Русская сталь. Том 3

— Император надеется, что обойдётся без войны, — сказала Маша, и в голосе её прозвучала та самая женская мудрость, которая иногда оказывается сильнее мужской храбрости. — Ибо война — это всегда смерть, а скоро у нас родится сын. Мы хотим растить его в мире.

— Сын? — Филатов оживился. — Вы уже знаете?

— Врачи сказали, что, скорее всего, мальчик, — ответила Маша, улыбаясь. — Но мы с императором решили не загадывать. Коль родится дочь — значит, будет дочь. Бог даст, и её полюбим.

Они поговорили ещё немного о здоровье, о предстоящих родах, о том, как царь Рюрик волнуется, но старается не показывать виду. Потом Филатов поднялся и пошёл в кабинет, где уже заканчивалось совещание.

Император сидел за столом, окружённый министрами и генералами, и, когда Филатов вошёл, все головы повернулись к нему.

— Федя, — сказал Рюрик, вставая, — ты как раз вовремя. Мы обсуждаем Японию.

— Я слышал, — ответил Филатов, садясь на свободный стул. — Коль они решили проверить нас на прочность, пусть проверяют. Мы покажем им такие подлодки, что они своих берегов не узнают.

Генералы заулыбались, но министры были серьёзны.

— Полковник, — сказал министр иностранных дел, — мы не можем позволить себе новую войну. Ибо ресурсы не бесконечны, а народ устал.

— А я и не предлагаю войну, — ответил Филатов. — Я предлагаю демонстрацию силы. Коль японцы увидят, что мы готовы защищать свои границы, они отступят. Им нужен лёгкий успех, а не тяжёлая битва.

— Что вы предлагаете конкретно? — спросил министр обороны.

Я предлагаю направить к Курилам две новейшие подлодки проекта «Князь Владимир», — сказал Филатов. — Пусть они покажутся на поверхности, пусть японские радары их засекут, а потом — уйдут в глубину. Это будет сигнал: мы здесь, мы сильны, не суйтесь.

Император молчал, обводя взглядом присутствующих.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Делаем, как предлагает Филатов. Но без стрельбы. Коль японцы не спровоцируют — не отвечаем. Ибо мир дороже амбиций.

Совещание закончилось, все разошлись. Филатов остался с императором наедине.

— Ну, Федя, — сказал Рюрик, — рассказывай о своей поездке.

Филатов рассказал о Норвегии, о царе Карле II, о том, как прошла коронация. Потом перешёл к другим странам — Дании, Швеции, Германии, Франции.

— Везде нужна наша помощь, князь, — сказал он. — И ибо мы сильны, мы можем её оказать. Но нельзя распыляться. Нужно выбрать приоритеты.

— Какие? — спросил император.

— Франция и Германия, — ответил Филатов. — Коль они встанут на ноги, за ними потянутся остальные. А мы будем помогать, но не командовать.

— Ты мудр, Федя, — сказал Рюрик. — И я рад, что ты рядом.

— Я всегда рядом, князь, — ответил Филатов. — Пока Бог даёт силы.

Вернувшись к себе, Филатов открыл дневник и написал:

«Июнь 2062. Европа потихоньку встаёт на ноги. Короли и цари учатся править. Советники наши работают, не жалея сил. Император доволен, но устал. Маша скоро родит. Я тоже устал, но не имею права жаловаться.

Япония шумит. Надеюсь, обойдётся без войны. Но коли они решатся напасть, мы дадим им достойный ответ.

Стихи нынче не идут. Пустота в душе. Может, от усталости. Федя».

Он закрыл дневник и лёг спать.

За окном сгущались сумерки, и где-то далеко, за Невой, горел огонёк — кто-то ждал, кто-то молился, кто-то надеялся.

Бог хранил Россию.

Июнь подходил к концу, а вместе с ним приближалось и то, чего с таким трепетом ждали не только в Зимнем дворце, но и во всей России, — рождение наследника престола. Маша уже не вставала с постели, врачи дежурили круглосуточно, а император Рюрик, забыв о сне и отдыхе, метался между кабинетом и её покоями, как молодой самец, охраняющий свою самку накануне появления потомства. Филатов, глядя на него, вспоминал себя в молодости — и улыбался, и грустил, ибо у него никогда не было ни жены, ни детей, а теперь он, старый солдат, готовился стать крёстным отцом будущего царя.

— Федя, — сказал император, зайдя к нему в кабинет ранним утром, когда за окнами только начинало светать, — я не могу усидеть на месте. Каждую минуту думаю о ней и о том, что будет, коль роды пройдут тяжело.

— Князь, — ответил Филатов, откладывая в сторону донесения из Европы, — ты слишком много переживаешь. Женщины рожают тысячи лет. И Маша — здоровая, сильная. Бог даст, всё будет хорошо.

— А если нет?

— Коли нет, то будем молиться, — твёрдо сказал Филатов. — Ибо кроме молитвы у нас нет другого оружия против судьбы.

Рюрик вздохнул, сел в кресло и замолчал. Филатов знал: сейчас ему нужно не говорить, а просто быть рядом. И он молчал, перебирая бумаги, хотя мысли его были далеко — в Европе, где советники докладывали о первых успехах царей, где король Луи XIX наконец-то начал реформы во Франции, а кайзер Фридрих Вильгельм объехал уже половину Германии, и везде его встречали с радостью.

— Федя, а как там, на Курилах? — спросил император, прерывая затянувшееся молчание.

— Наши подлодки на месте, — ответил Филатов. — Японцы пока не суются. Но эскадра их стоит на рейде, готовая к выходу в море. Коль они решатся на провокацию, мы ответим.

— Без стрельбы, — напомнил Рюрик.

— Без стрельбы, — кивнул Филатов. — Ибо стрельба нам сейчас не нужна. Но показать силу — показать надо.

Он встал, подошёл к карте, висевшей на стене.

— Вот здесь, — он ткнул пальцем в точку между Курилами и Хоккайдо, — наши подлодки будут крейсировать. Коль японцы войдут в наши территориальные воды, мы сначала предупредим, потом заставим их всплыть. Но император Японии — не дурак. Он понимает, что война с Россией сейчас — это самоубийство.

— А если всё же война?

— Тогда, князь, мы покажем им, что такое настоящая мощь, — сказал Филатов. — Бог на нашей стороне, ибо мы защищаем правду.

Рюрик кивнул, но в глазах его осталась тревога. Филатов видел эту тревогу и понимал: дело не в Японии, не в Европе, не в бесконечных совещаниях и докладах. Дело в Маше, в ребёнке, в том, что царь, который должен управлять огромной державой, сейчас чувствует себя беспомощным перед лицом того, что не подвластно ни его воле, ни его власти.

— Знаешь, Федя, — сказал император, — я читал твои стихи про Бога и царей. Там есть строчки:

«Коль Бог с тобой, то кто против тебя?»

— Это из псалма, — ответил Филатов. — Ибо царь Давид тоже боялся за своих детей.

— И что ему помогло?

— Вера, — сказал Филатов. — Вера и надежда.

Рюрик помолчал, потом встал, подошёл к Филатову и обнял его.

— Спасибо тебе, отец, — сказал он.

— Не отец я тебе, — ответил Филатов, но от объятий не отстранился.

— Ты — больше, чем отец, — сказал император. — Ты — моя совесть.

Вечером того же дня пришло известие из Парижа: король Луи XIX подписал указ о восстановлении царской гвардии. Филатов прочитал, усмехнулся.

— Вот и Франция встаёт на ноги, — сказал он Белову, который принёс депешу.

— А как же республиканцы? — спросил Белов.

— Республиканцы, — ответил Филатов, — теперь будут служить в гвардии. Коль они не согласятся, то будут сидеть в тюрьме. Ибо король — теперь законная власть, и никто не имеет права её оспаривать.

— Вы жестоки, Фёдор Александрович.

— Я справедлив, — ответил Филатов. — Бог не терпит лицемерия, как и я.

Он отложил депешу и взялся за перо, чтобы написать ответ королю.

«Ваше Величество, поздравляю с мудрым решением. Император Рюрик одобряет ваш шаг и обещает дальнейшую поддержку. Коль потребуется помощь в обучении гвардейцев, мы отправим своих инструкторов. Бог в помощь вам и Франции».

Писал он недолго, но тщательно подбирал слова, ибо каждое письмо к европейским царям было не просто дипломатической нотой, а кирпичиком в том здании, которое они строили все вместе — здании новой, царской Европы.

Ночью ему не спалось. Он вышел на балкон, глядя на Неву, и долго стоял, слушая, как вода тихо плещется о гранитные берега. В голове крутились стихи, которые он так и не записал. Он нашёл блокнот, вывел левой рукой:

«Река бежит, не зная брода,

А мы плывём, не зная дня,

Когда Господь откроет входы В царство правды, без огня.

Мы ждем, мы молим, мы не спим,

*Ибо враги не спят, ибо… Коль мы падём, то не простим *Себе, что не взлетели к небу.

Так взлетай же, русский царь, *Подымай свой стяг над миром. Бог тебя не выдаст встарь, Он и станет тебе командиром».

Он перечитал, улыбнулся. Не шедевр, но от души.

«Спаси Тебя Господи», — прошептал он и пошёл спать.

Конец июня выдался на удивление тихим — такой тишины Петроград не помнил со времён довоенных, когда ещё не гремели взрывы, не выли сирены и люди не боялись выходить на улицу после заката. Филатов, пользуясь затишьем, решил навестить скит, но не для того, чтобы уйти от дел, а чтобы привести в порядок дневники, накопившиеся за время бесконечных поездок по Европе.

Император Рюрик не возражал, сказав: «Поезжай, Федя. Ты заслужил отдых. Коль что — вызову».

В скиту его встретил старый монах, который уже не удивлялся приездам Филатова, а просто молча кивнул и указал на келью, где всё было готово — свежие простыни, кринка с молоком, каравай ржаного хлеба. Филатов опустился на колени перед иконой Николая Угодника, перекрестился и прошептал:

— Боже, благослови. Ибо грешен я, и коль не Ты простишь, то никто.

Он пробыл в скиту два дня. Не писал, не читал, не думал о политике. Только слушал, как шумит море, как кричат чайки, как ветер гуляет по старому кладбищу, где покоились когда-то близкие его сердцу люди. На второй день, ближе к вечеру, он достал дневник и написал:

«Июнь 2062. Скит. Тишина. Только волны да ветер. Император не звонил — значит, всё спокойно. Маша должна родить с минуты на минуту. Князь Рюрик, наверное, места себе не находит. Я тоже волнуюсь, но не показываю. Ибо солдат не должен показывать слабость.

Европа потихоньку строится. Короли правят, советники помогают. Япония пока не суетится. Америка затихла. Может, и правда наступил мир?».

Он перечитал и добавил:

«Не верю в мир. Слишком много врагов осталось. Но надеюсь. Коль надежда умрёт — то зачем жить?».

На третье утро Филатов вернулся в Петроград. В Зимнем его встретил Белов с тревожным лицом.

— Фёдор Александрович, — сказал он, — японцы всё-таки решились. Их эскадра вышла в море и взяла курс к Курилам.

— Сколько кораблей? — спросил Филатов, сбрасывая шинель.

— Два эсминца, три фрегата. И подлодка. Говорят, идёт на встречу с нами.

— Ну что ж, — Филатов усмехнулся, и в глазах его загорелся холодный огонь, который Белов знал ещё по войне, — коль они хотят встречи, мы её им дадим. Готовьте связь с нашими подлодками.

Император уже сидел в кабинете, когда Филатов вошёл. Рюрик был бледен, но спокоен.

— Федя, — сказал он, — ты в курсе?

— В курсе, — ответил Филатов. — Разреши действовать?

— Действуй. Но помни: без стрельбы. Ибо нам сейчас война не нужна.

— А если они выстрелят первыми?

— Тогда, — император помолчал, — тогда ты знаешь, что делать.

Филатов кивнул и вышел.

Он не любил такие моменты — когда слово должно превратиться в дело, когда от одного твоего решения зависят жизни. Но и не боялся их, ибо за долгие годы привык.

Связь с подлодками установили быстро. Командир флагманской, капитан первого ранга, докладывал:

— Полковник, японцы идут на сближение. До наших территориальных вод — десять миль.

— Предупредите, — приказал Филатов. — По радио. На русском и японском.

Скажите, что они вторгаются в зону нашего контроля. Пусть изменят курс.

Прошло двадцать минут. Японцы не ответили.

— Идут дальше, — доложил капитан.

— Всплыть, — скомандовал Филатов. — Пусть видят наши подлодки.

Всплытие длилось несколько минут. Филатов слушал по рации, как командир отдаёт приказы, как матросы переговариваются, чувствуя напряжение, которое передавалось через эфир. И вдруг — голос японского офицера, ломаный, но понятный:

— Российские корабли, вы нарушаете международное право. Вы вошли в наши экономические воды.

— Это наши воды, — ответил командир. — Император Рюрик защищает свои границы. Предлагаю разойтись мирно.

— Какой император? — усмехнулся японец. — У вас царь, а не император.

— Царь и император — одно, — ответил командир. — И Бог нам судья.

Филатов выключил рацию. Он понял: японцы блефуют. Им не нужна война. Им нужны переговоры с позиции силы. Но силы у них не было.

К вечеру эскадра изменила курс и ушла в свои территориальные воды.

Император вздохнул с облегчением.

— Молодец, Федя, — сказал он. — Ты знал, что делаешь.

— Коль бы они начали стрелять, — ответил Филатов, — мы бы ответили. Но Бог миловал.

Он не стал писать стихов в этот вечер — ни к чему. Просто поблагодарил Бога за то, что обошлось без крови.

Роды начались в ночь на 29 июня, когда белые ночи уже достигли своего апогея и за окнами Зимнего дворца было светло, как днём, только солнце не поднималось высоко, а висело над горизонтом, заливая город ровным, чуть тревожным светом. Филатов не спал — он сидел в малой гостиной, куда его пригласил император, и слушал, как за стеной, в покоях императрицы, слышатся приглушённые голоса врачей, команды акушерок, а иногда и стоны Маши, которые она старалась сдерживать, но не всегда получалось.

Рюрик ходил по комнате из угла в угол, как пантера, запертая в клетке, и Филатов видел, что князь сейчас не император всея Руси, а просто мужчина, который боится потерять жену и ребёнка. Ибо страх перед лицом неизвестности уравнивает всех — и царей, и рабов.

— Федя, — сказал император, останавливаясь напротив кресла Филатова, — я не могу так больше. Пойду к ней.

— Не ходи, — ответил Филатов. — Коль ты войдёшь, врачи будут отвлекаться на тебя. А ей сейчас нужна не твоя тревога, а их внимание. Сиди, князь, и жди. Бог — не без милости.

Рюрик вздохнул, сел на диван, но долго не выдержал, вскочил и снова зашагал. Филатов не мешал. Он сам когда-то был таким — наверное, в другой жизни, которую забыл, ибо война выжгла из памяти всё, кроме службы.

Вдруг крик — не Машин, а детский, тонкий, требовательный. Филатов и Рюрик переглянулись.

— Родился, — сказал император.

Через несколько минут дверь открылась, и на пороге появилась акушерка — старая, седая, в белом халате, с усталым, но счастливым лицом.

— Ваше Величество, — сказала она, — поздравляю. У вас сын. Здоровый, крепкий. Вес — три килограмма двести, рост — пятьдесят один сантиметр.

— Мальчик? — переспросил Рюрик.

— Мальчик, — подтвердила акушерка. — Глаза — как у отца. Волосы — тёмные. Крик — как у командира.

Император хотел броситься к двери, но Филатов остановил его.

— Подожди, князь, — сказал он. — Пусть Машу обмоют, ребёнка осмотрят. Сейчас ты им будешь не нужен. А через час — нужен.

Рюрик послушался. Он сел на диван, закрыл лицо руками, и Филатов увидел, как его плечи дрожат. Не от рыданий — от облегчения. Ибо мужчины, даже самые сильные, иногда плачут, когда отпускает страх.

— Как назовём? — спросил Филатов, хотя знал, что имя уже выбрано.

— Кирилл, — ответил император. — В честь моего деда, который погиб в ту войну.

— Хорошее имя, — сказал Филатов. — Коль Бог даст, он вырастет достойным царем.

Через час Филатову разрешили зайти к Маше. Она лежала в постели, бледная, уставшая, но улыбающаяся. Рядом, в маленькой кроватке, посапывал Кирилл — крошечный, сморщенный, с кулачками, сжатыми так, будто он уже готов драться за свою державу.

— Фёдор Александрович, — сказала Маша, — вы хотели бы подержать его?

— Коль позволите, — ответил Филатов.

Она кивнула. Филатов взял младенца на руки — осторожно, как самую дорогую ношу в своей жизни. Ребёнок был лёгким, тёплым, и пахло от него чем-то молочным, сладким, таким, от чего на глаза наворачивались слёзы.

— Здравствуй, царь, — прошептал Филатов. — Здравствуй, Кирилл. Бог да хранит тебя. Император отец твой силён, мать твоя мудра. А я — старый солдат — буду молиться за тебя.

Ребёнок открыл глаза — чёрные, глубокие, как у Рюрика, — и посмотрел на Филатова. И Филатов вдруг понял, что это мгновение стоит всех битв, всех потерь, всех стихов, которые он написал.

Он вернул мальчика няне и вышел в коридор. Император ждал его.

— Ну, Федя? — спросил он.

— Князь, — ответил Филатов, — он будет великим. Я это вижу.

— Ты всегда видел то, чего другие не замечали.

— Ибо Бог дал мне такой дар, — сказал Филатов. — Или проклятие.

Рюрик обнял его, и они долго стояли молча, потому что слова были не нужны.

Наутро Филатов написал в дневнике:

«Июнь 2062. Родился царь Кирилл Романов. Наследник престола. Здоровый, крепкий. Маша чувствует себя хорошо. Император счастлив. Я тоже счастлив.

Назвали его в честь деда, но я знаю: придет время, и он станет Фёдором. Ибо так суждено.

В Европе всё спокойно. Япония ушла. Америка молчит. Бог дал нам передышку.

Надо писать стихи. Но не сегодня. Сегодня — радость».

Он закрыл дневник и пошёл в церковь — ставить свечи за здравие матери и новорождённого царя.

Крещение царя Кирилла назначили на седьмой день после рождения, как и велит православная традиция, хотя император Рюрик — человек военный — сначала хотел всё упростить, ибо не любил долгих церемоний, но Маша настояла на своём: «Коль сын наш будет править Россией, то должен с младенчества знать, что Бог — выше царя, а царь — слуга Божий». Филатов поддержал её, и император сдался.

В день крещения Зимний дворец наполнился гостями — не теми, которые приходят на балы, а близкими, проверенными: старые генералы, верные министры, несколько священников из Синода. Филатов стоял у купели, держа свечу, и смотрел, как маленького Кирилла погружают в святую воду трижды — во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Ребёнок не плакал, только морщился, сжимал кулачки, а потом, когда его вынули, вдруг громко, требовательно закричал — так, что все присутствующие улыбнулись.

— Вот это голос, — сказал старый протоиерей, отец Михаил, — настоящий царский.

— Коль у него будет такой же характер, как и голос, — отвечал генерал Кремень, — то России бояться нечего.

Филатов молчал. Он держал свечу, и воск капал на пальцы, но он не чувствовал боли — только тепло, которое шло откуда-то изнутри, из той глубины души, где хранилась вера, которую он сам у себя не признавал, но которая никогда не умирала.

После крещения был скромный ужин в малой столовой. Император Рюрик сидел во главе стола, Маша рядом, бледная, но счастливая. Царя Кирилла уже унесли в детскую, и разговор зашёл о том, что ждёт Россию в будущем.

— Федя, — сказал император, — ты объехал Европу. Что скажешь о делах западных царей?

— Скажу, что они молоды и неопытны, — ответил Филатов. — Коль мы не будем их учить, то они наделают ошибок. А ошибки их — это наши проблемы. Ибо сосед горящей избы сам загорится.

— И что ты предлагаешь?

— Я предлагаю отправить миссии в те страны, где царская власть ещё не окрепла. Не военных — учителей. Экономистов, юристов, финансистов. Тех, кто поможет наладить управление.

— А они согласятся?

— Коль откажутся, то пеняйте на себя, — усмехнулся Филатов. — Мы не навязываемся. Мы предлагаем. Бог дал нам мудрость — мы должны поделиться.

Генералы закивали, министры заулыбались. Рюрик поднял бокал.

— За царя Кирилла, — сказал он.

— За царя Кирилла, — ответили все.

Филатов выпил, но не до дна.

Ночью, оставшись один, он достал дневник.

«Июль 2062. Крестили царя Кирилла. Хороший мальчик. Крепкий. Глаза — как у императора. Я держал свечу и думал: доживу ли до того дня, когда он станет Фёдором? Ибо так предсказано. Коль Бог даст — доживу».

Он закрыл дневник, перекрестился на икону и лёг спать.

Первые недели жизни царя Кирилла прошли в той счастливой суете, которая бывает только в семьях, где наконец-то случилось долгожданное чудо. Император Рюрик, несмотря на государственные заботы, находил время каждый вечер заходить в детскую, брать сына на руки и просто стоять, глядя на его маленькое, ещё не осмысленное лицо, в котором уже угадывалась будущая твердость. Маша, оправившись после родов, сама кормила царя грудью — против советов придворных врачей, которые настаивали на кормилице, ибо считали, что императрица не должна заниматься «крестьянским делом». Но Маша была непреклонна: «Коль мой сын будет править Россией, он должен с младенчества знать, что мать его — не ленивая барыня, а женщина, которая готова делать всё сама». Филатов, узнав об этом, только усмехнулся и сказал Белову: «Вот это царица. Такие не сдаются врагам».

В середине июля Филатов собрался во вторую поездку по Европе. На этот раз не для того, чтобы убеждать царей принять корону, а чтобы проверить, как работают советники, которых император отправил на Запад. Перед отъездом он зашёл в детскую — попрощаться с маленьким Кириллом. Ребёнок спал, и Филатов, глядя на его спокойное, безмятежное личико, подумал: «Боже, дай ему вырасти в мире. Ибо столько крови пролито, чтобы он мог спать спокойно». Он перекрестил мальчика, шепнул: «Расти, царь. А я пока дела сделаю». И вышел.

Первой страной, куда он направился, была Франция. Париж встретил его жарой — такой, что плавился асфальт, а сенаторы и депутаты, которых король Луи XIX ещё не успел разогнать, попрятались по своим дачам, оставив город на откуп новой царской администрации.

— Фёдор Александрович, — сказал ему граф Воронцов, встречавший в аэропорту, — дела идут неплохо. Король подписал указ о национализации банков, которые принадлежали старым олигархам. Деньги пойдут на восстановление жилья для беженцев.

— А народ что? — спросил Филатов, садясь в машину.

— Народ молчит. Коль он молчит, значит, либо согласен, либо боится. Но я думаю, что и то, и другое — ибо французы устали от революций и готовы терпеть царя, лишь бы не было войны.

Филатов объехал несколько городов — Марсель, Лион, Бордо. Везде видел одно: разруха, недоверие, но и надежду. Люди начинали верить, что монархия — это не возврат к прошлому, а шанс начать заново.

«Франция, — писал он в дневнике, — поднимается медленно, но верно. Царь Луи — человек дела, а не слов. Жаль только, что министры его — старые республиканцы, которые поменяли вывеску, но не убеждения. Коль они не научатся служить монархии, то их придётся заменить. А это — больно, но необходимо».

Из Франции Филатов полетел в Германию. Там кайзер Фридрих Вильгельм, человек решительный и жестокий, когда надо, проводил свою линию без оглядки на чьи-либо интересы. Он уже успел поменять всех губернаторов, национализировать угольные шахты Рурской области и создать народную армию, которая присягнула не парламенту, а императору.

— Полковник, — сказал ему кайзер во время обеда, — я ждал вас. У меня есть вопрос.

— Спрашивайте, Ваше Величество, — ответил Филатов.

— Вы, русские, говорите, что Бог дал вам миссию — защищать Европу. А что, если мы, немцы, решим, что тоже имеем право на свою миссию?

Филатов помолчал, потом ответил:

— Коль ваша миссия будет помогать другим, а не уничтожать их, то Бог благословит и вас. Император Рюрик не враг вам. Он союзник. И ибо мы союзники, то должны договариваться, а не соревноваться, кто круче.

Кайзер усмехнулся.

— Вы дипломат, полковник.

— Я солдат, — ответил Филатов. — Солдаты не любят войн. Они умеют их заканчивать.

В конце июля Филатов вернулся в Петроград с чувством, что Европа — если не спасена, то хотя бы поставлена на ноги. Император Рюрик, выслушав его доклад, сказал:

— Отдыхай, Федя. Скоро у нас новые заботы — скандинавские коммунисты подняли голову. Придётся ехать туда.

— Коль надо, поеду, — ответил Филатов. — Но сначала хочу повидаться с царем Кириллом. Соскучился.

В детской он застал Машу, которая кормила малыша. Царь уже заметно подрос, окреп, и даже пытался улыбаться — беззубым ртом, но искренне.

— Фёдор Александрович, — сказала императрица, — вы знаете, я часто думаю о будущем. Коль Кирилл вырастет, кем он будет?