Право на вседозволенность

— Так вы все это делали специально? — опешила Юлиана.

Эктор ухмыльнулся и поднял стакан с водой. Произнес тост:

— За первого в мире справедливого инкатора!

В дверь постучали.

Не тот глухой стук охранника. Другой – требовательный, спокойный.

— Мистер Линарес, это король. Позвольте моей воспитаннице выйти в холл.

Юлиана дернулась. Эктор замер с бокалом в руке.

— Вот тебе и туман будущего, — пробормотал он.

Девочка подошла к двери.

— Можно?

Линарес секунду смотрел на нее — так, словно пытался запомнить.

— Лети, ласточка.

Он шагнул к ней, притянул к себе на секунду. Крепко. Зная, что больше никогда не увидятся.

— Сделай там революцию. В вашей чертовой инкатории.

Она кивнула, вытирая слезы.

— Я постараюсь. Спасибо вам.

Эктор легонько подтолкнул ее к двери и крикнул:

— Забирайте свое сокровище, пока я не передумал.

Глава 8

Дверь распахнулась. Юлиана едва успела сделать шаг — Оберон уже притянул ее к себе, прижал крепко, почти судорожно, будто проверяя, настоящая ли.

Сидя на подоконнике, Карминский с презрительной ухмылкой наблюдал за этой сценой и мысленно прикидывал, кого благодарить за внезапное появление монарха. Долго думать не пришлось — по вызывающему взгляду защищавшего девчонку надзирателя было понятно, что это его работа. Оставалось понять одно — каким образом этому тюремному псу удалось выйти на короля напрямую.

— Милая моя… — выдохнул Оберон, зарываясь лицом в ее волосы. — С тобой все хорошо?

Она кивнула, но его руки все равно не ослабли. Только через несколько секунд он отстранил ее на вытянутые руки — взгляд быстро скользнул по лицу, плечам… остановился на перевязанной кисти.

Оберон бросил гневный взгляд на закрывавшего своей фигурой весь дверной проем заключенного.

— Что ты с ней сделал? — сквозь зубы процедил он.

Юлиана шагнула вперед, заслоняя Линареса собой.

— Это не он.

— Это я! — клоунски отозвался Карминский. Он спрыгнул с подоконника и неторопливо подошел ближе. — За неимением детского креслица с мягкими фиксаторами, пришлось воспользоваться наручниками. Исключительно в образовательных целях. Чтобы ваше дитя сидело во время урока на месте, а не бегало с воплями по классу.

Оберон скрипнул зубами. В виске дернулась жила.

— Идем отсюда, — произнес он, обращаясь одновременно к обоим. — Разговор продолжим в другом месте.

— О, с удовольствием, — усмехнулся Карминский. — Я люблю содержательные беседы.

Проходя мимо надзирателя, он весело подмигнул ему. Тот дернулся, будто от пощечины.

Юлиана перехватила этот взгляд — и внутри все оборвалось. Она вдруг поняла, что будет дальше. С Линаресом. С этим охранником, имени которого она даже не знала. Со всеми, кто посмел ее защищать.

Она развернулась и, не зная имени, указала рукой на надзирателя:

— Ваше величество, я не уйду без Эктора и этого человека!

Карминский хмыкнул и одобрительно покачал головой:

— А ты быстро учишься!

Астарот нахмурился. Ему хотелось совсем другого разговора — жесткого, личного, без свидетелей. Возиться с охранником и заключенным в его планы не входило.

— Почему ты заступаешься за убийцу, который держал тебя в заложниках? — удивился он.

Юлиана вскинула подбородок.

— Потому что он обращался со мной по— человечески. Он защищал меня, как мог. Я не хочу, чтобы он пострадал из— за меня!

Оберон помолчал секунду, потом коротко кивнул надзирателю:

— Подготовьте Линареса к транспортировке. Вы поедете с ним следом за нами. Я учту вашу… инициативу. В знак благодарности за заботу о Юлиане.

Затем его взгляд вернулся к Карминскому.

— Эдмунд, где здесь можно поговорить без лишних ушей?

Карминский молча пошел вперед, даже не обернувшись проверить, идут ли за ним. Шаги за спиной сказали ему, что идут.

Он толкнул дверь, и Юлиана замерла на пороге.

Та самая комната. Те же стены. Та же скудная обстановка. Тот же стул, на котором сидел Станг, пока...

Она поежилась и отвернулась. В комнате успели прибрать — ни крови, ни следов. Но стены помнили. Она тоже помнила.

Оберон вошел следом, окинул помещение быстрым взглядом и сел на единственный стул. Карминский остался стоять — вольготно, прислонившись плечом к стене, руки в карманах.

Король поднял на него глаза. Голос был сухой, как пыль на полу.

— А теперь, Эдмунд, — Я жажду услышать твои объяснения. Зачем ты закрыл Юлиану в камере с убийцей?

Карминский недоуменно пожал плечами.

— Ваш информатор вам наврал. Все было несколько иначе: я собирался лично успокоить Линареса, но Юлиана пожелала сделать это сама. У нас состоялся короткий спор, в ходе которого она заявила, что мои методы для нее неприемлемы, и она предпочитает утихомирить буяна без меня.

Он повернул голову к девочке:

— Разве не так все было?

Юлиана стиснула зубы. Так. По словам — так.

Она кивнула.

Карминский развел руками:

— Она вообще что угодно готова сделать, лишь бы отлынуть от занятий, на которых вы так настаиваете!

— Потому что они невыносимы! — вырвалось у Юлианы раньше, чем она успела подумать.

Инкатор вскинул руки в жесте полного бессилия и капитуляции.

— Вот! Теперь вы сами видите, ваше величество, как она относится к урокам! Я ужасен, и то, что я делаю, тоже ужасно! Как мне ее обучать при таком неуважении?

Оберон издал звук, похожий на скрежет несмазанных шестеренок и попросил:

— Юлиана, выйди ненадолго.

Дверь закрылась, и король взорвался:

— Эдмунд, ты что творишь?! Ей четырнадцать лет! Нельзя было начать с чего— то попроще?

Карминский снова пожал плечами. Спокойно, даже лениво.

— Зачем? Чтобы потом оказалось, что реальность отличается от ваших педагогических фантазий? Я не вижу смысла лгать. Она должна знать, куда вы ее толкаете. Возможно, тогда у нее хватит здравого смысла отговорить вас от этой блестящей идеи.

Пусть сразу с головой ныряет в ту зловонную помойку, в которой я барахтаюсь больше тридцати лет. Выплывет — хорошо. А утонет — не жалко.

Он сделал паузу. Уголок рта дернулся в усмешке.

— Что бы с ней не произошло, это случится по вашей воле, а не по моей. Ведь вы ей выбрали этот путь.

Оберон стиснул подлокотники стула:

— Можно подумать, твоя работа состоит из одних допросов!

— О да! — Карминский растянул губы в кривой улыбке. — Не только из них. В следующий раз возьму ее с собой подавлять мятеж. Уверен, она будет в восторге.

— Ты можешь не ерничать хотя бы минуту? — вспыхнул Оберон. — Я прошу об одном: учитывать ее возраст. Это что, непосильная задача?

Жнец опустил голову с нарочитым раскаянием.

— Простите меня, Ваше величество, я и впрямь слегка перегнул палку! Юлиана и правда еще ребенок, а мне кто— то говорил, что детей нужно учить в игровой форме. Поэтому завтра мы с ней устроим занятие на детской площадке! Сложим в песочнице пазл из фрагментов тела Линареса…

— Эдмунд!

— Что? — Карминский округлил глаза. — В песочнице нельзя? Ах да, недобросовестные хозяева вечно выгуливают там своих собак! Негигиенично! — Он задумчиво почесал подбородок. — Тогда устроим пикник на природе! Посадим какую— нибудь валькинорскую шпионку на муравейник — женщины так умилительно визжат при виде букашек! А для создания радостной атмосферы наденем ей на голову цветной колпачок и привяжем к шее и рукам воздушные шарики. Потом разожжем костер — для уюта, разумеется...

— Заткнись! — процедил Оберон сквозь зубы.

Он встал со стула. Подошел вплотную.

— С этого дня вы занимаетесь раз в неделю! Будете постепенно привыкать друг к другу. В ближайшие два года никаких практических занятий! Только теория, и только в университете! Тебе все понятно, Эдмунд?

Карминский молчал, глядя куда— то поверх его плеча.

— И ты ни пальцем, ни словом не тронешь ни Линареса, ни позвонившего мне Диаса! Оставишь их в покое!

Жнец перевел взгляд на короля. В глазах плескался лед.

— Ни пальцем, ни словом! — послушно повторил он. — Есть куда более эффективные приемы обеспечить им покой.

Оберон топнул ногой.

— Прекрати фиглярствовать! Ты прекрасно понял, что я имел в виду!

Он выдохнул, сбрасывая напряжение, и заговорил тише — но от этой тишины в комнате стало холоднее.

— И еще. Я тебе это уже говорил однажды, но повторю снова, в последний раз, потому что ты, как мне кажется, в первый раз меня не расслышал. Видимо, виной тому старческая тугоухость.

Глаза инкатора колюче блеснули, но он смолчал.

Астарот шагнул к нему вплотную. Теперь они стояли лицом к лицу, почти нос к носу.

— Эта девочка мне гораздо дороже, чем ты, Эдмунд! — тихо, но с нажимом на каждом слове произнес Оберон. — Она слишком много значит для моего сына, чтобы я позволил тебе избавиться от нее. То, какой будет твоя старость, напрямую зависит от того, насколько хорошим инкатором она станет. Если она умрет — ты отправишься следом. И если она по твоей вине не оправдает моих надежд, то произойдет то же самое!

Тонкие губы Жнеца дрогнули.

— Можете хоть сейчас меня казнить, — тихо произнес он. — Она не оправдает ваших ожиданий. Никогда.

Улыбка Оберона была широкой — и совершенно пустой.

— А ты постарайся, дорогой! Я в тебя верю! И в средствах особо не ограничиваю. Условия просты: чтобы она была живая, здоровая и пригодная для этой должности. Это не много. Ты и не с такими поручениями справлялся. Но помни: два года никакой практики.

Он вышел из комнаты, желая, как можно скорей увезти Юлиану из этого места.

Карминский проводил его долгим, задумчиво—меланхоличным взглядом — так смотрят не вслед человеку, а вслед изменившемуся раскладу.

Сегодня он допустил просчет. Второй ошибки он себе не позволит.

Юлиана все еще была проблемой. Но уже не такой простой, как ему казалось в восемь ноль—ноль.

Глава 9

Для Юлианы университет начался с пустоты. Не с лекций, не со знакомств. Не с нового этапа жизни — а с вежливого, аккуратного отчуждения. С ней здоровались. Ей отвечали. Ей улыбались. И тут же исчезали.

Её близость к Карминскому была клеймом. Его опасались, к ней относились почти так же: не трогать, не подходить, не связываться.

В столовой за её спиной всегда возникала тишина. Не враждебная — настороженная. Студенты разговаривали, смеялись, спорили — но стоило ей появиться с подносом, как голоса становились тише, а взгляды уползали в стороны. Никто не хотел сидеть рядом. Никто не хотел даже случайно задеть её плечом в очереди.

Она пробовала не замечать. Пробовала улыбаться первой. Пробовала делать вид, что ей всё равно. Ничего не работало.

Так прошёл месяц. Потом другой.

Одиночество выедало Юлиану изнутри — медленно, методично, будто внутри поселилось зубастое чудовище. К четырем часам она освобождалась от лекций, возвращалась в свой белый дом под ивой и садилась у окна с учебниками. Но страницы расплывались, потому что взгляд сам собой уходил на улицу — туда, где мимо проходили студенты. Живые. Громкие. Чужие.

Ей хотелось выбежать. Распахнуть дверь, окликнуть кого-нибудь, навязаться: пойдемте гулять, расскажите новости, дайте просто постоять рядом, послушать, подышать одним воздухом. Она представляла это так ярко, что сердце начинало колотиться быстрее. А потом представляла другое: вежливый взгляд сквозь нее, быстрые извинения, чужие спины, уходящие по аллее.

Не надо. Глупо. Смешно. Унизительно. Её снова отвергнут, и будет ещё больнее.

Она оставалась у окна. Студенты проходили мимо.

Иногда она садилась на пол спальни, прислонялась спиной к стене и смотрела в потолок. В школе, где она жила раньше, всегда было шумно: кто-то учил билеты вслух, кто-то ссорился из-за телефона, кто-то слушал музыку без наушников. Это бесило. Теперь тишина бесила сильнее.

Линарес учил её жить сегодняшним днём, не оглядываться, не жалеть. Но именно теперь прошлое казалось спасением. Тесная комната на троих, вечные споры из-за света и уборки — всё это вдруг стало почти счастливым временем. Там рядом дышали другие люди.

Здесь ей выделили отдельный дом. Две комнаты, кухня, ванная.

— Герцогиня не может жить в общежитии. Теперь у тебя всё будет только по высшему разряду, — сказал Оберон.

Так и есть—высший разряд одиночества. Обменять бы это все на возможность избавиться от Карминского.

Каждая встреча с ним опустошала Юлиану на неделю вперед. Рядом с ним она ощущала себя сосудом, который он раз за разом осушал до дна, истощая те немногие запасы счастья, которые она скопила за свою недолгую жизнь.

Он обрушил на неё тонны учебников, справочников, сводов законов. Читать, запоминать, пересказывать — и снова. Он не объяснял, зачем это нужно – он проверял и смотрел на неё своими выцветшими глазами так, будто ждал, когда она сломается.

Она не ломалась. Но внутри что-то скрипело.

— Бездарность, — сказал он на пятый день, пролистав её конспект. — Его величество явно перепутал университет с приютом для сирот. Не понимаю, на что он рассчитывал.

Она молчала —с ним лучше молчать. Любое слово, любая эмоция становились оружием в его руках.

— Перепиши.

Он уходил, оставляя после себя пустоту, которая заполняла комнату, как вода — тонущий корабль.

К концу месяца она перестала ждать чуда. Энтони не появлялся. Он звонил дважды — и оба раза говорил только о себе. О том, как отец загрузил его учебой, как надоели эти дурацкие приёмы, как он устал от всего. Она слушала, сжимая трубку так, что немели пальцы, и ждала вопроса: «А ты как?» Вопрос не прозвучал ни разу. На десятой минуте первого звонка он сказал: «Ладно, сестрёнка, мне пора, целую», — и отключился.

Она просидела с погасшим мобильником в руке ещё минут пять. Потом положила его на стол и пошла читать древнюю историю Талинальдии. Зачем — она не знала. Но Карминский спросит. Он всегда спрашивал.

Новости она узнавала из газет, которые оставляла прислуга. Страна стояла на краю — это было написано между строк даже в самых оптимистичных статьях. Санкции душили экономику, заводы закрывались, люди теряли работу. Оберон метался, как загнанный зверь, хватаясь то за одних союзников, то за других.

А потом газеты запестрели именами: Мортон Альбиньи, Альфред Моррей. Асакурийские олигархи, которые вдруг стали частыми гостями во дворце. Юлиана же, напротив, перестала появляться в нем —Астароты словно забыли о ней. Едва ли их можно было в этом винить: страна была на грани очередного мощного кризиса.

А ведь еще пятнадцать лет Талинальдия была богатейшей державой мира — диктовала условия, устанавливала правила.

Падение началось с чуда: однажды на орбите появился звездолёт. Совершенно исправный, совершенно пустой. Его назвали «Мечтой».

Мир ликовал настолько, что изменил летоисчисление — началась Звёздная эра.

Талинальдийцы первыми добрались до корабля и объявили его своей собственностью. Мир ответил санкциями.

Так родилось Объединение Независимых Государств — ОНГ.

И так началась блокада.

Чтобы «Мечту» не попытались отнять силой, страна наращивала военную мощь.

В навигаторе корабля были координаты планеты Эллиум. Туда и отправили первую экспедицию, которую возглавил принц Оберон.

Через год «Мечта» вернулась — без чудес, без трофеев, без технологий.

Хмурый экипаж сухо поведал прессе о том, что эллианцы приняли их крайне недружелюбно, и им пришлось спасаться бегством.

ОНГ снова потребовало передать корабль в общее пользование.

Старый король согласился. Толпа — нет.

Бунт был быстрым и страшным. Дворец захватили, короля и министров убили.

Оберон выжил чудом. Он объявил, что выполнит обещание отца и передаст корабль, но через несколько дней экстремисты подорвали «Мечту», чтобы она не досталась никому.

Это акт вандализма потряс весь мир, и Талинальдии объявили всеобщий бессрочный бойкот.

Оберон получил страну на грани экономического краха. Попытка перейти на самообеспечение провалилась. Переговоры с соседями шли мучительно. Отношения удалось наладить лишь с третью государств. И даже это, по слухам, было заслугой Карминского. Что именно тот обещал союзникам, не знал даже король. Знал лишь одно —спрос на его услуги был везде.

Дышать стране стало чуть легче, но недостаточно. И вот теперь – союз с ассакурийцами.

Тони как-то обмолвился: инкаторы Хиггинс и Витовский уперлись, требовали аннулировать соглашение, говорили о рисках, о прецеденте, о том, что король зашел слишком далеко. Но Карминский неожиданно встал на сторону Оберона. Сказал, что инкаторы не для того существуют, чтобы указывать королю — их дело помогать.

И вскоре в казне появились деньги. Оберон выдохнул.

Иногда, лежа ночью в кровати и слушая, как ива царапает ветками стекло, Юлиана возвращалась к этому разговору. Что движет Карминским? Искренняя поддержка короля? Усталость от чужого упрямства? Или тонкий расчет — сделать вид, что он спасает положение, чтобы потом напомнить об этом в самый неудобный момент?

А может, все проще и грязнее: тихая месть Оберону за навязанную ученицу?

Впрочем, какая разница. В этой игре мотивы редко совпадают с поступками, а благодарность почти всегда оборачивается обязательством.

Однажды в библиотеке, проходя между стеллажами, она услышала за спиной шепот:

— Королевская шлюха.

Она обернулась. Никого. Только тени и стеллажи, уходящие в полумрак.

В тот вечер она долго смотрела на себя в зеркало. Волосы цвета смолы, гладкие, блестящие. Серые глаза, которые когда-то называли красивыми. Фигура — вроде все на месте. Но парни на нее не смотрят. Никто не смотрит. Для них она не девушка, не человек — она вещь, прибитая к имени Карминского.

«Королевская шлюха».

Она не заплакала. Уже не могла.

В конце второго месяца ей приснился Линарес. Он сидел на нарах и улыбался той самой кривой улыбкой.

— Чего нос повесила, ласточка? — спросил он во сне. — Жива? Здорова? Ну и ладно. Остальное — туман.

Она проснулась с мокрыми щеками. Ива качалась под ветром. За ней, на горизонте, виднелись башни столицы — там, где жил Энтони, который больше не спрашивал, как у неё дела.

Интересно, Линарес знал, что туман бывает разный? Тот, в котором можно заблудиться. И тот, в котором задыхаются. Её туман был вторым.

Юлиана лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок. Плакать больше не хотелось. Хотелось просто не быть.

Глава 10

— Хватит страдать!

Юлиана сказала это вслух — резко, зло, чтобы услышать собственный голос. Встала, отдернула штору, подошла к книжному шкафу. Нужно подготовиться к завтрашнему занятию.

Девочка провела пальцами по корешкам — и не смогла прочитать ни одного названия. Текст расплывался, превращался в цветные пятна.

— Да что ж такое?

Соленая капля скользнула по губе. Только теперь она поняла, что плачет.

— Не реви! — приказала она себе. — У тебя все хорошо. Есть крыша над головой, есть еда, тебе не больно.

«Больно, — ответило что-то внутри. — Очень больно».

Она прошла на кухню и включила чайник —единственный прибор, который ей был действительно нужен. Пока закипал —подошла к окну и замерла. По аллее к клубу, где должен был состояться вокальный конкурс, шли студенты. Они громко смеялись, толкались, обсуждали запланированную на вечер дискотеку.

В голову закралась опасная, почти сладкая мысль – а если и ей пойти туда? Без мундира, без титула, без знаков отличия, которые отпугивают ещё на расстоянии. Просто девушка в красивом платье, которую никто не знает. Которая может быть кем угодно. Даже собой настоящей.

Спину словно окатили ледяным градом, но уголки губ предательски поползли вверх.

— А почему бы и нет? — шепнула она пустой кухне.

Юлиана резко выключила чайник, плеснула в лицо холодной воды, словно смывая сомнения, и распахнула шкаф. Выбор был невелик. Пальцы сами остановились на сочно-красном платье с простым, но безупречным кроем. Ткань плотно обнимала грудь, мягко расходилась книзу и останавливалась у колен. Слишком заметное. Слишком смелое.

Идеально.

С волосами пришлось бороться. Фен гудел, пряди выскальзывали из пальцев, объёма упрямо не получалось. Она хмурилась, начинала заново, злилась на собственную неумелость.

Наконец волосы легли так, как нужно: живо, чуть небрежно. Часть лица осталась в тени челки— будто тайна.

Туфли на высоком каблуке она надевала редко. Остальная обувь была дорогой, безупречно удобной — и совершенно скучной. Эти же заставили выпрямиться, чуть изменить походку, почувствовать себя иначе.

Перед зеркалом она замерла.

Из отражения смотрела незнакомка — яркая, дерзкая, почти вызывающая. Не королевский инструмент, не прилежная ученица, не тень Карминского.

— Ух ты, — выдохнула она одними губами. И уже громче, с тихим торжеством признала: — Как же мне идет красный цвет! Отличная маскировка! Юлиана, теперь у тебя есть шанс.

Она повернулась боком, потом другим, поймала свое отражение в профиль и довольно хмыкнула.

Набросив на плечи черное приталенное пальто, Юлиана выскользнула из дома и чуть ли не бегом припустила по вечернему кампусу. Каблуки выстукивали по мокрому асфальту нервную, счастливую дробь, и этот стук сливался с ритмом ее сердца, готового выпрыгнуть из груди от предвкушения.

Городок казался другим — живым, дышащим, будто готовым принять её в свой шумный заговор.

В воздухе пахло терпкой сыростью недавнего дождя и прелыми листьями — особенным, щемяще-грустным запахом поздней осени. Ветер рвал полы пальто, путался в волосах, толкал в спину — не мешал, а подгонял. И она поддавалась, почти смеясь, почти задыхаясь от странного, щекочущего ощущения свободы.

Музыка ударила в грудь раньше, чем она переступила порог.

Пол вибрировал под ногами. Свет вспыхивал резко, белыми лезвиями разрезая полумрак и выхватывая из него лица, руки, блеск зубов, влажные плечи. Кто-то задел её локтем, кто-то наступил на ногу.

Юлиана замерла у входа. Несколько минут ушло только на то, чтобы глаза привыкли к мельтешению света и тьмы, а легкие — к царапающему горло сигаретному дыму, густо замешанному на сладковатых духах и еще чем-то неуловимо химическом.

Ну вот, она на дискотеке, как и мечтала. А дальше-то что?

Танцевать она не умела. Совсем. Заговорить с кем-то? Да здесь орать надо так, что гланды вылетят, и то не факт, что услышат.

— Эй, крошка, чего застыла? — голос прорвался прямо в ухо, горячий и хриплый.

Юлиана вздрогнула и обернулась.

Перед ней стоял блондин — распахнутая до пупка жёлтая рубашка, самоуверенная улыбка, взгляд цепкий, оценивающий. Он смотрел так, будто уже знал, чем всё закончится.

— Ты же не собираешься танцевать в пальто? Пойдём, сдадим.

Она благодарно кивнула и шагнула следом, вжимая голову в плечи, когда очередная особо буйная парочка едва не впечаталась в нее в экстазе своего танца.

— Пробиваемся! — крикнул блондин ей через плечо, и Юлиана, цепляясь взглядом за его желтую спину-ориентир, нырнула в самую гущу.

В гардеробе было на удивление тихо. Музыка долетала сюда приглушенным, вибрирующим гулом, от которого чуть подрагивал пол, но хотя бы не била по перепонкам. И пусто — ни очереди, ни толкучки.

Пожилая женщина молча приняла пальто, взамен выдав холодный пластиковый номерок.

Пока она возилась с вешалками, парень смотрел на неё — не украдкой, открыто. Его взгляд двигался медленно, оценивающе, задерживался на лице, на линии шеи, на платье.

— Так как тебя зовут? — спросил он. — И почему я тебя раньше здесь не видел?