Круговая порука

— Сегодня рис с тунцом.

— Терпеть не могу рыбу. — Прохрипел Движняк, раздражённо шевеля усами. — Её придумали для идиотов, чтобы айкью повышать.

Я улыбнулась, и больше мы не сказали ни слова. Таким он был: недовольным, сутулым, слишком широким в плечах из-за громадных рабочих спецовок. А потом я узнала, что Движняк сходит с ума по американским боевикам начала двухтысячных, потому что ему нравится постановка кадров и он что-то в этом понимает. И он слушает «Рамштайн» уже так долго, что знает все их песни наизусть. Даже играет на гитаре! Я аккуратно выползаю в подъезд, когда слышу, что Движняк начинает бить по струнам, выбравшись на площадку перед окном для лучшей акустики. Слушаю его, жду, когда запоёт, но он использует только гитару. Молчит, как и в остальной жизни. Движняк предпочитает инструменты языку. Но иногда я слушаю его монологи так долго, что пересыхает во рту. От него у меня захватывает дух. Вот бы он был моим настоящим дядей.

Всего пять минут в день. Я не могу обойтись без них, но иногда жду, что Движняк заглянет ко мне, я налью нам чаю и мы посидим в тишине до тех пор, пока нам не надоест слышать дыхание друг друга.

Когда мы подошли к школе, столовая уже была забита под завязку. В первый рабочий день все решили плотно набить животы. Нет, конечно, я никого не осуждаю, но можно было бы и не занимать все места, кроме тех, что остались у окна. Сквозит. И здесь отопление работает так себе. Мне вдруг оказалось жизненно необходимо двинуть Диме так сильно, чтобы у него заболели рёбра. Вот уж что, а холод я терпеть не могу.

Мы с Рири встретились за прилавком раздачи. Она ела прямо там, болтая с Пастом и высматривая меня в зале. Нашлись мы достаточно быстро. Паст с Движняком обменялись короткими кивками, а я взяла нам подносы. Не знаю, что в моей тарелке: либо смесь риса с фасолью, либо какой-то омлет, но пахнет отлично, хотя подача так себе — Паст никогда над ней не заморачивается. А вот салат не только пахнет, но и выглядит прилично.

— Это Эдик готовил. — Сказала Рири, заглянув на кухню. Эд стругал заготовки для обеда с таким старанием, словно собирался выиграть в гонке по шинкованию лука. — Он залил слезами весь стол, но на доску не попало ни капли. — Улыбнулась Рири так, словно ей нравилось смотреть, как Эд плачет. — Настоящий профессионал.

— Вы близко общаетесь? — спросила я как бы невзначай. Без понятия, что Эдик из себя представляет, но то, что он постарался для того, чтобы попасть на вечеринку Светы, говорит о многом.

— Да. Ну, в смысле, совсем немного. Периодически пересекаемся, болтаем. — Протараторила она, подтолкнув меня к столу. — Я расскажу тебе вечером, сейчас некогда. Хочу ещё посмотреть на него, пока он в этой глупой поварской шапочке.

Закатив глаза, я поддалась ей. Кажется, в последнее время я делаю это чаще обычного.

Проболтали мы всего минуту, а Движняк уже исчез. Я оглядела столовую, встретилась с парочкой любопытных взглядов и окончательно убедилась, что все в самом деле считали, будто на праздниках я задохнулась в сугробе. Ладно, не важно. По крайней мере не так сильно, как то, что Движняк занял стол у окна вместо того, чтобы, сославшись на боли в костях, прогнать кого-нибудь с насиженных мест. Неприятно поёжившись, я пошла к нему и поняла, что сидит он не один. Рядом Ригеля и Дима. Дима? Этот придурок совсем не справляется со своей работой, и теперь сидит, утирая сопли с носа.

— Доброе утро. — Сказал он с таким видом, будто оно в самом деле доброе.

«Иди к чёрту», — подумала я, но вместо этого произнесла вслух:

— Доброе, как там в котельной?

— А ты всё о работе. — Его губы растянулись в кривой, перевёрнутой улыбке. Из-за неё я решила, будто со мной что-то не так. Иначе откуда в его глазах столько сочувствия?

— Если холодно здесь, то холодно и в классе. Дети могут заболеть. — Выдумала я правильный ответ.

— Так я и поверил. — Дима поморщился, словно от меня ужасно пахнет. И снова я забеспокоилась о том, что в чём-то странная. Опять без штанов? Или окружающие всю мою жизнь молчали об огромном хвосте у меня за спиной? — Так и скажи, что сама боишься холода.

— Давай-ка попроще. — Насупился Движняк, указав в сторону Димы вилкой.

— В Доме реально холодрыга. — Сказала своё слово Ригеля, хотя её никто об этом не просил.

Я всегда её побаивалась. Взгляд Ригели всегда был таким, словно она в любой момент может вскочить и, не особо заморачиваясь, отхлестать шлангом от стиральной машины того, кто заговорит с ней без должного уважения.

— Почему вы говорите со мной так, словно это я заправляю и котельной, и всем Домом? — недоумевал Дима, видимо, не понимая, чего мы пытаемся добиться. Информации, чёрт возьми! А он не может связать и двух слов, если они относятся к делу.

— У тебя могут быть ответы, которые мы достанем разве что из задницы Игоревича. — Ригеля пожала плечами. Она говорила об Игоревиче с лёгкостью, которой быть не должно.

— Никого не стесняется. — Объяснил мне Движняк, чтобы я смекнула, что Ригеля не просто наглая женщина с первыми хмурыми морщинами.

По взгляду Димы я заметила: он уже пожалел о том, что мы к нему подсели. Сжав челюсти так плотно, что скрипнули зубы, Дима испытывающе на меня посмотрел. Можно подумать, что это я, а не Ригеля, по пользе сравнила его с задницей Игоревича. Мне бы такое и в голову не пришло. А вот ей — запросто.

— И почему же мне кажется, будто вы донимаете меня, как школьные хулиганы? — твёрдым голосом сказал Дима. Он был недоволен нами настолько, что отставил тарелку и собрался уйти, но я остановила его короткой фразой:

— Нам нужна твоя помощь.

О господи, зачем только я открыла рот? Кто тянул меня за язык? Этот парень слишком догадливый, когда дело касается меня, но ноги уже подкашиваются от холода, а спину сгибает дугой. Ещё немного, и моя кровь превратится в лёд.

Нужно что-то менять, это понимают все. И сбой в работе котельной — мои шанс проявить себя ответственной и внимательной к проблемам Дома. Тогда путь в Собрание будет для меня открыт.

— Если ты что-то знаешь, — я запнулась, ещё не уверенная в том, что поступаю правильно. — Это нас успокоит. Не хочется начинать год с волнений об отоплении.

Дима уставился на меня так, словно я схватила его обеими руками, умоляя остаться. Слишком много взглядов, пора завязывать. Может, начать носить солнцезащитные очки? Или просто перестать с ним пересекаться.

Я держала ладони на коленях, и, несмотря на холод, они вспотели. Дима понял, для чего я хочу узнать правду о котельной, или просто завис? Расколоть бы его, как орешек, но будет жаль избавляться от такого симпатичного лица. Угловатого, с высокими скулами и почти невидимыми бровями, но совсем не отталкивающего. Ему бы встать на раздачу заместо Паста. Будет приятно видеть хотя бы одно не угрюмое лицо, когда принимаешь свою порцию овсянки: идеальной, совсем без комочков, но плюхнутой в посудину так, словно до тебя её кто-то пережевал.

— Не могу сказать точно, что происходит, — начал Дима тихим, совсем низким голосом, — но в одном я уверен наверняка: на днях Игоревич заглядывал в котельную. То есть, это был личный визит к Парапрапорщику. Тогда он попросил меня свалить, ну а я, понятное дело, не мог ослушаться. Начальство, всё-таки. Не знаю, что они обсуждали, но после Прапра сорвался на меня с такой речью, что я не смогу её повторить при всём желании. Там были слова, каких я никогда и не знал.

— Например? — поинтересовалась Ригеля, явно надеясь обновить свой арсенал ругательств.

— Молочный загрызденец, окурок малопепельный, свечка из жо...

— Всё, не надо. — Попросила я, когда заметила, что Ригеля взяла что-то себе на заметку. Не хватало ещё, чтобы потом она рассказала об этих прозвищах Колену. Тогда они с Биркой не дадут мне жизни, перебрасываясь ими каждый раз, как я отвернусь к доске. — Может быть, тебе известно что-то другое? Более...

— Полезное? — перебил меня Дима. Он снова был не в духе и переступал с ноги на ногу, намереваясь уйти. Не знаю, что Диме так не нравится, но ведёт он себя как самый настоящий малопепельный окурок.

Движняк нахмурился, почувствовав его раздражение, и продолжил есть свой омлет, украдкой поглядывая на тот, что собрался оставить Дима, но Ригеля добралась до него первой. Мне было неловко за них, но ещё больше меня волновало то, что Дима не спешил уходить. Он всё стоял, смотря на меня так, словно это мой шанс. Делает мне одолжение, позволяет перед ним извиниться. Да я лучше проглочу собственный язык, чем буду потакать его прихотям. Вопрос важный, а этот засранец срывается на нас, словно это наша вина, что сегодня он такой недовольный.

— Дай-ка подумать. — Он постучал пальцем по подбородку, делая вид, словно о чём-то размышляет. Будто ему есть чем размышлять. — Прошёл уже добрый час от утра, а единственное, о чём со мной говорили, так это о котельной. Это был твой первый вопрос, Мира. — Дима смотрел на меня не отрываясь, кажется, уже целую вечность. — Как там в котельной? Да мне насрать. В жизни есть вещи куда более подходящие для обсуждения за завтраком. И я бы с удовольствием поинтересовался, как у вас троих дела, но вы не даёте мне и шанса.

— К слову, как дела, малец? — сказала Ригеля совершенно серьёзно.

— Теперь ужасно, но спасибо, что спросила. — Он указал на неё и обратился к нам с Движняком. — Вот как это делается. Вам двоим есть чему поучиться.

Мне пришлось постараться, чтобы сдержать раздражённый вздох. Дима настоящий молочный загрызденец, что бы это ни значило.

Он всё-таки ушёл, оставив нам и омлет, и свою кружку с чаем. Металлическая, с ручкой, на которой полопалась краска. Она явно его личная, из котельной или из дома. Неужели брезгует настолько, что носит отдельную кружку? А тарелка у него тоже своя? Стоп. Какого чёрта я вообще об этом думаю? Дима больше не стоит у меня над душой, можно спокойно выдохнуть.

— Чего он вообще так завёлся? — спросила я, как оказалось, вслух. Движняк незамедлительно ответил мне:

— Пока не покажешь другим, где твоё место, они будут делать с тобой всё, что хотят. Там, где ты молчишь, за тебя додумывают другие. Дима этого не хочет. Он не такой, как мы.

У меня спёрло дыхание. Кажется, это была самая длинная связка слов, что я от него слышала. Его и раньше никто не перебивал, но только сейчас Движняк произнёс речь, в которой оказалось больше двух предложений.

— Твою мать, старый, что ты такое лопочешь? — вмешалась Ригеля, стуча зубами о ложку с омлетом Димы. — Мы в столовой или на сраной лекции?

— Я не читаю лекции. Это дело Миры.

— Тогда хватит пудрить малышке мозг. Знаешь, что я думаю об этом всём? Вообще насрать, чего они там себе придумывают. Главное, сама про себя лишнего не сочиняй, а то припрутся к тебе с новой работой. Почини то, подкрути это. Да откуда мне знать, как работают конфорки в плитах? Я что, сраный газовщик?

— Парень постоял за себя, вот и всё тут. — Угрюмо проворчал Движняк, снова принимаясь за еду. — Нам не о чем разговаривать.

Ну ладно, кажется, это всё. Запас слов на день исчерпан, и теперь можно не ждать, что Движняк заговорит снова. Какая удача, что я застала его высказывание лично. Он всегда молчит. Такие моменты нужно хватать и запоминать получше.

Еда хороша на вкус, но отопление не даёт мне покоя. Это слишком хороший шанс ближе подобраться к Игоревичу. Если я начну решать те же вопросы, что и он, то ему наконец удастся понять, что я заслуживаю места в Собрании не меньше, чем остальные его члены. Тем более что с одним из них я уже неплохо лажу. Движняк состоит в Собрании с самого его основания и не откажется порекомендовать меня остальным. И отлично, что в столовой мы сидим вместе. Во-первых, это полезно для дела. Во-вторых, мне самой нравится воображаемая семья, в которой состоим только мы с ним.

Когда народ стал расходиться, кружка Димы так и осталась стоять рядом с опустошённой Ригелей тарелкой. Чай, к слову, допила она же. Я недолго смотрела на кружку, пока не решилась прихватить её с собой. Лично верну законному владельцу, чтобы поглазеть на котельные. Там что-то творится, и у меня не будет лучшего шанса узнать, что именно.

***

Всё так, как положено: лампа мерцает, батарея гудит, ученики шепчутся, а я стою у доски, объясняя то, что они и так знают. Как правило, последняя тема года вылетает из голов детей так же стремительно, как и они из класса, поэтому я смирилась с тем, что всё нужно повторять дважды. Я пытаюсь приглядываться к ученикам, но всё бесполезно, потому что никто не может задержать на мне взгляд дольше, чем на три секунды. После каникул дети рассеянные и часто зевают. А Колен и Бирка забили на меня тут же, стоило им зайти в класс. Вот и сейчас они болтают, брызжа слюной от смеха. Ещё немного, и всех нас потопят. Меня пробирает дрожь. Скорее бы Папапрапорщик с Игоревичем решили проблему в котельной. Пускай мой план притереться к Собранию покатится к чертям, так я хотя бы не околею.

Уроки почти закончились. Осталось проверить, ответили ли старшеклассники на вопросы в конце параграфа. Снова материаловеденье, терпеть его не могу. И только потому, что на эти занятия приходят Колен и Бирка.

— Вопрос первый, магнитные металлы, — начала я, указав на Бирку. — Что к ним относят?

— Никель, — Бирка с умным видом загибает пальцы, — железо, конечно же, кобальт, ганд... — он запнулся, а Колен стал ржать как не в себя.

— Гадолиний. — Поправила его Цежа, не забыв упрекнуть. — С чего ты вообще о нём вспомнил? Он упоминается всего один раз за параграф. Что, всю ночь зубрил, чтобы произвести на нас впечатление?

— Цеж. — Я покачала головой, понимая, что она нарочно выводит его из себя. Хочет, чтобы Бирка сорвался и в наказание получил от меня дополнительное задание. — Вопрос второй твой. Какие неметаллы обладают теплопроводимостью?

— Й-ёод, — она неожиданно для себя икнула. — И графит. — Добавила Цежа поспешно.

— Блеешь, как овца. — Захохотал Колен. — Тебя этому на ферме научили?

— Заткнись, придурок. — Цежа раскраснелась и прикрыла лицо светлыми волосами.

— Иди утопись в снегу, дура. — Добил её Колен.

— Мирослава Руслановна, разве вы не видите, что он делает? — Цежа вскочила с места и злостно ткнула в него пальцем. — Как вообще можно говорить оскорбления в классе? Мы не в цирке, чтобы он тут обезьянничал.

— А ты то у нас так часто бываешь в цирках. — Заохал Колен с притворной обидой. — Как жаль, что меня в обезьянник не позвали. — Он ненадолго задумался и вслед за ней поднялся со стула с громким аханьем. — Ах да, точно! Ты же там живёшь!

— Вы не должны так разговаривать друг с другом. — Я попыталась их остановить, по глупости надеясь, что это сработает.

— И как мне тогда разговаривать с такой, как она? — Колен нахмурился, показывая мне, что я его враг номер один. Вернее, пока ещё номер два. — Мы с Биркой сидели никого не трогали, а эта критичка стала придираться к нему. Ей заняться больше нечем!

— Ты не ответил ещё ни на один вопрос, а грубостей в сторону Цежи сказал столько...

— О, я всё понял. Вы на её стороне, потому что вы женщина. — Сказал он с презрением.

Можно подумать, это моя вина, что Колен с Биркой родились не с той хромосомой. Вообще-то, пол будущего ребёнка зависит от отца, так что обижаться ему следует на мужчин. Но этого я конечно же, никогда не произнесу в слух. Не хватало мне ещё потом выслушивать шутки Колена про папу Цежи. Его не остановит даже то, что отец у них один.

— А давай ты перестанешь нести чушь, как сексист. — Насупилась Цежа и покраснела лишь больше. Её веснушки казались зёрнышками на поверхности спелой клубники. Только бы Колен перестал пытаться её укусить...

— А давай ты захлопнешь свою варежку. — Передразнил он сестру.

— А давайте мы вернёмся к теме урока и закончим со свойствами металлов прежде, чем я выдам вам домашнее задание в два раза больше, чем планировала? — я хлопнула в ладоши, попытавшись разрядить атмосферу. Бирка тяжело вздохнул. Он должен быть на моей стороне, но я в этом уже не уверена.

С Цежей и Коленом всегда было непросто. Они близнецы, но живут в разных домах: за Коленом приглядывает Ригеля, а за Цежу отвечает один старик с фермы. Не знаю, в чём причина, но и в классе они всегда сидят порознь. А на материаловеденьи, которым занимаются всего трое — Цежа, Колен и Бирка — у них стираются все границы. И я хотела бы вызвать к себе ответственных за них взрослых, но одна из них Ригеля. Разговор точно будет коротким. Колен растёт таким же, как она, пускай кровь в них разная. Боюсь представить, что выйдет из этого разговора. Да и того старика с фермы я знать не знаю. Навряд ли мне вообще удастся вспомнить его имя.

Пока ученики собирали вещи, я соображала, какой педагогический приём мне к ним применить. Идея пришла сама собой. Колен с Цежей нарушили дисциплину, так что им же придётся внести в неё свой вклад. Может быть, они помогут мне навести порядок после занятий или составят конспект по учебнику, который уже разваливается, а у меня не хватает времени переписать из него нужные главы.

— Мне не нравится ваше поведение. — Я попыталась сделать свой тон мягким, но переборщила.

— Нам ваше тоже. — Хором ответили трое.

— Тогда давайте это исправим. Подумаем, что можно сделать, чтобы...

— Ненавижу вас. — Прошептал Колен, но я понадеялась, что мне послышалось. Цежа стыдливо отвела взгляд. Похоже, они заодно. Чёрт возьми. Они выбежали, и кто-то из них хлопнул дверью.

Первый учебный день после праздников. Я закрылась в кабинете и, с силой сжимая кулаки так, чтобы ногти впились в кожу, позволила пролиться слезам. Всего нескольким. Я же не идиотка, сама всё понимаю. У них сложный возраст, а поговорить не с кем — сверстников нет, из подростков у нас лишь они трое, поэтому они цепляются за тех, кто постарше. Цежа смотрит на меня, а Колен повторяет фразочки Ригели. Если она сболтнёт ему новые ругательства Прапра, моим нервам конец.

Мне этого не исправить, но почему-то теперь я должна думать, как примирить тех, кто ненавидит друг друга с пелёнок. Если пущу это на самотёк, через время всё станет хуже. Ригеля и тот старик с фермы придут ко мне разбираться, что не так с моими уроками, если дети уходят с них такими расстроенными. И если Ригеле, я уверена, на это плевать, ответственный за Цежу может устроить скандал. Тогда же к решению проблемы подтянется Игоревич. Без него не обходится ни один вопрос. Стоит им на меня пожаловаться, и мои шансы попасть в Собрание упадут до нуля.

Я встала со стула с мыслью, что моя работа — сплошные убытки. Прямо сейчас у меня умирают нервные клетки, и я всем телом чувствую, что они скоро закончатся. Понимаю, это невозможно, но, может быть...

Перед встречей с Димой я пригладила волосы, натёрла щёки так, чтобы к ним прилила кровь, и потуже затянула ремень джинсов, чтобы казалось, будто у меня в самом деле есть талия. Мне всего-то нужно спуститься на пару этажей ниже, пройти через спортивный зал и бывший бассейн, чтобы попасть в котельную, но я должна оказать хорошее впечатление на тех, кто может там оказаться. Желательно на Игоревича и ещё кого-нибудь из Собрания. Было бы замечательно, если бы они стояли там в ожидании того, кто решит проблему с котельной. Так я была бы им как раз кстати.

В коридорах пусто, один лишь Паст возвращается с улицы. Такой холод, а он ещё тратит силы на то, чтобы покурить и выгулять свих собак. Я прошла мимо, а Паст кивнул мне точно так же, как Движняку утром. Скромно, но достаточно для того, чтобы я поняла, что он меня замечает. Это приятно. На самом деле мало кто в Доме придаёт значение моему присутствию. А большинство детей в свободное время предпочитает делать вид, будто и вовсе меня не знает.

На подходе к котельной тускло светила одинокая лампочка, а внутри оказалось слишком светло. Я зажмурилась, дала глазам привыкнуть и вдохнула нагретый работой воздух. Всегда бы так, а то в моём кабинете из горячего только комментарии подростков о симпатичных девушках постарше. Мне захотелось лечь на один из котлов и прижаться к нему, но я сдержалась. Если задену что-то не то — останусь без лица. И дело даже не в жаре, Парапрапорщик сам снимет с меня кожу и станет носить как накидку.

Дима стоял у одного из приборов на стене и что-то внимательно рассматривал. Я видела, как капелька пота стекла по его лбу и затерялась в волосах, смятых кепкой. Мне не нужно думать, что сказать, потому что я здесь не для этого. Просто отдам кружку, пройдусь под предлогом, будто мне нужно в туалет, и дело с концом.

— Привет, — позвала я его, — держи, это твоё.

— Оставь на столе. — Коротко ответил Дима, не отрываясь от работы.

Я не совсем поняла, какой стол он имеет ввиду, потому что в котельной нет ни одного, поэтому продолжила стоять. Металлическая кружка в моих руках наливалась теплом. Потому что металлы достаточно теплопроводимы, ха-ха. Сама не понимаю, что несу. Главное, что я делаю это с закрытым ртом.

— Чем занят? — спросила я, пытаясь скрыть неловкость от того, что так и не заметила никакого стола.

— Отключаю отопление.

— Шутишь, что ли?

— Приказ Прапрапорщика. А ему его дал сама понимаешь кто.

Ужас. Кажется, я схожу с ума, и у меня начались слуховые галлюцинации. Отключает отопление? Чтобы все мы околели к чёртовой матери?!

— На обеде он сделает объявление. — Добавил Дима, продолжая что-то крутить.

— Эй, Дымчик, — прокричал Прапра с другого конца котельной, — через десять минут вали обедать!

Я вертела головой как могла, но так и не поняла, где он был. И слышал ли то, о чём мы говорили. И знает ли о моём существовании вообще.

Ясно, прогуляться здесь не удастся. Если Прапра на взводе, лучше не попадаться ему под руку, да и Дима уже выдал мне всё, что только мог. Не пришлось даже просить. Сейчас он намного разговорчивее, чем утром. Может, работа его отрезвила. Или он зашёл в котельную с той ноги.

— Зачем тебе личная кружка в столовой? — поинтересовалась я в надежде, что Дима расскажет что-нибудь ещё.

— Я слежу за тем, что пью. — Ему не пришлось объяснять, что он имеет ввиду. Всё о новогодней ночи. — Делать это намного проще, если самому наливать себе воду. Да и мне сложнее пить алкоголь, когда он налит в мамину кружку.

— У тебя есть мама? — удивилась я так, словно Дима был тем, кто валялся на грядке без подгузника, пока его не нашли в рядах с капустой. — Я не знала. — Продолжила я. Что я несу? Кажется, перегрелась.

— Была, как и у всех. — Дима усмехнулся, но отвёл взгляд от работы. Выглядеть беззаботным не получалось, а он и не пытался. — До какого-то момента. Даже не помню, до какого.

— Прости, я идиотка. — У меня получилось сказать правду. Хоть какие-то правильные слова за весь день. — Знаю, мало у кого остались живые родственники. И мне жаль, что это так. У меня самой никого нет.

«Кроме дяди Славы», — я не решилась произнести это в слух. Движняк никакой мне не дядя. Мне лишь хочется считать, что всё иначе, потому что я надеюсь на то, что однажды появится кто-то такой же, как Рири, кто сможет принять меня со всеми неприятностями. С моими жалкими попытками прорваться в Собрание и получить признание.

— А я думал, что Слава тебе родной. — Дима пожал плечами, будто это было само собой разумеющимся. Мне захотелось поймать его слова, пока они не растворились в тёплом воздухе, как сахар в воде. Но я не успела, поэтому он добавил: — Думаю, это здорово. Я бы тоже так хотел.

— Сродниться с Движняком?

— Нет. Найти того, кто был бы со мной так же, как Движняк с тобой. — Отвернувшись от работы, Дима посмотрел на меня. Вернее, на кружку в моих руках. — Это важно. Найти того, кто не проходил бы мимо, а останавливался, чтобы сказать: «эй, привет, я тебя вижу и знаю, что ты жив». Не знаю. Тяжело объяснить.

— Кто живёт в твоём подъезде? — спросила я так, словно моя история могла повториться и у него. — Игоревич и...

— Там точно нет тех, о чьём присутствии я бы хотел знать. — Перебил меня Дима. Ясно, значит, я начала не с того. Но Помпа отчётливо дала мне понять, что интересуется им.

— Что насчёт Помпы?

— А что с ней?

— Вы могли бы сблизиться. Это, конечно, будет не то же самое, что у меня с Движняком, но она точно не против напоминать тебе, что ты жив. — Язык пересох. Я не привыкла к таким разговорам с кем-то, кроме Рири. Странное чувство, точно тепловой удар.

— Приму к сведению. — Лаконично ответил он и замолчал.

Дима ненадолго притих. Возможно, обдумывал мои слова. Или посчитал, что я чокнутая и несу бред. Мне стоило подумать трижды прежде, чем говорить с ним о маме. И я всё ещё держу его кружку. Дима снова посмотрел на неё прежде, чем сказать:

— Ты приятная, когда не притворяешься, будто тебе есть дело только до работы.

— Но это на самом деле так. — Выдумала я идиотский ответ.

— Ты не всегда говоришь то, что думаешь.

— Я и думаю-то не всегда. — Выпалила я, и мне захотелось врезать себе по лбу.