Русская сталь. Том 3

Император усмехнулся, но в глазах его была тревога.

Испания встретила Филатова жарой — даже в декабре здесь было тепло, и солнце светило так ярко, что слезились глаза. Он прилетел в Мадрид, встретился с царем Филиппом и его советниками. Царь оказался молодым человеком лет двадцати пяти, с нервными движениями и неуверенным взглядом.

— Полковник, — сказал он, — мне нужна ваша помощь. Каталонцы не слушаются. А если я применю силу, то меня обвинят в тирании. Что делать?

— Ваше Величество, — ответил Филатов, — царь должен быть твёрдым, но не жестоким. Коль вы покажете слабость, вас сметут. Коль покажете жестокость — народ возненавидит. Найдите золотую середину.

— Как её найти? — спросил царь.

— Начните с переговоров, — предложил Филатов. — Предложите каталонцам широкую автономию, но не независимость. Ибо независимость — это начало распада. А Бог не любит, когда разрушают то, что создано веками.

Царь задумался, потом кивнул.

— Я попробую, — сказал он.

— Не пробуйте, — твёрдо сказал Филатов. — Делайте.

Он пробыл в Испании неделю. Встречался с каталонскими лидерами, уговаривал, доказывал, иногда спорил. К концу недели стороны пришли к компромиссу: Каталония получала расширенное самоуправление, но оставалась в составе испанского королевства.

— Вы — настоящий дипломат, полковник, — сказал царь Филипп на прощание.

— Я — солдат, — ответил Филатов. — Просто солдат, который умеет договариваться.

Вернувшись в Петроград, он первым делом пошёл в детскую. Царь Кирилл уже спал, и Филатов долго стоял у его кроватки, глядя на безмятежное, спокойное лицо.

— Фёдором тебя назовут, — прошептал он. — После меня. Ибо так нужно России. Коль Бог даст, ты вырастешь великим правителем.

Он перекрестил мальчика, поцеловал в лоб и вышел.

Ночью он написал в дневнике:

«Декабрь 2062. Испания. Царь Филипп согласился на переговоры с каталонцами. Дали им автономию. Надеюсь, это не станет началом конца.

Договор с Японией подписали. Император Хирохито II уехал, но, думаю, он ещё напомнит о себе. Ибо японцы — народ терпеливый, злопамятный и умный.

Европа потихоньку встаёт на ноги. Советники наши работают. Теперь главное — не расслабиться.

Царь Кирилл растёт. Скоро ему полгода. Императрица Маша говорит, что он начинает ползать. Я не доживу, может быть, до его исполнения, но коль доживу — буду счастлив.

Пора спать.

Спаси Тебя Господи».

Он закрыл дневник и лёг.

Середина декабря выдалась снежной и морозной, будто сама природа решила напомнить жителям Петрограда, что зима в России — это не шутка, а суровое испытание, которое, однако, только закаляет характер. Филатов, закутавшись в старую шинель, сидел у окна в своей комнате и смотрел, как снежинки кружатся в свете уличных фонарей. Мысли его были далеко — в Европе, где советники докладывали о первых успехах царей, и в то же время здесь, рядом, в детской, где маленький Кирилл учился переворачиваться на животик и гулить, радуя мать и отца.

— Фёдор Александрович, — раздался голос императрицы Маши за спиной.

Он обернулся. Она стояла в дверях, в простом домашнем платье, без украшений, и держала на руках царевича, который, как ни странно, не спал, а внимательно смотрел на старого солдата своими чёрными глазами.

— Ваше Величество, — сказал Филатов, вставая, — вы меня искали?

— Искала, — ответила Маша, проходя в комнату и садясь на диван. — Я хочу поговорить с вами о важном деле.

— Коль важном, то слушаю, — Филатов сел напротив, положив руки на колени.

— Вы знаете, что царя Кирилла крестили вскоре после рождения. Но тогда, в суете, мы не успели выбрать ему крёстного отца. Формально крёстным стал генерал Кремень, но он — старый, больной, да и душа его не лежит к духовным делам. Император и я хотим, чтобы крёстным отцом царя стали вы.

Филатов замер. Он ожидал чего угодно, но только не этого. Боже, подумал он, за что мне такая честь? И вслух ответил:

— Царица, я — солдат. Моя вера — не в храмах, а в бою. Коль я стану крёстным отцом царя, то смогу ли я дать ему то, что нужно? Духовное наставление, молитвы, пример?

— Вы уже даёте ему пример, — твёрдо сказала Маша. — Каждый день. Ваша жизнь — это пример служения Богу и царю. Ибо кто, как не вы, научит его твёрдости и вере?

Филатов молчал. Он смотрел на Кирилла, который, казалось, понимал, о чём говорят взрослые, и улыбался беззубым ртом.

— Коль император согласен, — сказал он наконец, — то я не против.

— Император согласен, — кивнула Маша. — Более того, он хочет, чтобы церемония прошла в канун Рождества. В церкви, по всем правилам.

— Тогда я должен исповедаться и причаститься, — сказал Филатов. — Ибо без этого крёстный отец — не настоящий.

— Мы всё организуем, — ответила императрица.

Она встала, подошла к нему и, передав царевича на руки, сказала:

— Держите, Фёдор Александрович. Он вас любит.

Царь Кирилл, оказавшись на руках у Филатова, не заплакал, а, наоборот, схватил его за палец и сжал так сильно, будто хотел сказать: «Ты — мой, и я — твой». Филатов, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы, прошептал:

— Боже, дай мне сил быть достойным этого звания.

На следующий день Филатов отправился в Александро-Невскую лавру, где его ждал старый духовник отца Михаила — тот самый священник, который крестил царя Кирилла и венчал императора Рюрика с Машей. Они встретились в маленькой келье, пахнущей ладаном и воском, и отец Михаил, выслушав Филатова, сказал:

— Ты, Фёдор, давно не исповедовался?

— Давно, — честно ответил Филатов. — Ибо не было времени. Или не было желания. А теперь — есть.

— Тогда начинай, — сказал священник. — Бог милостив.

Исповедь длилась долго. Филатов рассказывал о своих грехах — больших и малых, о тех, которые лежали на душе годами, и о тех, которые случились недавно. Отец Михаил слушал, не перебивая, и лишь изредка задавал вопросы.

— Ты убивал, — сказал он, когда Филатов замолчал. — Это грех. Но коль ты делал это, защищая Отечество, то Бог простит.

— А если я убивал не только врагов? — спросил Филатов. — Если по ошибке, или по приказу, который оказался неверным?

— Тогда кайся, — ответил священник. — И проси у Бога прощения. Ибо Он видит не только дела, но и душу.

После исповеди Филатов причастился. Стоя на коленях, сжимая в руках старую, потёртую иконку Николая Угодника, он чувствовал, как тяжесть, давившая на плечи долгие годы, начинает уходить. «Боже, — шептал он, — очисти меня. Сделай достойным. Коль я стану крёстным отцом царя, то пусть моя вера будет крепка, как сталь, а сердце чисто, как слеза».

Вернувшись в Зимний, он зашёл в детскую. Царь Кирилл спал, и Филатов долго стоял у его кроватки, глядя на безмятежное, спокойное лицо. «Я не должен тебя подвести, — подумал он. — Я не подведу».

Вечером он написал в дневнике:

«Декабрь 2062. Исповедовался. Причастился. Отец Михаил сказал, что Бог простит мои грехи, коль я искренне раскаюсь. Я раскаиваюсь.

Скоро стану крёстным отцом царя Кирилла. Не знаю, заслужил ли я эту честь. Но коль император и императрица так решили — значит, так надо.

Маленький Кирилл схватил меня за палец. Сжал сильно. Будто хотел сказать: «Ты — мой». Я заплакал. Не стыдно. Ибо слёзы иногда — это молитва».

\\

В канун Рождества, 24 декабря, в домовой церкви Зимнего дворца собрались самые близкие люди. Император Рюрик, императрица Маша, маленький царь Кирилл в белом кружевном конверте, несколько генералов и министров, а также священник отец Михаил, который должен был провести таинство. Филатов стоял у алтаря, держа свечу, и чувствовал, как сердце его бьётся часто-часто, будто перед боем. «Боже, — молился он, — помоги мне. Сделай так, чтобы я не опозорил ни себя, ни царя, который доверил мне своё дитя».

— Федя, — прошептал император, стоящий рядом, — ты волнуешься?

— Волнуюсь, князь, — честно ответил Филатов. — Ибо никогда не был крёстным отцом.

— А я никогда не был императором, — улыбнулся Рюрик. — Но научился. И ты научишься.

Церемония началась. Отец Михаил прочитал молитвы, затем, взяв царя Кирилла на руки, спросил:

— Именуешь ли ты, Фёдор, быть восприемником от купели сего младенца?

— Именую, — ответил Филатов, и голос его дрогнул, но он взял себя в руки.

— Обещаешь ли ты воспитывать его в вере православной, в страхе Божием, в послушании царю и Отечеству?

— Обещаю, — твёрдо сказал Филатов. — Коль Бог даст сил.

Отец Михаил передал ему царевича, и Филатов, держа на руках это маленькое, тёплое, живое чудо, вдруг понял, что его жизнь, полная боёв и потерь, обрела новый смысл. Он не просто солдат, не просто наставник императора — он теперь духовный отец будущего царя. И это звание тяжелее любого ордена и выше любого чина.