Право на вседозволенность

Король поморщился: когда в нем закипало бешенство, кровь тяжелыми толчками начинала бить в голову, поднимая со дна дремлющее раздражение. Вот и сейчас перед глазами потемнело, и Оберону нестерпимо захотелось наорать на прекословящего старика.

Но он сдержался. При всей своей желчности Карминский был бесценен. Незаменим. К тому же портить такой день скандалом не хотелось.

— Она — особенный ребенок, Эдмунд, — Король говорил ровно, с нажимом. — Если бы ты знал ее мать — понял бы, почему мой выбор не случаен. Она тебя сто раз переплюнет.

— Меня? — Карминский фыркнул, будто отбрасывая неудачную шутку.

Оберон не ответил.

Улыбка осталась на лице инкатора на долю секунды дольше, чем следовало, и медленно сошла.

— Вы знаете, что я прав, — проговорил он наконец. Голос сел, стал тише — от этого страшнее. — Знаете, чем это кончится. Вопрос только в том, хватит ли у вас смелости признать это сейчас. Или потом, когда будет поздно.

— Увидишь, — в голосе Оберона звякнуло железо. Он вдохнул— раз, другой, будто пытался затолкать рвущуюся наружу ярость обратно. — А сейчас сделай одолжение — заткнись. Пока у меня голова не взорвалась от давления.

Карминский не шелохнулся. Только смотрел — спокойно, изучающе, как смотрят на механизм, который вот-вот даст сбой.

— Ничего не имею против вашей смерти, — сказал он буднично. — Тогда мне, по крайней мере, не придётся тратить семь лет впустую.

Он знал, что перешел черту. Знал, что король терпит из последних сил. Но мысль о том, что придется учить сопливую девчонку своему ремеслу, наполняла его такой яростью, что выбирать слова он даже не пытался. И притворяться, что здоровье монарха его хоть сколько-нибудь волнует, — тоже.

Астарот вздернул подбородок и до болезненного хруста сжал свои опухшие от артрита пальцы.

— Ты забываешься, Эдмунд! — прошипел он. — Я тебе эту власть дал, я ее и отниму, если через семь лет Юлиана не станет равной тебе в мастерстве! То, что ты знаешь анатомию каждого скелета в моем шкафу, еще не дает тебе права говорить со мной в таком тоне.

Карминский склонился в поклоне чуть ли не до земли. Преувеличенно, издевательски почтительно.

— Простите меня, Ваше величество. — Яд сочился из каждого слова. — Все забываю, что я всего лишь ваш слуга. Разумеется, сегодня же со всей ответственностью кинусь выполнять приказ. Вот только сперва дайте мне высочайшее позволение учить эту девочку так, как я сочту нужным. Иначе, — он выпрямился, впился взглядом в короля, — моя наука не принесет ей никакого проку.

— Да учи, как хочешь, лишь бы она была жива и здорова! — великодушно разрешил Оберон.

— И вы готовы терпеть ее слезы и жалобы на меня?

— Ну, ты особо-то не свирепствуй, девочка все же…

— Не более, чем это будет необходимо! — уклончиво пообещал Карминский.

Его ответ королю не понравился. Но Оберон знал: другого не получит, сколько ни угрожай.

— Тогда договорились, — буркнул он и протянул руку.

Старик сжал его запястье длинными, по-старчески деформированными пальцами.

— Да не дави ты, больно же! — Король отдернул ладонь, тряхнул ею в воздухе. — Идем к детям, а то бросили их одних. И не вздумай пугать девочку с порога. Дай ей хотя бы немного к тебе привыкнуть. На твою вечно злющую физиономию даже мне тошно смотреть, что уж про нее говорить.

— И что мне теперь, клоуна из себя строить? — Карминский дернул бровью. — Не дождетесь. Пусть привыкает. Инкатория — не для слабонервных.

— Чертов ты мизантроп! — Оберон осторожно потирал пострадавшую руку, по которой разбегались волны боли. — Вечно ты всем недоволен.

Злость Карминского схлынула, оставив после себя усталую, застарелую горечь.

— Я совсем перестал понимать вас, Ваше величество. — Он покачал головой. — С тех пор как вы вернулись из первой межпланетной экспедиции, вы ведете себя так, будто ждете чуда. И не просто ждете — вы точно знаете, что оно случится. А страна тем временем гибнет под грузом санкций. Война с Валькинорией высосала бюджет досуха. Экономика в руинах. А вы берете новые займы у тех, кто еще согласен давать. — Он помолчал. — На что вы надеетесь?

Глаза короля вспыхнули тем особенным светом, который Карминский видел не раз — и всякий раз он его тревожил. На губах Оберона появилась странная, почти блаженная полуулыбка.

— Ты прав, Эдмунд. Я жду чуда. — Голос Оберона зазвучал глухо, почти благоговейно. — Жду, когда оно войдет в силу. И замираю от мысли о тех возможностях, которые оно передо мной откроет. Скоро мир изменится до неузнаваемости. И Астароты станут его единственными повелителями.

Он перевел дыхание, будто сбрасывая наваждение, но глаза горели все так же.

— А до того момента я готов терпеть любые лишения. Потому что знаю: они временные. Четырнадцать лет назад я посадил зерно. — Он посмотрел куда-то сквозь Карминского, сквозь деревья, сквозь само время. — И оно вот-вот созреет. И даст мне все, о чем только можно мечтать.

— Четырнадцать лет назад? — задумчиво переспросил Карминский. — Вы привезли с Эллиума нечто особенное? О чем никто не знает?

Оберон бросил на него быстрый, встревоженный взгляд.

Осторожнее. С этим стариком нельзя быть слишком откровенным — проницателен, как черт.

— Что это было? — потребовал Карминский.

Вопрос ударил наотмашь.

Злая память безжалостно выдернула короля из-под клена, из августовского зноя, из настоящего — и швырнула в прошлое. На борт стремительно стартующего с Эллиума звездолета с романтическим названием «Мечта».

Официальную версию конфликта землян с местными жителями знали все. Настоящую — только двое: он и его неразлучный друг Амадей Дарси.

Им было по двадцать два. Они жаждали открытий, славы, невозможного.

В тот день правитель Эллиума показал им святыню планеты, сердце их мира. И объяснил ее предназначение.

Сила, заключенная в реликвии, потрясла молодого наследника так, что он перестал мыслить трезво. Он прикоснулся к ней — и уже не смог выпустить из рук.

Дальше было бегство: позорное, поспешное. И бесконечные попытки Дарси образумить его: одумайся, верни, пока не поздно. Тогда они впервые поссорились по-настоящему. К несчастью для принца — навсегда.

Через три дня после возвращения на Землю «Мечта» взорвалась. Официально — теракт.

— Я ведь не выпытываю твои секреты, Эдмунд, — произнес Оберон с натянутой усмешкой, возвращаясь в настоящее. — Придет время — узнаешь. Или можешь лишний раз доказать свою гениальность, самостоятельно докопавшись до истины.

Издевка была тонкой. Вся команда «Мечты» погибла при взрыве через три дня после возвращения. Спрашивать было не у кого.

Глаза инкатора сузились.

Король оттолкнулся от ствола, стряхнул с ладоней мелкие занозы коры и ровно сказал:

— Идем. Дети нас заждались.

Карминский кивнул и пошел следом. Но мысли его уже были далеко — не в холле, не рядом с Юлианой.

Они крутились вокруг реликвии, похищенной с Эллиума.

Глава 3

Пока его отец спорил с инкатором, Энтони как мог успокаивал Юлиану. Они сидели на широком низком подоконнике холла и девочка едва сдерживалась, чтобы не разреветься от отчаяния.

— Да не нервничай ты так! — попробовал успокоить ее брат. — Он только выглядит так страшно! А на самом деле просто желчный мерзкий старикашка, превративший свой сан в ауру карающей непогрешимости!

— Тони, я боюсь его! Он меня уже ненавидит, а ведь я ему еще и слова не сказала!

— Он всех ненавидит, — словно оправдывая Карминского, возразил принц. — И всегда ненавидел, насколько я помню… А как еще может себя вести злобный социопат и законченный мизантроп?

Девочка нервно рассмеялась.

— Спасибо! Мне стало намного легче! И правда, чего я заморачиваюсь? Пять лет в обществе самого бесчеловечного инкатора Талинальдии, которым пугают детей, и чье имя произносят только шепотом!

— Вообще-то семь… — поправил Энтони, рассеянно теребя непокорную русую челку. — Еще два года стажировки после академии…

— Семь?! — Ее восклицание вылетело коротко и жалко, как воздух из внезапно лопнувшего шарика. — Половина тех лет, что я прожила?!

Девочка подняла глаза вверх, чтобы не дать пролиться просившимся на свободу слезам, и с мукой вздохнула.

— Тони, ты же лучше меня знаешь своего отца! Умоляю, убеди его забрать меня отсюда! Я всегда мечтала помогать людям, а не подавлять их!

— Это единственная работа, которая достойна тебя, — заученно повторил Энтони чужие слова. — И даже еще больше возвысит.

Он попытался носком туфли стереть с пола раздражающе жизнерадостный солнечный блик.

Юлиана беспомощно всплеснула руками.

— Тони, ты же знаешь, что мне это не нужно! Ну как мне ему это объяснить?

— Никак! — безнадежно ответил принц, — Я пробовал. Не получилось. Хотя я сильно старался. Даже не представляешь, насколько я старался!

Несколько дней назад у них с отцом состоялся крайне неприятный разговор, уже не первый на эту тему. Король впервые не пытался задавить сына авторитетом, а очень доходчиво объяснил ему причину своего решения, а заодно открыл ему глаза на внутреннюю политику страны.

— Тони, — Оберон сидел рядом с сыном на диване в гостиной, глядя куда-то перед собой. — То, что вы с Юлианой сейчас считаете наказанием, — на самом деле гарантия вашего счастливого будущего.

Он помолчал.

— Меня скоро не станет. Нет-нет, не спорь. — Король поднял ладонь, останавливая готовые сорваться с губ принца возражения. — Я знаю это точно. От моего былого здоровья остались жалкие ошметки. Да и оракул напророчил раннюю смерть.

Тони дернулся, но отец продолжал:

— Но я не хочу оставлять тебя в этом мире одного. — Голос Оберона дрогнул и стал тверже. — Как мне ни прискорбно это признавать — ты слаб. Много слабее, чем я. И не потому, что организм у тебя не самый крепкий. А потому что ты хоть и рожден правителем, но, по сути, им не являешься.

Он повернулся к сыну, заглянул в глаза.

— Не обижайся, сынок. Может, я говорю обидные вещи. Но это правда. Иногда я жалею, что ты не родился девочкой. Твои мягкость и абсолютное нежелание управлять государством больше бы шли женщине. — Король тяжело вздохнул. — Но ты мой сын. И скоро тебе придется принимать все решения самому.

— Нет! — перепугался Энтони. — Я не могу принять на себя ответственность за два с половиной миллиарда человек!

Оберон успокаивающе похлопал сына по руке.

— Знаю, сынок… Знаю. Ты скорее откажешься от трона, чем… — Он не договорил, махнул рукой. — Но выход есть. И он прост. Тебе нужен советник. Опытный. С острым умом и стальными нервами. Тот, кто умеет находить нужных людей и заставлять их делать то, что ему нужно.

— Ты хотел сказать — то, что нужно мне? — Тони криво улыбнулся.

Оберон потрепал его по голове — жест, от которого у принца всегда щемило сердце, потому что отец позволял его себе все реже.

— Нет, сынок, я не оговорился. — Король помолчал. — Нашей страной вот уже восемь столетий правят не короли, а инкаторы. Но, по давним правилам игры, они свято соблюдают одну традицию: делать вид, будто все решения принимают короли.

Тони захлопал глазами.

— А разве… разве не мы?

— Увы. — Оберон покачал головой. — Все с точностью до наоборот. Это они, а не мы, всегда в курсе всех событий. Нам достаются лишь крохи — сухие доклады, в которые они ни за что не включат ничего, что противоречит их планам. И когда мы издаем указы, мы руководствуемся только теми аргументами, которые они вложили нам в уши.

Он посмотрел на сына в упор.

— Знай мы всю картину целиком — возможно, принимали бы совсем другие законы. Но мы видим лишь ту часть реальности, которую они сами решают нам показать.

Принц не мог поверить, что отец не шутит.

— Получается… мы на самом деле пустое место? Их марионетки?

— Лишь в определенной степени, Энтони. В этом странном мире все относительно. Пока они управляют королями — короли управляют ими. В любой момент я могу посадить любого из инкаторов в тюрьму. Или казнить. Но я ни за что этого не сделаю.

Он помолчал, давая словам улечься.

— Потому что каждый из них уникален. По-своему незаменим. По большому счету, они нужны стране гораздо больше, чем я. Я просто живу. А они служат. Принимают решения, на которые у меня никогда не хватило бы ни мозгов, ни хладнокровия. Обеспечивают безопасность, процветание. Отлавливают смутьянов. Просчитывают риски. Да, они частенько передергивают, подтасовывают и манипулируют. Но мне плевать.

Король усмехнулся.

— Если я не вижу проблемы — мне не нужно ее решать. Это их забота. А моя — пожинать лавры. В итоге мне достается всенародная любовь за мудрое правление. А им — всенародная ненависть за жестокость и непопулярные решения.

Он развел руками, будто предлагая сыну оценить всю красоту этой схемы.

— Это ведь так неприятно — когда тебя ненавидят, — тихо сказал Тони.

— Только не инкаторам, — усмехнулся Оберон. — Для них чем хуже — тем лучше. Чем хуже репутация, тем больше боятся. И тем меньше сопротивляются. Карминский, например, достиг высочайших вершин в искусстве запугивания. Недаром прозвали Жнецом. Он сеет смерть и страдания, не щадя ни старых, ни малых. И наслаждается каждой крупицей ужаса, который вызывает.

Энтони вдруг поймал себя на мысли, что никогда не задумывался: почему у каждого из трех инкаторов есть прозвища? И откуда они взялись?

— А Хиггинс? — спросил он. — Почему его зовут Пахарь?

Оберон подложил под спину подушку, осторожно распрямляя на ней вечно ноющую спину.

— Однажды, подавляя восстание, — это было еще при моем отце, — Арчибальд велел закопать в вырытом под дом котловане сто человек. Живых. А потом сел на трактор и несколько раз проехался на нем по месту казни, перепахивая лежавшие сверху тела.

Тони ужаснулся. Прежде он не слышал этой истории. Для него Хиггинс был просто пожилым дяденькой с хитрой улыбкой, который дарил ему интересные безделушки и вкусности.

— И как поступил дедушка, узнав об этом? — спросил принц.

— Он подарил ему шикарную виллу на берегу океана.

— За убийства наших жителей?! — опешил мальчик.

— За верную службу, сынок! — поправил его король. — За то, что после этого уцелевшие мятежники и думать забыли о сопротивлении! Тебе это дико слышать, но порядок в стране требует жертв!

Оберон видел: сын шокирован. Впервые за много лет Тони не отмалчивался, не уходил от разговора, а слушал и задавал вопросы. Король решил не упускать момент.

— Не считай инкаторов злом, сынок. — Он говорил мягко, но веско. — Они — твои самые верные друзья и советчики. Будут оберегать тебя лучше, чем мы с твоей покойной матерью. Пойми: они не садисты и не маньяки. Они никогда не станут пытать или убивать без серьезной причины. Они — мудрые политики и психологи, способные решить любую проблему.

Оберон замолчал — ровно настолько, чтобы Тони успел осознать услышанное.

— Порой для этого приходится прибегать к насилию. Иногда — массовому. Но люди и эмоции уходят, а результаты остаются. Благодаря инкаторам наша страна столетиями была одной из сильнейших в мире. И это при том, что ни один король из династии Астаротов не обладал гениальным умом и не был великим стратегом.

Он усмехнулся.

— Так что выбирай: хочешь быть правителем, за которым тянется шлейф трупов, — или тем, кто просто пожинает плоды? Я выбрал второе. И тебе советую.

— Если они такие гениальные и не нуждаются в нас, — Тони все еще пытался уложить в голове услышанное, — тогда почему служат? Почему не сместят и не заберут власть себе?

Оберон усмехнулся.

— Причин несколько. Во-первых, их всегда трое. И они жестко конкурируют, постоянно следя друг за другом. Шансы, что они полюбовно поделят власть, — ничтожны. — Он загнул палец. — А, во-вторых, у королей всегда есть строгий ошейник для каждого. Который позволяет заставлять их делать то, чего им категорически не хочется.

— Значит, у тебя есть ошейник для Карминского?

— Да. И очень прочный. — Оберон криво улыбнулся. — Иначе он давно растер бы меня в пыль. Мы ненавидим друг друга уже больше двенадцати лет. Но ненавидим любя. И это нисколько не мешает нашему сотрудничеству. Разве что добавляет огня.

Он помолчал.

— К моему счастью, этот старый брюзга никогда не стремился к большей власти, чем у него есть. В этом вы с ним похожи. Только ты боишься править, а он — не хочет взваливать на себя такую ношу. Ему нужна свобода выбора и действий. Расшаркиваться перед правителями других стран, выпрашивать поблажки — не его история. — Король посмотрел на сына. — Наверное, поэтому он ни разу не попытался меня сместить.

Энтони попробовал представить, как отдает приказ Карминскому, и тут же получил мысленную оплеуху — резкую, полную сарказма, уничтожающую. Он сник.

— Пап… когда тебя не станет, он вряд ли станет мне служить.

Оберон задумчиво прикусил губу.

Вопрос мучил его давно. И серьезно. То, чем он держал старого инкатора, пачкало и его собственное имя, поэтому должно было умереть вместе с ним. Но убивать Карминского нельзя. Убить, значит, обрушить половину государства: слишком много жизненно важных нитей он держал в своих руках. И Оберон не сомневался: старик унесет в могилу все те чужие тайны, что делают его незаменимым.

Поэтому он нашел другой выход.

— Прорицательница обещала мне примерно сорок семь лет жизни. — Король говорил буднично, словно о погоде. — Если она не ошиблась, к тому времени у тебя будет собственный советник. Молодой. Который Жнецу ничем не уступит. А может, и превзойдет.

Энтони охнул и в смятении посмотрел на отца.

— Ты сейчас про Юлиану?

— Да, сынок.

Оберон говорил спокойно, будто раскладывал по полкам давно обдуманное.

— Я долго думал, на кого тебя оставить. Выбор был непростым. Этот человек должен быть умным. Решительным. Умелым организатором. И самое главное — беззаветно преданным тебе. Не менее важно, чтобы и тебе с ним было комфортно. Чтобы ты мог довериться ему, как самому себе. — Король помолчал. — А кто еще в королевстве подходит под это описание, кроме нашей малютки герцогини?

Энтони вытаращил глаза.

— Папа, ты шутишь?! — В голосе плескалось неподдельное изумление. — Ты посмотри на этих мастодонтов — Карминского, Хиггинса, Витовского. А теперь посмотри на Юлиану. Сравнивать ее с ними — все равно что сравнивать лилию с бульдозерами! В ней же нет ни расчетливости, ни коварства, ни жестокости!

— Я же не говорю, что она уже безупречна, — пожал плечами Оберон. — Но именно поэтому ей и нужен Карминский. Ему придется изрядно попотеть, вытравливая из нее наивность и прививая необходимые качества. И он справится. В этом я не сомневаюсь.

— Почему именно он? — нахмурился Энтони. — Почему не Витовский или Хиггинс?

— Витовский — редкий профессионал, — спокойно ответил король. — Но, увы, почти покойник. Болезнь не оставляет ему шансов. Он вряд ли доживет до ее выпуска. И тогда Эдмунду придется отпустить девочку в свободное плавание гораздо раньше срока.

Оберон чуть скривился.

— Хиггинс… слишком мягок. Он хорош в интригах, но не в формировании хищников.

Король поднял взгляд на сына.

— Чтобы противостоять Карминскому, нужно знать его изнутри. Его логику. Его приемы. Его слабости. А такая сообразительная девочка, как Юлиана, за семь лет изучит его досконально. Он научит ее всем своим хитростям. А она добавит к ним свои. И к тому времени, когда я уйду в лучший мир, на страже твоих интересов будет стоять не просто герцогиня… а усовершенствованная, более энергичная и голодная версия Жнеца.

Король сделал нетерпеливый жест, предупреждая возражения:

— Только не говори, что ты не хочешь править вместе с ней. Я в это никогда не поверю.

— Не скажу, — признал Тони. — Она была бы идеальным соправителем для меня. Но все равно ты не имеешь права принуждать ее к тому, чтобы она приносила себя в жертву нашей семье! Это подло!

Оберон, кряхтя, поднялся с софы и медленно подошел к графину. Налил воды, достал из кармана горчичного пиджака блистер с капсулами и извлек сразу две. Проглотил шумно, демонстративно — прекрасно зная, как один только вид этих лекарств пугает его сына.

— Принимая решение отправить Юлиану учиться на инкатора, я думал не только о твоем благе, но и о ней! — намеренно глубоко дыша, сказал он. Я хотел дать ей блестящее образование, сделать ее сильной, независимой женщиной, которая после учебы сама стала бы хозяйкой своей судьбы.

Подумай сам, как ей сейчас живется? — предложил Оберон. — Кроме тебя у нее совсем нет друзей. Родной отец даже на каникулы забирать ее не хочет! Я могу его понять: новая семья, страшненькая падчерица, которой неуютно рядом с утонченной сводной сестрой. Да и денег на всех не хватает — он давно прогулял свое состояние. Куда лучше держать дочку взаперти в дешевой школе, а потом выгодно выдать замуж.

— Сейчас не средневековье, — прервал его Энтони, — и отец не сможет принудить ее к браку!

— Принудить? Нет. Потому что и принуждать-то нечем. Он даже наследства ее лишить не сможет — давно прокутил. А вот надавить на жалость… Юлиана так давно мечтает об отцовской любви, что готова разбиться в лепешку, лишь бы заслужить его одобрение!

— Я не допущу этого! — проскрипел зубами принц.

Оберон с усмешкой посмотрел на него.

— И что ты предложишь ей взамен? Руку и сердце?

Тони сильно покраснел и потупился. В своих грезах он часто видел Юлиану своей королевой, но насколько осуществимы эти мечты, он не знал.

— Может быть… Если она согласится, конечно!

— А если нет? У нее ведь могут быть свои планы не только на образование, но и на личную жизнь, сынок! Ты сам прекрасно знаешь, что она видит в тебе только младшего брата! Заметь, младшего — тебе ведь только тринадцать! А девушки в ее возрасте интересуются не сверстниками, а мужчинами постарше! Да и чувства она испытывает к тебе исключительно братские!

— Я знаю, — пробурчал принц.

— Допустим, она не захочет брать тебя в мужья. Как ты видишь ее жизнь тогда? — продолжил Оберон, возвращаясь к теме, от которой его самого мутило. Он скорее лег бы в землю, чем позволил этому браку состояться. — У нее нет дома. Нет средств к существованию. У нее вообще ничего нет, кроме головы.

— Мы заберем ее жить к себе! Разве мы обеднеем, если Юлиана поселится у нас? — с вызовом спросил Энтони.

— Нет, конечно, не обеднеем! — качнул головой король, словно заранее готовый к такому вопросу. — И я был бы очень рад, если бы она жила с нами. Но ты должен понимать: все будут считать ее нашей содержанкой. Во дворце и так ходят слухи, что она любовница одного из нас, а может, и обоих сразу! Ты подумал о ее репутации? Вряд ли ей будет приятно слышать глумливое хихиканье за спиной. И чем больше мы будем опровергать эти слухи, тем сильнее они станут. Людям не нужна правда — им нужна сенсация! А что может быть грязнее и пикантнее, чем молодая девица, которую принц называет сестрой, а отец — воспитанницей, и которая при этом якобы одновременно ублажает обоих?

— Папа, прекрати! — зажимая уши руками, воскликнул мальчик. — Не смей так говорить о Юлиане! Она не такая!

— Да не кричи ты, я и сам это знаю! — с досадой махнул рукой король. — Только я посмотрю, как ты докажешь это всем остальным! Хочешь, чтобы от ее гордости остались только лохмотья? Вряд ли она поблагодарит тебя за это!

Этот довод его сломал. Энтони уступил — но впервые всерьёз задумался, тот ли выбор сделала бы Юлиана, будь у неё свобода. Вряд ли. И от этой мысли стало холодно. Хорошо, что она не знает: к её заточению здесь он тоже приложил руку.

Девочка стряхнула прилипшую к мундиру колючую травинку и с отвращением оглядела себя.

— Я выгляжу в этом балахоне как клоун! Жалкая пародия на инкатора! Я не хочу носить эту одежду, мне нравятся платья!

А вот тут Энтони был категорически не согласен. Мундир, сшитый точно по фигуре и длиной до щиколоток, подчеркивал ее изящные линии, придавая строгую, почти пленительную строгость, и делал ее чуть взрослее.