуюся Юлиану. На его симпатичном лице отразилась мучительная работа мысли, явно непривычная для него. А потом он нервно рассмеялся:

— Да быть такого не может, Эви! Ты на неё посмотри. Они даже не похожи!

— Сам глаза раззуй, если ни мозгов, ни памяти нет! — Эви буквально кипела. Ее тощее тело, казалось, вибрировало от злости. —Она хоть и вырядилась, как... как... — Эви обвела Юлиану пренебрежительным жестом, — как дешевая приманка для таких придурков, как ты, но рожу не спрячешь! Теперь она донесет Карминскому о том, что мы курили травку, и нас отчислят! Ты хоть понимаешь, что ты наделал?!

Кто-то тихо отступил на шаг. Кто-то опустил сигарету.

— Точно, это королевская шлюшка! — долетел до ушей герцогини чей-то возбужденный шепот слева. Голос принадлежал парню в бейсболке, надвинутой на глаза.

— С чего ты взял? — зашептали ему в ответ.

— Да это все знают! — бейсболка хмыкнул, явно довольный своей осведомленностью. — Иначе с чего бы из нее решили сделать инкатора?

Шепот разросся, как пожар. Слова "королевская", "шлюшка", "Карминский", "отчислят" перелетали от столика к столику, обрастая новыми, еще более грязными подробностями. Кто-то уже откровенно смеялся, показывая на Юлиану пальцем. Кто-то смотрел с брезгливым любопытством, как на редкое, но омерзительное насекомое.

Стыд обжег Юлиану с силой лесного пожара. Полыхнуло так, что на миг показалось — сейчас задымится платье, вспыхнут волосы, и она превратится в живой факел посреди этого враждебного зала. Глумливое хихиканье за спиной разрасталось, ширилось, перетекало из угла в угол, заполняя пространство до самого потолка. Оно било в уши, въедалось в кожу, оставляло липкие следы на лице и руках.

Огонь бушевал. Выжигал из девочки не только желание завести друзей, не только надежду на нормальное общение со сверстниками, но и само желание жить.

А потом внутри вдруг стало пусто.

Абсолютно, звеняще пусто. И гадко. И грязно. Гарь пересудов закоптила всё нутро черным, липким налетом. Словно она искупалась в помойном ведре и теперь чувствовала каждой клеточкой, как от нее разит чужим презрением.

Юлиана замерла. Опустошенная. Выжженная.

И в этой пустоте, на пепелище, вдруг что-то щелкнуло.

Она медленно выпрямилась. Подняла голову. Взгляд её больше не метался. Голос прозвучал негромко, но отчетливо — каждый слог врезался в повисшую тишину, как удар хлыста:

— Да. Я герцогиня Делайн. Ваш будущий инкатор. — Она сделала паузу, обвела взглядом притихшую компанию Итана, застывших соседей по столикам, тех, кто еще секунду назад давился смехом. — И вы правы. Мне ваша компания действительно не подходит.

Она сама поразилась тому, как уверенно, даже надменно звучал ее голос. Ни дрожи. Ни намека на недавнюю панику. Видимо, все же кое-чему научилась за несколько месяцев жизни при дворе.

Слова упали в гущу зала, как камень в стоячее болото — и атмосфера изменилась мгновенно. Шепотки и хихиканье не просто умолкли — они замерзли. Кто-то отвёл глаза. Кто-то поспешно затушил сигарету. Теперь они смотрели на Юлиану иначе. Не как на объект для насмешки — как на человека, от которого будет зависеть их судьба.

Над залом шаровой молнией повисла грозная тишина.

Юлиане эта тишина нравилась. Очень. Она стояла перед замершей толпой — уже без стеснения, без желания провалиться сквозь землю. Стояла, как маленький генерал на поле боя, и смотрела, как враг отступает. А обидчики отступали. Медленно, по сантиметру, они пятились назад, стараясь сделаться незаметнее, раствориться среди других, слиться с толпой, стать пылью под ногами этой странной девочки в красном платье.

Когда ей это наскучило, Юлиана перевела взгляд на Итана.

Его желтая рубашка больше не выглядела вызывающе — теперь она казалась просто тряпкой на растерянном, притихшем парне.

— Проводи меня, — приказала Юлиана. Не попросила — приказала. Тоном, не терпящим возражений.

Итан судорожно кивнул и шагнул вперед.

Толпа, через которую Юлиана несколько минут назад продиралась с таким трудом, расступилась, как воды моря перед пророком. Ей даже не пришлось делать лишних движений — люди шарахались в стороны, освобождая широкий коридор к выходу. На нее боялись даже смотреть.

Блондин послушно провел ее до самого дома. По дороге не проронил ни слова — только иногда косился с таким выражением, будто рядом с ним шагало инопланетное существо, которое в любой момент может уничтожить планету. Юлиана молчала тоже. Ей нечего было ему сказать.

У дверей он почтительно попрощался — пробормотал что-то невнятное и испарился в ночи.

Юлиана осталась одна. Только теперь она позволила себе выдохнуть. Дрожь, которую она так старательно сдерживала всю дорогу, наконец прорвалась наружу — мелкая, противная, предательская.

Пустота внутри никуда не делась. Она просто стала глубже и тише.

Юлиана долго стояла у темного окна, вглядываясь в свое отражение. Красное платье, туфли на высоком каблуке, растрепанные ветром волосы — все это казалось сейчас чужим, взятым напрокат у какой-то другой девчонки, более смелой и легкомысленной.

Она расстегнула молнию на платье, и красная ткань упала к ногам бесшумной лужицей. На секунду задержалась на ней взглядом. Еще утром это платье казалось ей пропуском в другую жизнь. В жизнь, где можно быть просто девушкой, танцевать, знакомиться, смеяться над глупыми шутками.

Оказалось, пропуск не действителен.

— Ну что ж, — сказала она сама себе. — Попытка была. Провальная, глупая, детская. Но была. Больше не повторится.

Юлиана перешагнула через платье, как перешагнула через свое желание обрести друзей.

Если дружба начинается с унижения, значит, это слишком дорогая роскошь. Она не позволит себе зависеть от чужого одобрения. Не позволит ждать взглядов, ловить улыбки, искать поддержки у тех, кто завтра же плюнет в спину. Не будет доказывать, что она достойна, что она своя, что она нормальная.

Она не нормальная. Она герцогиня. Она будущий инкатор. И если для того, чтобы быть собой, нужно быть одной — значит, будет одной.

В тот вечер Юлиана запретила себе искать дружбу. Не вслух, без клятв и драматических жестов. Просто аккуратно, как закрывают книгу, которую больше не собираются открывать.

Глава 12

Наступил апрель. Солнце, как ответственный дворник, до капли высушило размокшие лужайки и выманило из почек деревьев прятавшуюся там листву. Уставшие от холода и слякоти студенты все охотнее выбирались на улицу, чтобы порадоваться долгожданному теплу. Смех катился по дорожкам, перескакивал через клумбы, цеплялся за стены корпусов. Куртки расстёгнуты, голоса громче обычного, шаги легче. Весна давала иллюзию, что всё можно начать заново.

Юлиана брела в учебный корпус, прижимая к груди папку с тетрадями. Ветер трепал выбившуюся прядь, солнце било в глаза, но она почти не чувствовала ни того ни другого. Мимо то и дело проносились веселые компании — толкались, пересмеивались, обсуждали какие-то свои неважные, но такие важные для них дела. Кто-то жестикулировал, расплескивая кофе из стаканчика. Кто-то хохотал так заразительно, что хотелось обернуться. Кто-то просто шел под руку и молчал, но даже в этом молчании чувствовалась та особенная близость, которая бывает только у своих.

Юлиана невольно замедляла шаг. Смотрела. И каждый раз отводила взгляд, когда кто-нибудь замечал её пристальное внимание. Внутри что-то ныло — тупо, по-щенячьи, жалко. Зависть не была резкой — она была тягучей, как весенняя грязь. Тянула вниз, липла к обуви. Ей хотелось просто идти рядом с кем-то. Слушать бессмысленный разговор. Перебивать. Смеяться не потому, что нужно, а потому что смешно.

Она запретила себе дружбу, но тоска по простым человеческим разговорам никуда не делась. Она жила где-то под ребрами и выползала наружу именно в такие моменты, когда солнце дурацки светило, а все вокруг были счастливы.

— Так и будешь пялиться на них, — раздался совсем рядом с ней издевательский голос Карминского, — или все-таки попробуешь что-то сделать, чтобы изменить их отношение к тебе?

Голос вплелся в ее мысли с той особенной интонацией, которую невозможно спутать ни с чем — смесь ледяного сарказма и легкого любопытства, будто он наблюдал за ней уже давно и наконец решил прокомментировать.

Юлиана вздрогнула и обернулась.

— Я тоже не рад тебя видеть! – поравнявшись с ней, хмуро бросил инкатор. — Но, несмотря на это, нам придется терпеть друг друга, пока смерть не разлучит нас. Надеюсь, не моя.

— Почему так долго? — вырвалось у нее. Она прибавила шаг, чтобы не отставать от него.

— Потому что в том невероятном случае, если ты все-таки выучишься, нам придется работать бок о бок в инкатории. Не кривись — я тоже от этого не в восторге! И вообще, потрудись хоть немного контролировать свои эмоции! Мы общаемся уже почти два года, и все это время на твоем лице как на билборде огромными буквами написаны все твои мысли! Смотреть противно! Было бы правильней, если бы Оберон подержал тебя полгодика не в академии, а при дворе — это лучшая школа лицемерия из всех возможных!

Они поднялись по ступенькам академии и вошли в холл.

— Зачем мне учиться лицемерить? — не поняла Юлиана.

— Хотя бы затем, чтобы уметь натягивать при виде меня на лицо жизнерадостную улыбку и не портить мне настроение своей унылой физиономией.

— Зачем? Вы ведь прекрасно знаете, как я к вам отношусь! — сворачивая в ведущий к их классу коридор, сказала девушка.

— Конечно, знаю! — согласился Карминский. — Ты относишься ко мне так же, как и все остальные! Но им хватает ума делать вид, что мое общество им по крайней мере не противно, а я от этого размякаю и хочу им делать гадости намного меньше. А еще я люблю, когда меня хвалят и восхищаются мною! Да, да! Я тщеславен! Так что учти это на будущее. И вообще, учись пользоваться человеческими слабостями! Не будь ты такой честной и прямолинейной дурой, за тобой давно бы таскалась свита почитателей, и ты бы наслаждалась пребыванием здесь. А вместо этого ты день и ночь корпишь над учебниками, с завистью глядя через окно как веселятся другие!

— Они не принимают меня в свое общество, — с горечью призналась Юлиана.

Карминский толкнул дверь в класс и бросил на стол свой объемный портфель.

— Потому что ты глупая! — открывая настежь окно, ответил он. Сквозняк принес с собой свежий запах весеннего утра и затрепыхал висевшие на окне занавески.

— По-другому нужно строить отношения с людьми! Запомни — все мы корыстны! Только одним нужны деньги, другим любовь, третьим признание, а четвертым — казаться лучше, чем они есть на самом деле. И все свои благие поступки люди совершают для того, чтобы получить взамен что-то важное для себя! Арифметика успеха проста: одному студенту помоги сдать зачет, другому — избежать отчисления, третьему — получить больничный лист или поблажку на экзамене, и все — ты университетский авторитет! И делай все это с легкостью и непринужденностью! Не с видом приносящей тапок собаки, а богини, из прихоти снисходящей до простых смертных.

— Но как я могу им в этом помочь? — недоуменно пробормотала Юлиана.

Она взяла из шкафа учебники и аккуратной стопочкой сложила их на парте. Старик беспомощно всплеснул руками и возвел глаза к небу.

— Боже! И из этого Оберон хочет сделать инкатора! — простонал он. — Пойми, недалекая моя, тебе не посмеет отказать ни один из преподавателей этой страны! Даже сейчас, когда ты полное ничтожество, все понимают, кем ты станешь. Знают, что в будущем их судьба будет во многом зависеть от тебя! Попробуй ради интереса потребовать у учителя математики поставить тебе «отлично» за семестр просто так! Увидишь, он даже не пикнет, расписываясь в твоей зачетке!

— Даже если я не знаю ее на «отлично»?

— Даже если ты не появишься ни на одном занятии!

Он подошел к парте, перебрал лежащие на ней книги и пренебрежительно швырнул их обратно на столешницу.

— Хлам! — безапелляционно заключил он. — Пустой, никому не нужный хлам, который ничему путному тебя не научит! Не понимаю, чем думают в министерстве образования, печатая эту глубоко узконаправленную чушь! Настолько забивают детям головы шелухой, что туда больше не может поместиться ни одна умная мысль!

Юлиана внутренне с ним согласилась.

— А чему тогда нужно учиться?

— Жизни, детка! Жизни! Радуйся, тебе очень повезло с учителем! Я научу тебя брать от нее все по максимуму! Научу общаться с людьми, а через них ты получишь все, что тебе нужно! По окончании наших занятий они будут повиноваться одному твоему взгляду и нести тебе желаемое на блюдечке с золотой каемочкой. Если, конечно, у тебя хватит ума применить на практике полученные от меня знания!

Он вытащил из портфеля несколько подготовленных для Юлианы конспектов и бросил их на стол.

— Почитаешь на досуге! Все, на этом теоретическая часть закончилась, а теперь топай в мою машину — поедем заниматься практикой!

При слове «практика» девушка приросла к полу. Ей живо вспомнилось ее первое выездное занятие, воспоминания о котором не давали ей спокойно спать все эти два года.

— К…куда? — пролепетала она.

Карминский смерил ее полным недовольства взглядом.

— Туда, куда ты не хочешь! Учиться брать на себя ответственность за все, что происходит с тобой, которой ты так упорно избегаешь! И раз ты не отвечаешь даже за собственную жизнь, то мне придется тебя учить на других. — Он закрыл портфель и знаком приказал ей следовать за собой. — Поедем в центральный суд. Сегодня там будет вынесен приговор по делу серийного убийцы. На его счету восемнадцать зверски забитых подростков. Думаю, ты слышала об этом в новостях.

Юлиана покраснела — телевизор она почти не включала и новостями не интересовалась. Ей было некогда.

По дороге Карминский ввел ее в курс дела.

— Убийца — явный психопат, убивал ради удовольствия, причем всячески растягивал его. Вина полностью доказана, улик — выше крыши. Но при этом выглядит как божий агнец. Яркий пример того, что внешность обманчива.

Они приехали в суд как раз перед концом перерыва. К ужасу девушки, Карминский поманил ее к судейскому столу и указал на место рядом с председателем.

— Садись! — велел он. — Сегодня ты будешь принимать решение жить подсудимому или умереть.

— Я?! — чуть не задохнулась от такого известия Юлиана. — Почему я?

— Пора учиться выносить приговоры.

Юлиана окинула взглядом гудящую в ожидании развязки толпу и поежилась. Неужели ей придется выступать перед всеми этими людьми? Во рту тут же пересохло от страха. Карминский ухмыльнулся и сел справа от нее.

— И что я должна буду сказать? — пролепетала она.

— Что сочтешь нужным. Я бы отправил его на эшафот, и чем скорее, тем лучше. Таких надо убивать на месте, чтобы не сбежали ненароком.

Девушку забила нервная дрожь. Судья ободряюще сжал под столом ее руку.

— Все мы когда-то начинали, — успокаивающе шепнул он и объявил о начале заседания.

Когда ввели подсудимого, Делайн ждал новый шок. Вместо матерого убийцы, которого она себе представляла, она увидела невысокого веснушчатого парнишку. По-детски трогательные черты лица, растрепанные темно-рыжие кудри и растерянный испуг в широко распахнутых глазах.

Подсудимому дали последнее слово. Слушая его, герцогиня неотрывно смотрела на его мать. Отчаяние этой женщины окатило Юлиану с головы до ног, поглотило все окружающие ее звуки, запахи, образы. На какое-то время она слилась с исступленно боявшейся лишиться своего единственного ребенка матерью, сама стала ею. Ощутила набрякшие, саднящие от непрерывных слез веки, боль в сорванных от криков голосовых связках, обездвиживающее бессилие во всем теле и стиснутое невыносимой болью сердце.

Судья что-то шептал ей, но она его не слышала и не видела: перед ее мысленным взором были лишь полные мольбы глаза ее ребенка. "Мама, спаси меня! Спаси!" — беззвучно заклинал он.

Карминский сильно сдавил ее пальцы и наваждение ушло, оставив после себя тяжелый тошнотворный осадок.

— Милорд, позвольте мне не участвовать в этом! — помертвевшими губами попросила Юлиана.

— Не устраивай сцен! — презрительно скривил губы инкатор. — Тебе нужно сказать лишь несколько слов. Это проще, чем прочитать стишок на детском утреннике!

— Я не смогу!

Судья молча разложил перед ней пачку фотографий изувеченных жертв обвиняемого. Герцогиня в полном шоке уставилась на превращенные в кровавое месиво лица жертв. Кошмар! Они словно в мясорубке побывали!

— Хорошо, — подозрительно быстро согласился Жнец. — Тогда я его объявлю умалишенным и отпущу. Прямо сейчас. Он полежит полгодика в психушке, а потом снова пойдет убивать.

Юлиана ахнула.

— Но почему вы хотите его отпустить?!

— Да потому, что одна истеричная девчонка никак не хочет брать на себя ответственность за принятие решений, и я не знаю, как иначе убедить ее это сделать! — прорычал он. — Поэтому, отпуская его, я надеюсь, что это за меня сделает десяток-другой новых жертв этого конопатого купидончика! Такой вариант тебе по душе?

— Не по душе, — опустила глаза Юлиана.

— Так повесь этого ублюдка, чтобы другим неповадно было!

И она это сделала. Собрала волю в кулак и ни разу не дрогнувшим голосом объявила приговор.

Спустя двадцать минут они уже ехали обратно в академию. Герцогиню всю трясло. Она только что убила одного человека и лишила смысла жизни другого. До вынесения приговора глаза несчастной матери были полны робкой надежды, а потом погасли, словно выключенные лампочки. В них осталась только пустота. Мертвая, безысходная, непоправимая... Но ведь родители убитых маньяком подростков испытывали то же самое! Значит, она сделала все правильно? Господи, неужели, это и есть правосудие?

Карминскому надоело сидеть молча.

— Ну что ж, с почином вас, инкатор Делайн! — сказал он. — До сих пор нервничаешь, да? Брось! В будущем приговоры станут для тебя повседневной рутиной, быстро привыкнешь.

— Помогите мне избежать такого будущего! — попросила Юлиана.

Инкатор ласково похлопал ее по руке.