Русская сталь. Том 3

— Царем, — просто ответил Филатов. — И, надеюсь, великим.

— А вы доживёте до этого дня?

— Коль Бог даст, — ответил Филатов, и в голосе его не было уверенности, но была вера.

Август в Петрограде выдался на удивление дождливым — низкие тучи, словно зацепившись за шпиль Петропавловского собора, висели над городом неделями, и солнце, если и появлялось, то ненадолго, только чтобы напомнить людям, что лето ещё не кончилось, но император Рюрик, занятый государственными делами, не обращал внимания на погоду. Ему было не до того, ибо из Скандинавии пришли тревожные вести: коммунисты, которых Филатов, казалось, разгромил ещё весной, снова подняли голову.

— Федя, — сказал император, зайдя в кабинет Филатова, который тот теперь редко покидал, — шведы просят помощи. Красные захватили несколько городов на севере, король Карл Густав не справляется.

— Князь, — ответил Филатов, откладывая в сторону очередной отчёт из Германии, — коль мы сейчас не поможем, то всё, что мы сделали, пойдёт прахом. Швеция — это не просто страна, это ключ к Балтике.

— Что ты предлагаешь? — спросил император, садясь напротив.

— Я предлагаю отправить туда не войска, а добровольцев. Тех, кто умеет воевать в лесах, кто знает местность. Пусть они помогают шведской армии, но не как оккупанты, а как советники.

— А если красные узнают, что за ними русские?

Коль узнают, то ещё больше испугаются, — усмехнулся Филатов. — Ибо коммунисты помнят, как мы их били.

Император помолчал, потом кивнул.

— Хорошо. Действуй.

Филатов не стал ждать. В тот же день он связался с Беловым, который теперь командовал отрядом «теней», и они разработали план: в Швецию отправляются две группы добровольцев — по сто человек каждая — под видом охотников и лесорубов. Оружие — шведское, захваченное у красных. Документы — тоже шведские, но с русскими корнями.

— Помните, — сказал Филатов добровольцам перед отлётом, — вы не русские. Вы — шведы, которые устали от коммунистического террора. Коль кто-то спросит, откуда у вас боевой опыт, отвечайте: воевали на стороне царя в Финляндии. Бог даст, не проверят.

В середине августа добровольцы прибыли в Швецию. Филатов не поехал с ними

— он был нужен в Петрограде, ибо европейские цари требовали внимания, а Маша, оправившись после родов, начала активно участвовать в благотворительности, и он, как мог, помогал ей советами.

— Фёдор Александрович, — сказала императрица однажды, — я хочу открыть детский приют. Для сирот, потерявших родителей на войне. Вы поможете?

— Коль помогу, — ответил Филатов. — Ибо дети — это наше будущее. Чем лучше мы их воспитаем, тем крепче будет держава.

Они вместе объездили несколько зданий, выбирая подходящее. Филатов советовал, где лучше расположить спальни, где — столовую, где — классы для занятий. Маша слушала, кивала, иногда спорила.

— Вы, Фёдор Александрович, как ребёнок, — сказала она, когда он настоял на том, чтобы в приюте обязательно был спортзал. — Всё вам игры военные.

— Не игры, — ответил Филатов. — Ибо сильное тело — залог сильного духа. А сильный дух — залог верности царю и Богу.

Наконец, выбор пал на бывшее здание гимназии на Васильевском острове — уцелевшее, просторное, с большим двором. Маша распорядилась выделить деньги на ремонт, и уже через месяц приют принял первых детей.

— Императрица у нас — святая, — говорили в народе, глядя на её дела.

— Не святая, — отвечал Филатов, — а царица. Ибо царица и должна заботиться о сиротах.

В конце августа Филатов получил известие из Швеции: добровольцы помогли шведской армии разгромить красных под Уппсалой. Король Карл Густав, окрылённый победой, объявил амнистию тем, кто сложил оружие, и пообещал провести земельную реформу.

Молодец король, — сказал Филатов, передавая новость императору. — Коль он и дальше так будет действовать, то Швеция станет надёжным союзником.

— А что Норвегия? — спросил Рюрик.

— В Норвегии тихо. Коммунисты затаились. Но это ненадолго. Ибо они — как сорняки: вырвешь один, вырастает другой.

— Значит, нужно следить, — сказал император.

— Нужно, — согласился Филатов.

Он вернулся к себе и написал в дневнике:

«Август 2062. Швеция. Красные разбиты. Король Карл Густав держится молодцом. Наши добровольцы помогли, но теперь их надо отзывать, ибо они могут стать разменной монетой в политических играх. Князь Рюрик согласен.

Маша открыла приют. Хорошее дело. Детям нужна забота. Царю Кириллу будет с кем расти.

Стихи нынче не пишутся. Устал. Но не жалуюсь.

Завтра — совет по экономике. Надо готовиться».

Он закрыл дневник и лёг спать.

Сентябрь в Петрограде выдался на редкость тихим и солнечным, словно сама природа решила дать передышку людям, уставшим от войны, от бесконечных забот о восстановлении, от тревожных вестей из Европы, которые, впрочем, уже не были такими тревожными, как раньше. Филатов, пользуясь затишьем, часто приходил в детскую к маленькому царю Кириллу, сидел у его кроватки и, глядя на спокойное, ещё не осмысленное лицо младенца, думал о том, что этот мальчик — не просто наследник престола, а надежда целого мира, ибо если император Рюрик сумел восстановить порядок в России, то его сын, коль Бог даст, должен будет сохранить этот порядок для будущих поколений.

Императрица Маша, видя, как Филатов привязался к малышу, иногда шутила:

— Фёдор Александрович, вы не хотите жениться? У вас, наверное, были бы свои дети.

— Царица, — отвечал Филатов, — я уже старый солдат. Мои дети — это мои солдаты. А теперь ещё и ваш царь.

Он не говорил ей, что в глубине души давно считает Кирилла своим внуком, ибо не мог иметь ни жены, ни детей, но чувствовал потребность передать кому-то тот опыт, ту веру, которые накопил за долгую, полную битв жизнь.

В середине сентября пришло известие из Австрии. Эрцгерцог Карл, наконец, сумел договориться с лидерами национальных меньшинств, и страна, которая ещё недавно была на грани распада, начала обретать стабильность.

Федя, — сказал император, передавая ему письмо, — читай. Карл пишет, что создал совещательный парламент из представителей всех народов, входящих в империю. И просит наших советников помочь с законодательством.

— Коль он так будет продолжать, — ответил Филатов, — то Австрия станет примером для всей Европы. Ибо не силой единой держится держава, а справедливостью.

— Ты веришь в справедливость? — спросил Рюрик.

— Верю, — твёрдо сказал Филатов. — Ибо Бог справедлив. А мы — Его слуги.

Император задумался, потом кивнул.

— Пиши ответ Карлу. Скажи, что мы поможем. И передай, что я горжусь его мудростью.

Филатов сел за стол и, выводя буквы левой рукой (правая затекла после вчерашней прогулки под дождём), написал:

«Ваше Высочество, император Рюрик внимательно ознакомился с вашим письмом и одобряет ваши начинания. Коль вы продолжите в том же духе, то Австрия станет не только процветающей страной, но и надёжным союзником России. Советники будут отправлены в ближайшее время. Бог в помощь вам и вашему народу».

Он запечатал письмо, поставил сургучную печать с двуглавым орлом и отдал адъютанту.

В конце сентября Филатов получил неожиданное приглашение из Японии. Японский император Хирохито II, который взошёл на трон после отречения своего отца, просил о встрече.

— Князь, — сказал Филатов Рюрику, — это хороший знак. Коль японцы сами хотят говорить, значит, они признают нашу силу.

— А если это ловушка? — спросил император.

— Ибо в политике всё может быть ловушкой, — ответил Филатов. — Но рискнуть стоит. Я поеду.

— Не один, — сказал Рюрик. — Я с тобой.

— Князь! — удивился Филатов. — А как же Россия?

— Россией пока правит Маша, — улыбнулся император. — А я поеду с тобой. Коль мы вместе — нас никто не победит.

Филатов хотел возразить, но передумал. Ибо знал: царя не переубедить, когда он что-то решил.

Встреча с японским императором состоялась во Владивостоке, на нейтральной территории. Филатов и Рюрик прибыли на крейсере «Рюрик», который,

несмотря на свой возраст, всё ещё был грозной силой. Японцы — на эсминце «Конго».

— Федя, — сказал император, когда они поднимались на борт, — ты волнуешься?

— Нет, — ответил Филатов. — Коль мы волнуемся, значит, не уверены в себе. А я уверен.

Японский император Хирохито II оказался молодым человеком лет тридцати, с умными, цепкими глазами и твёрдой рукой. Он говорил по-русски — не очень чисто, но сносно.

— Император Рюрик, — сказал он, — я рад, что вы приняли моё приглашение. Нам нужно поговорить о будущем наших стран.

— Я слушаю, — ответил Рюрик.

— Мы не хотим войны, — сказал японец. — Ибо война — это смерть. Но мы не хотим и диктата. Мы хотим равноправного партнёрства.

— А что вы вкладываете в понятие «равноправное партнёрство»? — спросил Филатов.

— Уважение к нашим интересам, — ответил император Хирохито II. — Мы не претендуем на ваши территории. Но и вы не претендуйте на наши.

— И мы не претендуем, — сказал Рюрик. — Коль вы будете соблюдать наши договорённости, то и мы будем соблюдать.

Переговоры длились три дня. К концу третьего дня был подписан протокол о ненападении и экономическом сотрудничестве.

— Это победа, — сказал Филатов, когда крейсер «Рюрик» взял курс на Петроград.

— Это не победа, — ответил император. — Это мир.

— Коль это мир, то Бог дал нам шанс.

Вернувшись в Петроград, Филатов написал в дневнике:

«Сентябрь 2062. Япония. Подписали протокол. Император Хирохито II оказался человеком дела. Надеюсь, он не передумает. А коли передумает — мы готовы.

Европа потихоньку встаёт на ноги. Австрия, Франция, Германия, Скандинавия — везде наши советники. Везде порядок.

Царь Кирилл растёт. Уже улыбается. Маша говорит, что он похож на меня. Не лицом, а характером. Бог даст, вырастет достойным.

Пора писать новые стихи. Мирное время требует мирных слов».

Он закрыл дневник и вышел на балкон.

Петроград засыпал, укутанный в предосенние сумерки, и где-то там, в детской, спал маленький царь Кирилл, которому суждено было стать Фёдором, переназванным в честь того, кто спас Россию.

Октябрь в Петрограде встретил Филатова привычной осенней слякотью — мелкий, противный дождь моросил целыми днями, и даже император Рюрик, который никогда не жаловался на погоду, начал ворчать, что скоро и сапоги не спасут от сырости. Но Филатову было не до погоды: Европа требовала внимания, советники присылали донесения, и каждое из них нужно было прочитать, проанализировать, ответить.

— Федя, — сказал император, зайдя к нему в кабинет с утренней почтой, — ты читал? Во Франции коммунисты снова пытались устроить бунт в Лионе. Король Луи попросил наших советников помочь. Я уже отправил туда группу.

— Князь, — ответил Филатов, откладывая в сторону письмо из Германии, — коль мы ввязываемся в подавление бунтов, то должны быть готовы к тому, что нас обвинят в интервенции. Ибо Европа ещё помнит старые обиды.

— А что ты предлагаешь? Оставить французов один на один с красными?

— Я предлагаю не мешать королю действовать самому, — сказал Филатов. —

Коль он сам подавит бунт, то народ увидит, что царь — не марионетка России, а самостоятельный правитель. А мы поможем советом, деньгами, но не штыками.

Рюрик задумался, потом кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Пусть король действует сам. Но мы будем рядом.

— Ибо рядом быть — это наша миссия, — добавил Филатов.

Разговор прервал Белов, который вошёл с докладом из Скандинавии. В Швеции, несмотря на разгром основных сил коммунистов, продолжались отдельные вылазки, и король Карл Густав просил оставить русских добровольцев ещё на месяц.

— Пусть остаются, — сказал император. — Но с условием: никакой стрельбы без приказа. Коль они спровоцируют конфликт, то пеняют на себя.

— Князь, — ответил Филатов, — наши люди дисциплинированны. Они не стреляют без команды.

В середине октября Филатов получил приглашение из Берлина. Кайзер Фридрих Вильгельм праздновал успешное завершение восстановления Рейхстага — здания, которое сильно пострадало во время войны, и приглашал императора Рюрика и его приближённых на торжества.

— Поедешь? — спросил Филатов у императора.

— Поеду, — ответил Рюрик. — Коль кайзер зовёт, то надо ехать. Мы же союзники.

Они вылетели в Берлин 18 октября. Самолёт шёл над Европой, и Филатов, глядя в иллюминатор, видел, как медленно, но верно затягиваются раны войны: новые дома, отстроенные заводы, пашни, на которых уже работают тракторы.

— Боже, — прошептал он, — спасибо Тебе за этот мир.

В Берлине их встретили с почётом. Кайзер Фридрих Вильгельм, одетый в военную форму, лично приветствовал императора Рюрика у трапа.

— Дорогой друг, — сказал он, обнимая Рюрика, — я рад, что вы приехали. Германия никогда не забудет, что Россия сделала для неё.

— Ибо мы — союзники, — ответил император. — А союзники должны помогать друг другу.

Торжества длились три дня. Филатов, хотя и был уставшим, участвовал во всех мероприятиях — военных парадах, приёмах, встречах с промышленниками.

— Полковник, — сказал ему один из немецких генералов, — мы слышали, что в России теперь царь Кирилл — наследник. Это правда?

— Правда, — ответил Филатов. — Коль Бог даст, он вырастет и будет править так же мудро, как его отец.

— А что, если он не оправдает надежд?

— Тогда мы его научим, — твёрдо сказал Филатов. — Ибо у нас есть традиция — воспитывать царей.

Генерал усмехнулся, но спорить не стал.

Вернувшись в Петроград, Филатов первым делом пошёл в детскую. Маленький царь Кирилл уже спал, и Филатов долго стоял у его кроватки, глядя на безмятежное личико. «Фёдором тебя назовут, — подумал он. — После того, как меня не станет. Ибо так суждено. Коль Бог даст, ты вырастешь и продолжишь дело, которое мы начали».

Он перекрестил мальчика, шепнул: «Расти, царь. Ради нас. Ради России».

Ночью он написал в дневнике:

«Октябрь 2062. Берлин. Кайзер Фридрих праздновал победу над разрухой. Мы были там. Хорошо провели время. Но главное — не праздники, а работа. Европа ещё не встала на ноги. Надо помогать.

Я устал. Но коль устаю, значит, не зря живу.

Царь Кирилл растёт. Скоро, может быть, он назовёт меня дедом. А потом… потом его назовут Фёдором. Моё имя будет жить.

Спаси Тебя Господи за этот мир».

Он закрыл дневник и лёг спать.

Конец октября 2062 года выдался на редкость тихим для дипломатической и военной суеты — настолько тихим, что Филатов, глядя на заснеженные уже к тому времени шпили Петрограда, начал верить, что мир, за который он боролся всю жизнь, действительно наступил. Император Рюрик, убаюканный относительным спокойствием, наконец-то смог посвятить время семье: подолгу играл с маленьким царем Кириллом, гулял с императрицей Машей по осеннему парку, строил планы на будущее. Филатов же, оставшись без срочных вызовов и прямых угроз, погрузился в разбор писем от европейских царей и их советников — бумаг накопилось столько, что даже старый ремень на левой руке, казалось, уставал, когда он писал ответы.

— Фёдор Александрович, — сказал Белов, заглянув к нему в кабинет, — вы бы отдохнули. Неделю не выходите из дворца.

— Не могу, — ответил Филатов, не отрываясь от письма австрийского эрцгерцога. — Коль я остановлюсь, то потом трудно будет начать снова. Ибо работа — как бег: остановился — и силы ушли, и ритм потерял.

— Тогда хоть чаю выпейте, — Белов поставил на стол стакан с дымящимся чаем и тарелку с бубликами. — Императрица велела передать, что вы должны питаться правильно. Царь Кирилл, мол, хочет, чтобы его крёстный отец был здоровым.

Филатов усмехнулся. Маша часто называла его крёстным отцом царевича, хотя официально он им не был — крестил малыша митрополит, а Филатов лишь держал свечу. Но в душе императрица, чувствуя его преданность, уже давно считала его членом семьи.

— Передай царице, — сказал он, — что я здоров. А бублики съем с удовольствием.

Он отложил письма, принялся за чай и не спеша думал о том, что в Европе, кажется, всё идёт по плану. Император Рюрик, наученный горьким опытом, не давил на бывших врагов, а предлагал помощь, и европейские цари — даже те, кто ещё недавно косо смотрел на Россию — начинали понимать выгоды сотрудничества. Франция под управлением короля Луи XIX залечивала раны, Германия под руководством кайзера Фридриха Вильгельма наращивала промышленность, а Австрия, наконец, договаривалась с венграми и чехами.

— Князь Рюрик, — писал эрцгерцог Карл в одном из последних писем, — благодарю вас за советников. Они помогли нам создать систему управления, которая устраивает все народы моей державы. Коль мы сохраним этот курс, то через десять лет Австрия станет примером для всей Европы.

Филатов, передавая это письмо императору, сказал:

— Помните, князь, мы не просто восстанавливаем монархии, мы создаём новый мир, в котором царь — не тиран, а защитник, а народ — не раб, а соработник.

— Ты думаешь, они это поймут? — спросил Рюрик.

— Коль не поймут сейчас, то поймут потом, — ответил Филатов. — Ибо истина рано или поздно открывается всем, кто ищет.

В середине ноября пришла тревожная весть из Испании. Царь Филипп VI, молодой и неопытный, не справлялся с сепаратистами в Каталонии. Местные лидеры требовали независимости и даже начали формировать свои вооружённые отряды.

— Федя, — сказал император, прочитав донесение, — надо вмешиваться.

— Коль мы вмешаемся напрямую, то настроим против себя всю Европу, — ответил Филатов. — Ибо Испания — не Австрия и не Франция. Там исторически сильны антирусские настроения.

— Что ты предлагаешь?

— Я предлагаю отправить не войска, а наблюдателей. И пусть они помогут царю Филиппу советом, но не деньгами и не оружием. Коль он сам справится, то народ увидит его силу.

Рюрик согласился. Наблюдатели были отправлены — группа из десяти «теней», одетых в гражданское, с задачей мониторить обстановку и передавать информацию. Филатов надеялся, что испанский царь проявит твёрдость, но не жестокость. Ибо жестокость порождает ненависть, а ненависть — новые бунты.

Тем временем маленький царь Кирилл рос не по дням, а по часам. К трём месяцам он уже уверенно держал головку, пытался переворачиваться на живот, а когда Филатов брал его на руки, он не плакал, а, наоборот, внимательно смотрел на старого солдата своими чёрными глазами, в которых, казалось, уже читалась какая-то недетская серьёзность.

— Фёдор Александрович, — сказала императрица Маша, глядя, как Филатов держит царевича, — он вас узнаёт.

— Коль узнаёт, значит, не зря я тут хожу, — усмехнулся Филатов.

Он знал, что когда-нибудь этого мальчика назовут Фёдором — в его честь, в честь старого полковника, который не имел своих детей, но воспитал императора и теперь помогал растить наследника. Но это будет не сейчас. Это будет после его смерти — так было задумано. И Филатов не роптал, ибо понимал: так нужно для России.

В конце ноября Филатов получил письмо из Японии. Император Хирохито II писал, что его страна готова подписать полноценный мирный договор, закрепив те договорённости, что были достигнуты во Владивостоке.

— Князь, — сказал Филатов Рюрику, — это большой успех. Коль договор будет подписан, то нам не нужно будет держать эскадру у Курил, и мы сможем перебросить силы на запад.

— Ты думаешь, японцы не обманут? — спросил император.

— Ибо обманут? Может быть. Но пока они ведут честную игру — будем честны и мы. Бог даст, договор укрепит мир.

Подписание договора назначили на декабрь, в Петрограде. Филатов лично занимался подготовкой — выбором зала, протоколом, размещением делегаций.

Он хотел, чтобы японцы чувствовали себя не побеждёнными, а партнёрами. Ибо только на равных можно построить долгосрочный мир.

— Федя, — сказал император, когда церемония была почти готова, — ты проделал огромную работу. Я горжусь тобой.

— Не мной гордитесь, — ответил Филатов. — Богом, который дал нам силы всё это сделать.

Он не стал говорить Рюрику о том, что устал так, как не уставал даже в самые тяжёлые дни войны. Не стал жаловаться на боль в левой руке, которая теперь немела всё чаще. Не стал признаваться, что иногда по ночам ему кажется: он слышит шаги смерти за спиной. Ибо царь не должен знать о слабостях своего солдата. Солдат должен быть твёрдым до конца.

В декабре, накануне подписания договора, Филатов в последний раз перечитал все бумаги, сверил подписи, проверил, всё ли готово. Потом пошёл в детскую — проститься с маленьким Кириллом перед тем, как на несколько дней погрузиться в дипломатическую суету. Мальчик спал, и Филатов долго смотрел на него, перебирая в памяти свою жизнь.

«Фёдор… — подумал он. — Ты будешь носить моё имя. И, может быть, это имя поможет тебе быть сильным. Коль Бог даст, ты вырастешь великим царем. А я — я просто сделаю всё, чтобы у тебя была возможность вырасти».

Он перекрестил младенца, шепнул: «Спи, маленький. Император твой отец мудр, царица мать добра. А я — старый солдат — буду молиться за тебя».

Ночью он написал в дневнике:

«Декабрь 2062. Петроград. Завтра подписываем договор с Японией. Император Хирохито II прибыл с визитом. Народ волнуется. Я — тоже, но не показываю.

Царь Кирилл растёт. Я вижу в нём будущее России. Не знаю, доживу ли до того дня, когда он станет Фёдором, но коль доживу — буду счастлив.

Европа потихоньку встаёт на ноги. Испания пока проблема, но будем надеяться, что царь Филипп справится.

Я устал. Но не жалуюсь.

Боже, храни Россию».

Он закрыл дневник и лёг спать.

Завтра был новый день — день мира с Японией, день новой надежды.

Подписание мирного договора с Японией состоялось 5 декабря 2062 года в Георгиевском зале Зимнего дворца. Император Рюрик, одетый в парадный мундир с орденом Святого Георгия, сидел во главе стола; напротив него — японский император Хирохито II, худощавый, с лицом, напоминающим старую восковую маску, и цепкими глазами, которые, казалось, видели всё и всех. Филатов, как обычно, стоял в тени колонны, наблюдая, как два царя — один явный, другой скрытый под внешностью «великого востока» — ставят подписи на документах, которые должны были закрепить мир на дальневосточных рубежах России.

— Князь, — прошептал Филатов, когда церемония закончилась, — я не доверяю японцам.

— Коль не доверяешь, значит, будешь готов, — ответил император, едва заметно улыбнувшись. — Этому ты сам меня научил.

Переговоры продолжались ещё два дня. Обсуждали экономическое сотрудничество, совместное освоение Сибири, обмен технологиями. Филатов участвовал в заседаниях, но не как официальное лицо — как советник, которого император держал за спиной.

— Полковник, — сказал ему однажды японский министр иностранных дел, — вы — человек, который сделал очень много для вашей страны. Не хотите ли отдохнуть? Мы могли бы организовать вам поездку в Японию, показать наши храмы и сады.

— Коль Бог даст время, — ответил Филатов, — может быть, и поеду. Ибо я люблю тишину, а в Японии, говорят, она особая.

Однако он знал, что не поедет. Не потому, что не хотел, а потому, что дел было столько, что даже мысль об отдыхе казалась ему почти предательством. Император требовал внимания, советники в Европе ждали ответов, а маленький царь Кирилл рос, и Филатов не хотел пропустить ни одной минуты его взросления — ибо каждый день, проведённый с царевичем, был для него драгоценнее любой дипломатической победы.

После подписания договора Филатов направился в Испанию. Оттуда приходили тревожные вести: царь Филипп VI, молодой и неопытный, явно терял контроль над ситуацией в Каталонии. Местные сепаратисты, поддерживаемые негласно из-за океана, требовали независимости и даже начали формировать собственное правительство.

— Федя, — сказал император, провожая его в аэропорт, — будь осторожен. Испанцы — народ горячий. Коль что-то пойдёт не так, могут и обидеть.

— Князь, — ответил Филатов, — меня обидеть трудно. Ибо меня учили переносить всё — и пули, и оскорбления. А коль до стрельбы дойдёт, то я стреляю быстрее.