Право на вседозволенность

Право на вседозволенность

ПРОЛОГ

Империи не рушатся в один день. Их разъедает собственная гордыня.

Король Оберон стоял у высокого окна, за которым темнели башни столицы, и пытался вспомнить точку отсчета. Момент, когда величайшая держава людей перестала быть непоколебимой.

Это случилось, когда его отец присвоил себе то, что должно было принадлежать всему человечеству?

Или позже — когда он сам решил, что имеет право играть в Бога? Исправить несовершенное. Создать идеальное.

Род Астаротов веками правил большей частью конинента. Их имя произносили с благоговением и страхом. Их решения меняли ход истории.

А теперь от этого величия оставались лишь обломки — утраченное богатство, мятежные территории, союзники, ждущие удобного момента для предательства.

Империя еще стояла. Но трон уже шатался. И даже не это было самым страшным. Теперь род Астаротов терял саму надежду на свое продолжение.

Оберон закрыл глаза.

Сын, его любимый сын – плод страшной генетической аномалии.

Жизнь наследника зависела от одного-единственного человека. От того, кто даже не подозревал, какой властью обладает. От того, кто при желании мог бы уничтожить династию одним своим отказом.

Его нужно держать. Любой ценой удержать. Но как привязать человека, чтобы он сам не понял, что стал цепью? Лишь дав иллюзию выбора.

Любовь. Чувство долга.Семья. Это самые прочные оковы.

Сделать его своим. Дать титул, богатство, влияние. Возвысить — чтобы он чувствовал благодарность. Наделить властью — чтобы он защищал наследника не по приказу, а по убеждению.

Не ради собственного счастья —ради жизни сына. Ради продолжения рода Астаротов.

Империи не рушатся в один день. Но иногда достаточно одного человека, чтобы их спасти. Или окончательно уничтожить.

Оберон открыл глаза.

Решение было принято.

…В конце концов, разве не так боги всегда ловили людей в свои сети?

Глава 1

— Я больше не хочу рисовать! — прохныкала девочка и вцепилась в скальпель так, будто это был не инструмент, а последний поручень над пропастью. Металл врезался в ладонь, но боли она не чувствовала. Все ее существо заполнял тошнотворный страх и отвращение к тому, что ее принуждали делать.

— Глупышка! — сказал учитель почти ласково и провел по ее волосам длинными узловатыми пальцами. — Это же так просто и приятно! Почти как кистью. Только вместо нее у тебя нож, а вместо холста — чья-то кожа. Чья-то, не твоя! Так чего ты капризничаешь? Нам пора продолжать урок!

— Но чему я должна научиться? — голос у нее сорвался, и слезы выступили сразу, без предупреждения. — Причинять людям страдания?

— И это тоже, если понадобится, — улыбка учителя не дрогнула. — Но главное, ты должна научиться собирать волю в кулак и перешагивать через себя ради высшего блага. Я просто хочу сделать тебя сильной!

Она судорожно всхлипнула и еще сильнее сжала скользкий от крови скальпель. Красные капли падали на плиту и разбивались тихо,

будто боялись шуметь. Девочка смотрела на них, только бы не встречаться взглядом с обманчиво-доброжелательными глазами своего учителя.

— Я не хочу этому учиться, — прошептала она, так и не посмев поднять головы. — Я хочу остаться прежней... Когда же этот кошмар закончится? Ведь должен же он когда-нибудь закончиться?..

Учитель взял ее руку со скальпелем в свои, утешая.

— Как только ты согласишься принять почти неограниченную власть, — — сказал он мягко, и от этой мягкости стало страшнее. Он сжал ее ладонь. Скальпель ушел глубже, и девочка с трудом удержала болезненный вскрик. — Это ведь не трудно, правда? — Сжатие усилилось, и с пальцев ученицы полился кровавый ручеек. — Просто скажи: я согласна стать инкатором!

— И, если я это скажу, наши занятия прекратятся? — старательно сдерживая слезы, спросила она.

— Конечно, милая! Прекратятся. Через семь лет.

Юлиана вздрогнула и больно впилась ногтями в ладони, прогоняя наваждение. Стоило уйти в себя, как преследовавший уже три ночи кошмар возвращался.

Сердце колотилось о ребра, требуя воздуха, но сжатое немым криком горло почти не пропускало его. Успокоиться не получалось — слишком тесно сон переплетался с реальностью.

Сегодня все менялось навсегда: она становилась ученицей инкатора Карминского — второго по влиянию и первого по жестокости человека в государстве. И это решение принял сам король Оберон.

Она распахнула глаза и уцепилась взглядом за мелькающий за стеклом пейзаж. За окном тянулась пыльная, иссушенная до состояния соломы высокая трава и вялые от зноя деревья. Все вокруг выглядело так, словно готовилось вот-вот испустить дух, убивая остатки оптимизма.

Ее ладонь мягко накрыла теплая рука.

Энтони, с теплотой подумала Юлиана. Единственный наследник короля и её названный младший брат. Он всегда был её тихой опорой, чье внимание и забота не требовали слов. Ласковый майский лучик, согревавший ее своим преданным обожанием. Он был единственным, с кем не нужно было держать лицо.

Им хватало полуслова. Они мыслили одинаково, одинаково смущались, одинаково равнодушно относились к деньгам и власти. И даже в чертах их лиц угадывалось странное, почти родственное сходство.

— Снова этот сон? — с тревогой спросил принц, вглядываясь в ее серые, как предрассветное небо, глаза.

Она не ответила — лишь переплела его пальцы со своими. Король великодушно позволил им с Энтони в последний раз побыть наедине и пересел вперед, рядом с водителем. В ушах Оберона белели наушники; он ритмично покачивал головой в такт льющейся в них мелодии. Водитель тихо слушал радио.

— Тебе так грустно из-за учебы, да? — осторожно спросил Тони.

В его голосе звучали сочувствие и острая, почти болезненная вина за решение отца, на которое он так и не сумел повлиять.

На ресницах девочки задрожали слезы, и она до боли сжала зубы. Ей безумно хотелось устроить настоящую истерику — с воплями, рыданиями, судорожным шмыганьем распухшим носом. Хотелось топать, колотить кулаками по мягкой коже сидений, кричать, что эта работа не для нее.

Но Юлиана не могла себе этого позволить. Она — герцогиня Делайн. Истинная леди. И то, что ей всего четырнадцать и ей собираются сломать жизнь, — не оправдание для недостойного поведения.

Но даже позволь она себе слабость — это ничего бы не изменило. За нее уже все решили другие, и жаловаться было некому. Мать давно умерла, а для отца она всегда оставалась лишь источником хлопот и лишних расходов — пусть и не самых обременительных. Он с явным облегчением перепоручил королю заботы о своей единственной дочери и почти сразу вычеркнул ее из собственной жизни.

Для Юлианы это не стало потрясением. Они никогда не были особо близки, да и виделись крайне редко —ее школа была за полтысячи километров от дома. Она привыкла к дистанции, к официальным письмам вместо разговоров, к редким сухим встречам.

И все же в душе саднило. Той особенной болью, что знакома тем, кого не просто оставили — а сочли ненужными.

По радио стали передавать новости и Тони попросил шофера сделать звук погромче. Голос диктора говорил о кибератаках и об ужесточении санкций против Талинальдии.

— Куда ж еще больше? — пробормотала Юлиана.

— Считаешь, мы уже и так достигли дна? — невесело хмыкнул принц.

Она кивнула. Коротко, без надежды.

— ...сегодня отмечается тринадцатая годовщина со дня взрыва звездолета «Мечта», — голос диктора стал чуть торжественнее, как того требовал момент. — Напомним нашим слушателям: корабль был уничтожен экстремистами сразу после возвращения из первой межпланетной экспедиции. Этот теракт унес жизни...

Оберон рванул наушники — резко, будто те обжигали, и щелкнул тумблером на панели. Радио захлебнулось на полуслове.

— Хватит! Сколько можно пережевывать одно и то же? Было и было. Что теперь толку сокрушаться?

— Вам с Юлианой повезло, — тихо сказал Энтони. — Вы хотя бы застали «Мечту».

— Мне было полгода, когда она отправилась в экспедицию! — возразила девочка. — Я ее ни разу не видела.

— Но ты жила в мире, где она еще существовала, — упрямо ответил принц.

Замызганная зелень трассы сменилась свежей и сочной, и лимузин въехал на территорию университета. Из машин сопровождения вышли четверо телохранителей и встали по бокам, без суеты, но так, что стало ясно: здесь даже воздух проходит досмотр.

Оберон едва заметно махнул рукой — дверцы тут же распахнулись.

Он вышел первым. Импозантный мужчина средних лет, привыкший начинать и завершать все сам. Время стерло блеск с его когда-то пепельно-русых волос, болезни сделали их тусклыми и ломкими. Лицо, прежде безупречно красивое и живое, утратило упругость, будто осело под тяжестью невидимого груза. А изумрудный взгляд, некогда пленявший придворных красавиц, теперь стал жестким, холодным — почти отталкивающим.

Следом за королем на асфальт ступил Энтони — в элегантном черном костюме, слишком строгом для его возраста. Он ободряюще улыбнулся Юлиане.

— Готова? — преувеличенно бодро спросил он.

Она нерешительно кивнула, короткие черные волосы мягко скользнули на лицо. Отбросив их привычным движением, она выбралась из машины.

Оберон тут же взял обоих за руки — чуть крепче, чем требовалось, словно опасаясь, что без этого они могут разбежаться, и повел их по кленовой аллее к университетскому комплексу.

Каждый шаг Юлианы отдавался тяжестью в груди, словно сейчас она станет не человеком, а деталью, которую с вставят в сложный механизм.

Двор университета встретил их тишиной, слишком аккуратной, чтобы быть естественной. Клены замерли, будто боялись лишним шевелением нарушить эту тяжелую, неестественную пустоту. Ни студентов, ни смеха, ни шагов. Только солнце, которое методично прожигало все, на что падал его взгляд.

Король привел детей в центр вымощенного красноватыми плитами двора, и Юлиана подняла голову, рассматривая место, где ей предстояло провести ближайшие годы.

Прямо перед ней, увенчанное острыми шпилями, возвышалось здание главного корпуса. Строгая, величественная архитектура давила на плечи, заставляя чувствовать себя маленькой, чужой, неуместной.

— Почему так пусто? — спросила она.

— Охрана постаралась, — ехидно хмыкнул Энтони. — А то вдруг какой-нибудь шутник решит кинуть нам под ноги петарду? Или —страшно подумать —банановую кожуру. Смертельно же, да?

Король даже бровью не повел.

— Люди нашего положения не могут позволить себе случайностей, — ровно произнес он.

— Особенно в день годовщины звездолета, который мы угробили, —подхватил Энтони.

—Особенно сегодня, —согласился Оберон.

Энтони хотел сказать еще какую-то колкость, но переглянулся с Юлианой и промолчал.

Солнце пекло нещадно. Мальчик украдкой расстегнул верхнюю пуговицу белоснежной рубашки.

— Ну и жара! — пробормотал он. — Даже боюсь представить, как чувствует себя Юлиана! Пап, обязательно было наряжать ее в эту проклятую форму?

Юлиана опустила глаза на свой мундир — длинный, цвета голубиного крыла, приталенный так, будто ткань знала о долге больше, чем она. В этой идеальной, чужой одежде она чувствовала себя не ученицей — самозванкой, которая украла форму и теперь боится, что ее разоблачат. Щеки запылали.

— Эта одежда — не просто ткань, — ответил Оберон, будто отвечая на ее мысли. — Это символ. Символ неотвратимости и всесилия. Пусть привыкают.

“Пусть”, — подумала Юлиана. — “Пусть привыкают”.

Она — четырнадцатилетняя девочка. Но уже — символ.

За всю историю династии Астаротов инкаторами становились только мужчины. Сильные, умные, безжалостные. Женщина на этом посту казалась нарушением традиции.

Страна узнала о назначении неделю назад. Газеты раздули сенсацию. Люди гадали, чем же примечательна эта девочка. Чем она заслужила место, которое раньше было закрыто даже для самых амбициозных?

Юлиана не знала ответа. И это пугало больше всего.

Они прошли дальше — по дорожке, обрамленной низким кустарником. Король говорил о факультетах, о дипломатах и о том, как государство выращивает себе служителей.

Она слушала вполуха. Слова скользили мимо, как дождь по стеклу.

Здания из темного камня остались позади, и перед ними возникло другое — белое, полукруглое, с серебристым куполом. Спрятанное в густой зелени деревьев, оно казалось легким, почти невесомым — слишком светлым для тяжелого двора и строгих шпилей позади.

— Вот, — сказал Оберон. — Твой факультет.

Солнечный свет, отраженный куполом, ударил в глаза. Энтони поморгал и, прикрыв ладонью лицо, пробурчал:

—У прадедушки был порядок с юмором, раз он придумал обучать демонов в домике для фей!

— Инкаторы — не демоны, — резко ответил король. — Они — щит. И оружие. Когда ты станешь государем, ты это поймешь. Он перевел взгляд с наследника на перепуганную девочку и улыбнулся. По-отечески мягко. — Не страшись своей доли, дитя. Тебя ждет великое будущее. Светлое. Яркое. Насыщенное. — Он сделал паузу, будто давая ей прочувствовать вес каждого слова. — А теперь пойдем. Я покажу твое новое жилище.

Они пересекли парк, и вскоре в просвете между кленами показался дом. Одноэтажный, сложенный из светлого камня, он почти терялся в тени огромной ивы. Дерево нависало над ним — густое, лохматое, как медуза, опустившая щупальца до самой крыши.

— А вот и домик для нашей принцессы! — широко улыбаясь, объявил король. — Нравится?

Аккуратное здание из белого кирпича напомнило Юлиане поделку из конструктора, которую недавно мастерил Тони. И крыша такая же зеленая, только черепица чуть более округлая.

— Очень! — с трудом выдавила из себя девочка, мечтая в эту секунду лишь об одном: сбежать отсюда и вернуться в свою старую школу. — А на сколько человек он рассчитан?

— Милая, он только твой! — рассмеялся король. — Разве может герцогиня жить с кем-то еще? Нет, девочка, у тебя все будет по высшему разряду! И прислуга, и отдельное питание! Ты больше не сиротка, сосланная отцом в изгнание. Ты — будущий инкатор.

Юлиана сникла еще больше.

Титул с младых ногтей был для нее настоящим бичом. Учителя в ее прежней школе упорно акцентировали на нем внимание, требуя от остальных учеников особого отношения к однокласснице. Итог был предсказуем: дети стали ее сторониться.

А теперь станет только хуже. Потому что отныне она еще и будущий инкатор. С отдельным домом и прислугой. При таком раскладе шансов завести настоящих друзей — раз, два и обчелся. Разве что подхалимы полезут. Таких везде хватает, только дружить с ними не хочется.

— Ваше величество, а можно я поселюсь в общежитии, вместе со всеми? — спросила она, не слишком надеясь на согласие.

— Зачем это тебе? — удивился Оберон.

— Я не хочу никаких привилегий. Хочу быть как все.

— Что за блажь? И речи об этом быть не может! Ты никогда не будешь как все. Ты выше них — и по положению, и по рождению. Привыкай к этому. А они пусть учатся тебя уважать.

— Можно мне хотя бы обойтись без прислуги? — в голосе Юлианы зазвучала мольба. — Мне не нужны няньки, я привыкла сама себя обслуживать.

— Глупости! — отрезал король. — Герцогиня не должна опускаться до бытовых мелочей. Твое дело — учиться.

Стоявший за спиной отца Энтони сочувствующе развел руками — он сам терпеть не мог, когда за ним ходили по пятам, предвосхищая каждое желание. Он видел, что отец не расположен к компромиссам, но на всякий случай сделал самую просительную гримасу, на которую был способен, и тронул отца за рукав.

— Пап, сделай, как она просит. Ну пожалуйста.

Оберон обернулся, встретил полные мольбы глаза сына — и дрогнул. Тони так редко о чем-то просит. Как можно отказать?

— Хорошо, — сдался он. — Прислуга будет приходить только в учебное время.

Сын благодарно прижался щекой к его плечу, превращая отца в податливое желе.

— Спасибо! — выдохнули они с Юлианой одновременно.

Король с нежностью провел ладонью по затылку сына и пробурчал:

— Внутри осмотрим позже. Сейчас пора познакомить Юлиану с учителем. Он ждет нас в здании факультета.

Он направился обратно, а принц ободряюще шлепнул девочку по плечу.

— Победа! — шепнул он. — Теперь сможешь творить здесь все, что в голову взбредет, — никто и не узнает! Эй, чем ты опять недовольна?

— Пять лет в одиночке! Вот чем! Я тут с ума сойду!

Тони обхватил ее за плечи и повел вслед за отцом.

— Я бы с удовольствием поменялся с тобой местами, сестренка. Меня отец, наверное, до старости будет за ручку водить. И я так и не узнаю, что значит это сладкое слово — «свобода».

Король обернулся, увидел, что дети отстали, и нетерпеливо махнул рукой. Тони с Юлианой прибавили шаг.

Вскоре они подошли к зданию. Ко входу вели двенадцать широких белых ступеней.

Стараясь не отставать от Оберона, девочка начала подниматься. Она смотрела под ноги — боялась наступить на длинные полы мундира, который вызывал у нее острое, почти физическое желание содрать его с себя и сбежать.

Каждая ступень давалась с трудом, словно ее толкали не вверх, а в пропасть. Поднявшись, она вскинула голову — и едва не отступила.

У дверей стоял мужчина лет шестидесяти пяти в таком же долгополом мундире, только под воротником-стойкой серебрились вышитые веточки.

Высокий, сухой, безукоризненно прямой, он стоял неподвижно, словно страж из древних преданий, готовый испепелить любого. Темные с проседью волосы, зачесанные назад, достигали плеч. Длинное резкое лицо казалось высеченным из камня, и в каждой черте читались холодное превосходство и усталое презрение к миру.

Инкатор Карминский, с внутренним холодом подумала Юлиана.

Она много слышала о нем — о человеке, ставшем живой легендой, — но впервые видела его так близко.

Его водянисто-голубые глаза впились в ее серые — остро, безжалостно. В них вспыхнула ледяная неприязнь. Взгляд медленно скользнул вниз, оценивая ее целиком.

Осмотр длился всего несколько секунд. Но Юлиане показалось, что за это время он успел разобрать ее на части — увидеть не только внешность, но и страх, и сомнение, и слабость. Холод, исходивший от инкатора, пробрал ее до костей. По коже побежали мелкие, колючие мурашки.

Кустистые брови Карминского сдвинулись. Тонкие, почти бесцветные губы сжались. Он оторвал от нее тяжелый взгляд и, будто преодолевая себя, поклонился королю, затем принцу.

— Рад приветствовать вас, Ваше величество. И вас, Ваше высочество. — Голос Карминского сочился ледяной учтивостью. Он перевел взгляд на девочку, и в нем мелькнуло что-то, отчего у Юлианы похолодело внутри. — Это и есть моя ученица?

Глава 2

Юлиана встретилась с ним глазами — и едва не согнулась пополам. Такой тяжести она не ожидала. Будто на плечи рухнула каменная плита, придавила к земле, не давая вздохнуть. Наверное, именно так чувствует себя человек, которого завалило обломками. Воздуха стало мало. Чтобы не отвести глаз, пришлось собрать всю волю.

Король лучезарно улыбнулся, не замечая мрачного лица инкатора. Или не желая замечать.

— Да, Эдмунд, ты прав! Это она. Та самая девочка, из которой ты сделаешь первую в мире женщину-инкатора!

Лицо Карминского дернулось. Скривилось так, словно по губам проползло омерзительное насекомое.

— Можно вас на пару слов, Ваше величество? — проскрипел он. Сухо. Официально. С таким лицом просят об одолжении, от которого тошнит.

Оберон обернулся к детям — к сыну и к девочке, застывшей каменной глыбой посреди ступеней.

— Ребятки, вы пока внутрь идите, осмотритесь. А мы скоро подойдем.

Тони прекрасно понимал как не по себе сейчас Юлиане, и как ей страшно приблизиться к грозному инкатору хоть на шаг, поэтому взял ее за руку и силком потащил в холл здания. Зная Карминского с младенчества, он давно привык к нему, как заклинатель змей привыкает к кобре, не забывая, на сколько шагов безопасно приближаться.

Инкатора прозвали в народе Жнецом за его частые кровавые жатвы, и принц точно знал, что это меткое прозвище он получил заслуженно.

Эдмунд нехотя посторонился, пропуская их внутрь, а затем пошел вниз по ступеням вслед за королем.

Отойдя от здания шагов на двадцать, Оберон остановился под раскидистым кленом, укрывавшим траву от августовского зноя, и прислонился к стволу. Карминский встал напротив, не сводя с монарха тяжелого взгляда.

— Прекрати сверлить во мне дырки, Эдмунд. Я не четырнадцатилетняя девочка, и на меня твои фокусы не действуют! — сбросив с себя притворное добродушие, проговорил король. — Мог хотя бы поздороваться с ней! Или для тебя вежливость — признак слабости?

— Этой пичужке здесь не место! — отрезал инкатор. — Отдайте ее в институт благородных девиц. В художественную школу. В балетный кружок, наконец. Но только не сюда.

— Где ей место, решаю я, — жестко ответил Астарот. — Твое дело — выполнять приказы. Я сказал, что ты сделаешь из нее инкатора, — значит, сделаешь. Даже если придется наступить на горло всем своим «не хочу».

— Вы хоть сами понимаете, о чем говорите? Женщина — инкатор! Это просто смешно!

— Вот и замечательно, посмейся! — обрубил король. — А то у тебя давно проблемы с юмором!

Эдмунд медленно выдохнул, гася клокочущий гнев, и попробовал зайти с другого бока — воззвать к благоразумию Оберона.

— Я понимаю, что вы не оступитесь от своей безумной затеи, но подумайте об этой девочке! —Он кивнул в сторону здания. —Вы говорили мне, что она вам дорога почти так же, как сын, так за что же вы обрекаете ее на это? Вы же знаете, что за жизнь у инкаторов. У нее никогда не будет ни друзей, ни семьи. От нее будут шарахаться, как от чумы. Ее никто не полюбит. Она не узнает радости материнства. И единственный букет, который она получит в жизни, будет состоять из ее несбывшихся надежд, завернутых в целлофан разочарований! Такой жизни вы хотите для своей любимицы?

— У нее будет сила и власть, а это куда лучше, чем слюнявые поцелуи поклонников и грязные подгузники горластого младенца! — возразил Оберон.

— О да, сила и власть у нее, конечно, будут! — Карминский уже не сдерживал сарказма. — Вы позаботитесь об этом, даже если она окажется полной бездарностью. Даже если не дотянет до инкаторских стандартов. Сила и власть — будут. А еще у нее будет изломанная психика. И лютая ненависть к вам за то, что вы лишили ее не только нормальной жизни, но и детства.

Он шагнул ближе, впился взглядом в короля.

— Ей четырнадцать лет! Дайте ей хотя бы школу закончить.

Король тряхнул ногой, сбрасывая запрыгнувшего на нее кузнечика.

— По интеллекту она давно превосходит двадцатилетних, — сказал он. — Так что не бойся, азбуке учить тебе ее не придется!

Карминский резко втянул воздух сквозь зубы, сдерживая вспышку.

— Хорошо. — глухо произнес он. — Но о последствиях я вас предупредил. Чтобы потом претензий не было, когда в один прекрасный день предохранители в ее нежных девичьих мозгах перегорят от нервного перенапряжения. И она повесится. Или выпрыгнет из окна.

Оберон нахмурился.

— Без твоей помощи она этого не сделает, Эдмунд. У нее крепкая психика. — Он шагнул ближе, понизил голос. — Но, если ты намеренно доведешь ее до этого — или причинишь физический вред, — тысячу раз пожалеешь.

Карминский дернул плечом. Презрительно, будто сбрасывал насекомое покрупнее кузнечика.

— Даже не собирался. — Он помолчал. — А вот насчет крепости психики — рано делать выводы. Может, она и не рыдает из-за сломанного ногтя или косого взгляда подружки. Но инкаторская работа — это вам не женские истерики. Это испытание даже для видавших виды циников. Другой уровень переживаний. Я, знаете ли, сентиментальностью никогда не страдал, и то первые два года регулярно стоял на грани умопомешательства.