Русская сталь. Том 3

— Тогда едем, — сказал Филатов.

Замок принца стоял на берегу озера Меларен, окружённый соснами, которые шумели под порывами ветра. Сам принц, высокий, седой, с орлиным носом и цепкими глазами, встретил Филатова на крыльце.

— Полковник, — сказал он, — я знаю, зачем вы приехали. Вы хотите предложить мне корону. Коль я откажусь — вы найдёте другого. Но я не откажусь. Ибо вижу: Швеция гибнет без твёрдой власти.

— Вы мудрее, чем я думал, — ответил Филатов. — Император Рюрик будет рад.

Они прошли в библиотеку, и Филатов изложил свой план: Россия предоставит Швеции кредиты, военную помощь, но при условии, что принц проведёт реформы, укрепит армию и наведёт порядок в стране.

— Согласен, — сказал принц. — Но что вы просите взамен?

— Мы просим только одного: Бог дал нам миссию — защищать Европу. Не мешайте нам это делать.

Принц усмехнулся.

— Я и не собирался, — сказал он.

Норвегия была последней страной в скандинавском турне Филатова. Там дела обстояли ещё хуже, чем в Швеции: коммунисты, поддерживаемые остатками американских агентов, контролировали несколько городов на севере, и правительство, номинально существовавшее в Осло, не имело реальной власти.

Филатов прилетел в столицу вечером, и его встретил старый друг — норвежский генерал, с которым они вместе воевали против красных ещё в двадцатых.

— Фёдор, — сказал генерал, обнимая его, — ты как раз вовремя. Коль вы не поможете, мы проиграем.

— Не проиграете, — ответил Филатов. — Ибо с вами Россия.

Они обсудили ситуацию, и Филатов предложил план: российский десант высадится на севере, разгромит коммунистические отряды, а норвежские войска зачистят освобождённые территории.

— А как же международное право? — спросил генерал.

— Император Рюрик уже уведомил НАТО, что мы действуем по просьбе законного правительства Норвегии, — сказал Филатов. — Коль кто-то возразит — пеняйте на себя.

— Ты всегда был решительным, — усмехнулся генерал.

— Ибо война не терпит нерешительности, — ответил Филатов.

Операция по освобождению северной Норвегии заняла три дня. Российский десант — три батальона «теней» — высадился с кораблей и вертолётов, разгромил коммунистические отряды и взял под контроль ключевые города. Филатов руководил операцией из штаба, размещённого в здании старой кирхи, где когда-то молились викинги.

— Докладывайте, — говорил он командирам.

— Северный фронт — чисто, — отвечали ему.

— Потери?

— Минимальные.

— Хорошо, — кивал Филатов. — Бог помогает тем, кто защищает правду.

На четвёртый день норвежский принц, который всё это время находился в Осло, выступил по радио с обращением к народу:

— Дорогие соотечественники! Коммунистическая угроза ликвидирована. Россия помогла нам сохранить свободу. Император Рюрик и его верный полковник Филатов спасли нашу страну. Да здравствует царь! Да здравствует Норвегия!

Филатов, слушая эту речь в штабе, усмехнулся.

— Норвежцы — хороший народ, — сказал он генералу. — Коль они будут такими же стойкими в мирной жизни, как в войне, то у них всё получится.

— Получится, — ответил генерал. — Ибо мы будем помогать.

Вернувшись в Петроград, Филатов доложил императору о результатах поездки.

— Скандинавия теперь наша, — сказал он. — Не в смысле оккупации, а в смысле — наши союзники. Ибо без нас они бы не выстояли.

— Ты устал, Федя, — заметил Рюрик.

— Устал, — признался Филатов. — Но коль я устаю, то значит, дело делается.

— Отдохни, — сказал император. — Завтра приедет Машина мать, будем говорить о будущем ребёнке.

— О будущем царя? — спросил Филатов.

— О будущем императора, — поправил Рюрик. — Коль родится сын.

— Родится, — уверенно сказал Филатов. — Ибо Бог хранит Россию.

Ночью Филатов сидел в своём кабинете, перечитывал дневник и писал новые стихи. Он вспоминал Скандинавию, её холодные фьорды, её мужественных людей, которые, несмотря ни на что, верили в Бога и в царя.

«Скандинавский ветер, северная доля,

Ты не сломил нас, ибо мы сильны. Мы защитили вашу царску волю

От коммунистической чумы.

Спасибо императору за помощь,

Спасибо Богу за святую рать.

Мы не оставим вас — коль будет нужно, Придём опять, придём опять».

Он перечитал, поставил дату и подпись: «Филатов, полковник».

— Можно, — сказал он сам себе. — Бог дал талант — надо использовать.

Он закрыл дневник и лёг спать.

За окном занимался новый день — день, когда Россия продолжала спасать Европу, а император Рюрик и его верный слуга Филатов стояли на страже мира.

Вернувшись в Петроград после скандинавского турне, Филатов рассчитывал хотя бы на неделю покоя, но не тут-то было: на пороге его кабинета в Зимнем уже ждали послы из Греции и Болгарии, которым не терпелось обсудить восстановление монархий в их странах. Он вздохнул, поправил ремень на левой руке и сказал себе: «Бог дал силы — значит, надо работать».

Греческий посол, старый дипломат с лицом, похожим на выцветшую фреску, говорил долго и путано, но Филатов, слушая его, уловил главное: в Греции есть претендент на престол, потомок древней династии, но он боится возвращаться, потому что коммунисты угрожают ему расправой.

— Передайте ему, — сказал Филатов, — коли он согласится стать царем, Россия обеспечит его безопасность. Мы не допустим, чтобы враги уничтожили законную власть.

— А что мы должны сделать взамен? — спросил посол.

— Ничего, — ответил Филатов. Ибо сильная Греция — это наша общая победа над хаосом.

Болгарский посол был моложе и говорил более конкретно: Болгария готова принять царя, если Россия поможет восстановить экономику и навести порядок в армии.

— Поможем, — сказал Филатов. Коли вы будете верны императору и Богу, мы не оставим вас в беде.

После приёма послов Филатов пошёл в кабинет Рюрика. Император сидел за столом, разбирал бумаги, а рядом, в кресле, дремала Маша, которая была уже на последних неделях беременности и редко выходила из покоев.

— Федя, — сказал Рюрик, поднимая голову, — я слышал, греки и болгары пришли к тебе.

— Пришли, — подтвердил Филатов. — Просят помощи.

— Дашь?

— Дам. Ибо без нас они пропадут.

Хорошо, — кивнул император. — Тогда готовь для них то же, что и для других — деньги, советников, охрану.

— Уже готовлю, — сказал Филатов. — А как Маша?

— Спит, — тихо ответил Рюрик. — Врачи говорят, скоро родит. Коли Бог даст, сына.

— Бог даст, — сказал Филатов. — Ибо Россия нуждается в наследнике.

Они помолчали, глядя на спящую императрицу.

Выйдя от императора, Филатов отправился в свои покои, чтобы написать письма греческому и болгарскому претендентам. Он писал долго, выводя каждую букву, ибо хотел, чтобы они поняли: Россия не просто обещает, Россия держит слово.

«Ваше Высочество,

Император Рюрик Романов поручил мне сообщить Вам, что Россия готова признать Вас законным царём Греции (Болгарии), коли Вы согласитесь править во имя Бога и на благо своего народа. Мы окажем Вам военную, экономическую и дипломатическую поддержку в восстановлении монархии.

Ибо только сильная и независимая Европа может противостоять врагам порядка. Коли Вы принимаете это предложение, прошу Вас прибыть в Петроград для подписания необходимых документов.

С уважением,

Полковник Филатов,

*Советник императора».

Он запечатал конверты, отдал их адъютанту и лёг спать.

Снилась ему Греция — белые дома, синее море, старые храмы, в которых молились ещё апостолы. И он шёл по мраморной лестнице, поднимался на вершину холма, и там, у подножия креста, стоял царь и благословлял народ. «Вот она, настоящая вера», — подумал Филатов и проснулся.

Утром его ждали новые дела. И он, помолившись, принялся за них ибо таков его долг.

Возвращение в Петроград после скандинавского вояжа было для Филатова не столько возвращением домой, сколько сменой одного поля боя на другое, потому что император Рюрик ждал его не с объятиями, а с новыми заботами — как и подобает царю, который думает не о покое, а о державе.

— Федя, — сказал Рюрик, когда они встретились в кабинете Зимнего, — ты проделал огромную работу. Дания, Швеция, Норвегия — это только начало. Теперь надо закрепить успех, ибо коли мы не поможем этим царям укрепиться на тронах, то всё пойдёт прахом. Бог дал нам возможность — мы обязаны ею воспользоваться.

Филатов сидел в кресле, потирая левую руку, которая затекла после долгого перелёта. Он смотрел на карту Европы, висевшую на стене, и видел на ней не только границы, но и судьбы миллионов людей — тех, кто надеялся на Россию, кто ждал от неё не подачек, а настоящей помощи.

— Князь, — сказал он, — коли мы берёмся за восстановление Европы, то должны делать это основательно. Не просто посадить царей на троны, а помочь им выстроить государство. Ибо без порядка и дисциплины любая монархия рассыплется, как карточный домик.

— Что ты предлагаешь? — спросил император.

— Я предлагаю отправить в каждую страну советников — не надзирателей, а помощников. Тех, кто научит местные кадры управлять экономикой, армией, правосудием. И не на год, а на пять, на десять лет. Коль мы сделаем это сейчас, потом пожинать плоды будут наши дети и внуки.

Рюрик задумался. Он встал, подошёл к окну, посмотрел на Неву, которая в этот вечер была спокойной, почти зеркальной, отражая закатное солнце.

— Это дорого, — сказал он. — И долго.

— Царь не должен считать каждую копейку, когда речь идёт о безопасности державы, — твёрдо ответил Филатов. — Коль мы сэкономим сейчас, то потом заплатим кровью. А Бог не любит скупых.

Рюрик повернулся к нему, и в его глазах Филатов увидел то, что видел много раз за годы их совместной работы — усталость, смешанную с решимостью.

— Хорошо, — сказал император. — Делай как знаешь. Я доверяю тебе.

Филатов кивнул, поднялся и пошёл к выходу, но на пороге остановился.

— Князь, — сказал он, — я хочу прочитать тебе стихи. Новые. Про Европу.

— Читай, — тихо ответил Рюрик.

Филатов достал из нагрудного кармана сложенный листок, развернул.

«Спасли мы Данию от красных,

От коммунистической чумы.

Настало время, час прекрасный, Когда свободны все народы от тюрьмы. Но мало трон поставить, ибо,

Надобно учить править.

Царь — не помазанник для дыбы,*

А страж порядка, Божий избранник, храбрый.

Пошлём мы в Скандинавию советников, Чтоб научили царей премудростям земным.

И пусть там не будет ненавистников,

А будет мир, построенный на щите золотом».

Рюрик выслушал, потом сказал:

— Ты стал настоящим поэтом, Федя. Жаль только, что стихи твои никто не услышит, кроме меня да Маши.

— Коль услышит тот, кто должен услышать, — ответил Филатов, — остальное не важно.

Он вышел, а император остался один. Долго сидел у окна, глядя на закат, и думал о том, что его наставник, этот старый, усталый солдат, возможно, прав в главном: Бог не даёт лёгких путей тем, кто призван спасать мир.

На следующее утро Филатов уже составлял списки советников для европейских царей. Он подбирал людей не по знакомству, не по партийной принадлежности — их в России, кстати, давно отменили, ибо партии были признаны рассадниками смуты, — а по профессиональным качествам и, главное, по верности императору и Богу.

— Пусть едут, — сказал он Белову, который помогал ему с бумагами. — Коль они будут честно служить тем царям, которые нас примут, то и мы будем спокойны за Европу.

— А если их не примут? — спросил Белов.

— Значит, выберем других, — ответил Филатов. — Ибо Россия не навязывает своих людей, она предлагает. А предлагать — это не приказывать.

К вечеру он набросал черновик письма, которое император должен был разослать европейским монархам. В нём были такие строки:

«Ваше Величество, направляем к вам советников, которые помогут вам в делах управления. Они не будут вмешиваться в ваши внутренние решения, но дадут совет, коли вы спросите. Князь Рюрик надеется, что наше сотрудничество будет долгим и плодотворным. Ибо вместе мы сильны, а порознь — слабы. Бог в помощь вам и вашим народам».

Письмо было выдержано в уважительном, но твёрдом тоне — так, как пишут старшие братья младшим, когда хотят помочь, а не унизить.

Утром он передал письмо императору, и тот, прочитав, подписал.

— Ты уверен, что они не обидятся? — спросил Рюрик.

— Коль обидятся, значит, не поняли, что такое настоящая монархия, — ответил Филатов. — Царь, который боится советов, — не царь, а тиран. А с тиранами мы не работаем.

— Ты жёсток, Федя.

— Я справедлив, — ответил Филатов. — Ибо Бог создал мир таким, что только справедливость делает его устойчивым.

В следующие недели советники разъехались по Европе. Филатов получал от них весточки — кто-то писал, что принят хорошо, кто-то жаловался на непонимание, кто-то просил подкрепления. Он отвечал всем, поддерживал, советовал, иногда ругал.

— Главное, — писал он одному из них, — не забывать, ради чего вы там. Не ради себя, не ради денег, а ради Бога, царя и Отечества. Коль будет трудно — молись. Ибо молитва — это оружие, которое всегда при тебе.

Однажды к нему в кабинет заглянула Маша. Она была уже на последних неделях беременности, ходила с трудом, но не жаловалась.

— Фёдор Александрович, — сказала она, — вы не устали от этой суеты?

— Устал, Ваше Величество, — честно ответил Филатов. — Но не имею права останавливаться.

— Почему?

— Потому что император рассчитывает на меня, а Бог — на императора. А я — слуга Бога и слуга царя. Коли я устану, то подведу их обоих.

Маша покачала головой.

— Вы святой человек, Фёдор Александрович. Я в этом уверена.

— Я грешный, — ответил Филатов. — Но стараюсь быть лучше.

Она ушла, а он ещё долго сидел, глядя на карту Европы, на которой красными флажками были отмечены страны, уже принявшие российских советников, и зелёными — те, где ещё предстояла работа.

«Боже, — написал он в дневнике, — дай мне сил дойти до конца. Князь Рюрик верит в меня, императрица Маша молится за меня, а я — я просто делаю то, что должен. Спаси Тебя Господи за это доверие».

Закрыл дневник, задул свечу и лёг спать.

Завтра был новый день — день новых забот, новых побед, новых стихов.

В начале июня, когда белые ночи уже вступили в свои права и Петроград купался в мягком, почти мистическом свете, который не давал спать даже тем, кто привык засыпать в темноте, Филатов получил сразу несколько писем из Европы. Они приходили от советников, которых император Рюрик разослал по царским дворам, и, хотя каждое из них было написано разным почерком и разным стилем, суть у всех была одна: монрхии восстанавливаются, но процесс этот идёт медленно, трудно, с оглядкой на старые обиды и новые страхи.

Из Франции писал молодой граф Воронцов, прямой потомок тех эмигрантов, что когда-то бежали от красных, а теперь возвращались на историческую родину не с пустыми руками, а с опытом и верой в Бога.

«Фёдор Александрович, — писал он, — дела идут не так быстро, как хотелось бы. Король Луи XIX принял меня благосклонно, но его министры — люди старые, привыкшие к республиканской вольнице. Они боятся, что с возвращением монархии вернутся и старые порядки — церковная десятина, дворянские привилегии, суды чести. Я объясняю им, что новая монархия — это не старая, что царь теперь не самодур, а первый слуга нации. Но, ибо старое ворошить трудно, люди не верят».

Филатов отложил письмо и задумался. Он хорошо понимал этих французских министров — сам когда-то тоже сомневался, сможет ли император Рюрик удержать власть, не скатившись в тиранию. Но князь доказал, что может. И значит, другие цари тоже смогут, коль им помочь.

«...кроме того, — продолжал Воронцов, — в Марселе и Лионе активизировались коммунисты. Устраивают митинги, печатают листовки, призывают к свержению „поповско-царского режима“. Полиция бездействует, ибо не знает, как бороться с пропагандой, которая идёт из народа. Я предложил королю создать отряды добровольной народной дружины из ветеранов-монархистов. Он согласился, но сказал, что нужны деньги. Деньги у нас есть, но хватит ли их на всё?»

Филатов взял перо и написал ответ:

«Деньги будут, ибо император не скупится на защиту царской идеи. Но и вы не ждите, что всё решат деньги. Главное — вера. Коль люди увидят, что король заботится о них, что он строит школы, больницы, что он не грабит, а служит — тогда и коммунисты отойдут, ибо их сила в отчаянии, а не в правде. Уберите отчаяние — и коммунисты останутся без почвы.

Действуйте, граф. Бог вам в помощь.».

Он запечатал письмо и отдал адъютанту.

Из Германии приходили другие вести. Кайзер Фридрих Вильгельм, человек решительный и не привыкший жаловаться, сам писал Филатову, без посредников:

«Полковник, дела идут. Мы национализировали заводы, которые принадлежали сторонникам прежнего режима, и теперь они работают на возрождение страны.

Рабочие не бастуют, ибо мы подняли зарплаты и обеспечили их жильём. Коммунисты пытались устроить мятеж в Гамбурге, но наши полицейские части разогнали их быстро. Правда, пришлось применить слезоточивый газ, но обошлось без жертв.

Я хочу поблагодарить вас и императора за советы. Они оказались дельными. Особенно мне помогла мысль, что царь должен быть виден народу. Я объездил уже двадцать городов, везде меня встречали с цветами. Даже те, кто при прежней власти был против монархии, теперь начинают меняться.

Скоро пришлю ещё письмо.

Ваш Фридрих».

Филатов прочитал, улыбнулся. Вот это — правильный царь. Не тот, кто сидит в тронном зале и ждёт, когда ему принесут готовые решения, а тот, кто сам идёт к народу, сам видит, сам слышит.

— Князь, — сказал он, передавая письмо Рюрику, — смотри, Германия поднимается. Император Фридрих — молодец.

— Император? — улыбнулся Рюрик. — Он пока только кайзер.

— Для Германии — император, — поправил Филатов. — Коль он будет так же править, как начал, то и через десять лет мы увидим великую державу.

— Ты веришь в него?

— Верю. Ибо он верит в Бога и в свой народ. А это — основа.

Из Австрии и Венгрии приходили письма с противоположным содержанием. Там процесс восстановления монархии шёл тяжелее — слишком сильны были сепаратистские настроения, слишком много крови пролилось в недавних войнах.

«Фёдор Александрович, — писала графиня Шёнбург, которую Филатов лично отправил в Вену, — эрцгерцог Карл делает всё, что может, но народ не доверяет царской власти. Слишком свежи воспоминания о том, как Габсбурги угнетали славян. Я советую ему провести амнистию для политических заключённых и начать диалог с лидерами национальных меньшинств. Он согласен, но боится, что его сочтут слабым.

Я сказала ему: царь не тот, кто давит, а тот, кто примиряет. Коль он проявит милосердие, народ ответит любовью. Не знаю, убедила ли я его».

Филатов вздохнул. Австрия всегда была больной головой Европы, и даже смена власти не могла вылечить эту болезнь за один день.

— Что будем делать? — спросил Рюрик, когда Филатов пересказал ему суть письма.

— Ждать, — ответил Филатов. — Ибо насилием здесь не поможешь. Коль Карл не справится сам, то никакие советники не спасут его трон. А коли справится — то он станет настоящим царём, которого полюбят и чехи, и словаки, и хорваты.

— Ты так думаешь?

— Я так надеюсь, — ответил Филатов. А надежда — это то, что остаётся, когда всё остальное уже испробовано.

В середине июня, когда Маша уже почти не вставала с постели, а врачи говорили, что роды могут начаться в любой день, Филатов получил приглашение из Норвегии. Принц Карл Густав, коронованный на прошлой неделе, приглашал его на торжества по случаю восшествия на престол.

— Поезжай, Федя, — сказал император. — Это важно. Коль ты приедешь, это покажет европейским царям, что Россия их не забывает, даже когда решает внутренние проблемы.

— А как же Маша? — спросил Филатов. — Коль начнутся роды без меня?

— Я справлюсь, — ответил Рюрик. — И Маша справится. Ты нужен там.

Филатов колебался. Ему не хотелось уезжать, когда ждали рождения будущего императора, но долг перед Европой, которую он помогал восстановить, звал.

— Хорошо, — сказал он. — Я полечу. Но коли что-то случится — звоните сразу.

— Обязательно, — сказал Рюрик.

Филатов вылетел в Осло на следующий день. Самолёт шёл над сушей, и он смотрел в иллюминатор на леса, озёра, города, которые ещё недавно были ареной боёв, а теперь мирно просыпались, залитые весенним солнцем. «Боже, — подумал он, — коль бы так вся Европа — без взрывов, без стрельбы, без крови».

В Осло его встретили с королевскими почестями. Принц Карл Густав — теперь уже король Карл II — ждал его у трапа, и, когда Филатов спустился, обнял его по-братски.

— Полковник, — сказал он, — спасибо вам. Император Рюрик прислал щедрые дары, и народ наш благодарен России за помощь.

Не меня благодарите, — ответил Филатов. — Бога и царя вашего, что поверил в свои силы.

Коронация прошла в соборе Святого Олафа, древней норвежской святыне, чудом уцелевшей после бомбёжек. Филатов стоял в толпе знатных гостей и смотрел, как архиепископ возлагает корону на голову молодого царя. И в этот момент ему показалось, что он видит не просто человека, а символ возрождения — возрождения веры, надежды, монархической идеи, которую он, Филатов, защищал всю жизнь.

После церемонии был банкет. Филатов не пил, только пригубил бокал с водой и слушал речи. Король говорил о мире, о дружбе, о том, что Бог не оставит Норвегию, коль норвежцы будут хранить верность царю и Отечеству.

— Император Рюрик, — сказал король, поднимая тост за русского царя, — доказал, что монархия — это не пережиток прошлого. Это будущее. Будущее, которое мы строим вместе.

Филатов, возвращаясь в гостиницу, долго не мог уснуть. Он сидел у окна, смотрел на залив, в котором отражались огни города, и писал в дневнике:

«Норвегия. Коронация. Царь Карл II вступил на престол. Говорил хорошо, убедительно. Бог дай ему мудрости и терпения. А мне — сил дожить до того дня, когда Европа окончательно встанет на ноги.

Маша должна родить со дня на день. Император Рюрик волнуется. Я тоже волнуюсь. Но князь прав — моё дело здесь, ибо Европа без нас не справится.

Стихи сегодня не писал. Устал. Завтра — новый день».

Он закрыл дневник, задул свечу и лёг.

За окном занимался рассвет — белый, северный, почти прозрачный. И в этом рассвете Филатову почудилось что-то хорошее, светлое, долгожданное.

«Спаси Тебя Господи», — прошептал он и уснул.

Филатов вернулся в Петроград через три дня после коронации норвежского царя, самолёт приземлился на военном аэродроме под вечер, когда город уже укутывался в белые сумерки, и он, глядя в иллюминатор на знакомые шпили и купола, почувствовал то, что чувствует каждый солдат, возвращаясь с войны — облегчение пополам с тревогой, ибо дома тоже может быть неспокойно, а князь Рюрик, как назло, не отвечал на звонки последние несколько часов.

В Зимнем его встретила Маша — не в парадных покоях, а в малой гостиной, где она теперь проводила большую часть времени, потому что ходить ей было тяжело, да и врачи советовали беречься перед родами.

Фёдор Александрович, — сказала она, протягивая ему руку для поцелуя, но он не стал целовать, а просто сел рядом, на диван, — император ждал вас. Он сейчас на совещании с министрами, но просил передать, что вы нужны ему сразу по возвращении.

— Князь здоров? — спросил Филатов, вглядываясь в её лицо, которое, несмотря на усталость, светилось внутренним спокойствием, как у людей, которые верят в Бога и доверяют Ему свою судьбу.

— Здоров, — ответила Маша. — Но забот много. Европа — это только половина дела. Америка, хоть и подписала договор, продолжает интриговать. А ещё Япония, говорят, собирает эскадру у Курил.

— Эскадру? — переспросил Филатов, и рука его сама потянулась к левому боку, туда, где под кителем висел старый ремень. — Коль они сунутся, пожалеют. У нас есть чем ответить.