О чудотворном слове, о каббалистическом искусстве

Ибо, оставив в стороне небожителей, — сколь многочисленны и сколь велики те, что достаточно многочисленны по бесконечным помыслам, или идеям, первого ума, коих, как передают, ещё древний Орфей ввёл поименно триста пятьдесят богов, — мы рассмотрим лишь земные и ближайшие к нам божества, коих равной древности благороднейший писатель Гесиод в книге «Труды и дни» насчитал тринадцать тысяч. Каждому из них приносить жертвы — выше человека и превосходит наши силы. Но вот уже восходит солнце; начинай всё изящнейше, Капнион. Тогда он: Если бы, — говорит, — природа произвела меня в речи несколько обильнее и не столь угрюмым, поистине, сколь великая, как я про себя рассуждаю, надлежала бы тебе немалая благодарность, Сидоний, ибо ты явил такую чащу чудес, откуда нам достойных дерев обильно хватило бы, чтобы пространно и великолепно возвести и украсить строение столь божественного труда. И будь я одним из школы Хрисиппа, весьма радовался бы этим богатствам изящнейшего твоего красноречия, тобою нам предложенным, из коих могла бы стать обильнее моя речь. Но ни к тому я не рождён и не наставлен изяществом, ни дело, о коем идёт речь, того не требует; более того — отвергает, ибо оно божественно и священно, — отвергает изобилие речи и разукрашенные пышными словами суждения, особенно в учении, единому Богу посвящённом, где всякого пятна должно избегать. Но всё же в священных писаниях нас увещают, что во многословии не избежать греха; не иначе и более изящная словесность велит, по слову Флакка (Горация): «Что ни предпишешь — будь краток». Ибо я и намеренно, и по необходимости намерен всё изложить как можно короче. Право, не завязалась бы у меня с вами высшая близость, я по обычаю пифагорейцев сперва каждого из вас насквозь бы рассмотрел, испытал бы природу, дух, рвение, склонность и возраст каждого; а от языка и слуха потребовал бы терпения и молчания. Ибо не всем, как говорит Назианзин (Григорий Богослов), и не всегда, и не обо всём дозволено философствовать о Боге, но есть кому, и когда, и в какой мере. Вас же в этом деле делают подготовленными и достойными сотоварищами вчерашние таблицы, которые вы храните дома. И ничего сверх того от вас не требую, кроме того, чего Теренциев Симон искал в Сосии, — верности и молчаливости. Ибо вы обрели многие годы сверх двадцати пяти, ранее какового предела никому из евреев — что здесь Барухия по правде подтвердит — не дозволено касаться писаний о божественных тайнах; и да будет меж нами тот же, небесхвальный, обычай. Далее, не непосвящённой толпе, но одним лишь священникам должно открывать сие наше священнейшее служение, о чём о высочайших святынях и Платон Дионисия Сиракузского, и Дионисий Ареопагит Феофила тщательно и прилежно увещали. А священники, без всякого спора, — это мы. Пусть даже не возложена на нас рука предстоятелей, — лишь бы вместе с почитанием веры мы держались божественной мудрости. Ибо истинно изречение Лактанция Фирмиана в тех книгах, что писал он к императору Константину: что те суть священники истинной мудрости, кто и священники Бога. Итак, чтобы не сочли нас непосвящёнными, — тому препятствуют и рассуждение об истинной философии, и благоговение перед единым Богом. Одно лишь смирение делает нас достойными слушателями столь великого предмета, надежда — внимательными, вера — послушными. Но превосходнее всего — пламенная любовь, которая сохраняет нас в действии и дарует по молитвам исполнение. Итак, поскольку всё искусство чудес, если что-либо и может так истинно называться, как учёно и умело изложил здесь наш Сидоний, делится на три части, каждая из которых...

О ЧУДОТВОРНОМ СЛОВЕ

...сама по себе есть особая и собственная способность, — а именно в Физике, Астрологии, Магии, которая заключает в себе как Гоэтию, так и теургию, — и все они так связаны меж собою, так сродны и родственны, что кто обещает астрологию без физики — ничего не совершит, а кто дерзает преуспеть в магии без астрологии и физики — далеко отступает от истинного пути. Вы же сами всё это отвергаете из-за суетных исходов и после несметных и трудоёмких занятий — обманутых надежд, и вновь просите меня, чтобы я вступил с вами на четвёртый путь, который можем назвать собеседованием с самим собою (soliloquia), где всякое начинание удаётся ко благу и по молитвам просящих. Сделаю, насколько дозволено и насколько будет в моих силах, — в чём вы прилежнейше просите, ни в чём не откажу. Но прежде всего знайте вот что, издавна утверждённое и пифагорейцами, и самим Платоном: что постижение божественных вещей не может быть нами достигнуто никаким искусством, но истинное открывается свыше, — что и Плотин признал, и Прокл, восприняв, подтвердил, и о чём свидетельствуют не только ваши, но и наши богословы. Подобает нам сперва очищенными предстать и вверить себя боготворящему свету, и тогда, когда дождь той пренебесной воды снизойдёт на главы наши, — заградив чувства, спокойным умом ожидать, восхваляя порою и поклоняясь тому морю благости, из которого притекает к нам борениями не только чудотворное имя и священные слова, но и всё чудесное, и божественнейшие изливаются потоки. Итак, вначале, когда мы простираемся ниц на землю, надлежит произнести сей гимн на ионийский напев и с должным ударением, дабы возбудить дух к священному.

Всех вещей родитель и зиждитель. Царь горних, свет народов, надежда людей. Трепет теней мрачного Флегетона. Любовь невероятная небожителей. Ужас неодолимый обитателей тартара. Славное благочестие земнородных. Адонай Адонену Элохену (אֲדֹנָי אֲדֹנֵנוּ אֱלֹהֵינוּ — «Господь, Господь наш, Бог наш»). Басилевс пантократор протогенетлос (греч. βασιλεύς παντοκράτωρ πρωτογένεθλος — «Царь Вседержитель Первородный»). Бог единый, Бог тот же самый, Бог благой. Грядущий свыше, снизойди на нас.

Когда сей гимн был по обычаю произнесён, Капнион вновь начал: Всякое человеческое чудо, коего постигается истинная, а не воображаемая сущность, — большое ли, среднее ли, малое ли, — если соблюдён предписанный порядок священнодействий, должно всегда возводиться к Богу, коего славное имя да будет благословенно во веки веков. Ибо Он один есть Тот, Кто — или Сам Собою, или через посланного не без Себя, или через поставленного от Себя — творит такое, чему мы дивимся и чему не можем познать соразмерной причины, — ни того, что совершается, ни того, что совершается сим образом. Заповедь сия извлечена из оружейницы священных писаний. Ибо так гласит божественный гимн: «Благословен Господь Бог Израилев, творящий чудеса един» (Пс. 71:18). Если един — стало быть, не люди; един — стало быть, не демоны; един — стало быть, не ангелы. Итак, один Бог — Сам Собою или через творения. Ибо доподлинно известно, что всякий, кто нечто делает сам, тот делает и через других под своим именем. И Аристофан тотчас говорит: царственный Юпитер — через кого-либо из богов, — не потому, что вместо высшего Бога правят боги-простолюдины. Ибо иначе отсутствовал бы Бог, чьё место они заполняли бы. Дозволит нам сие сказать философ — тот Вергилиев Овчар, что пел среди стад: «Всё полно Юпитера», — а вернее, что во имя Бога правят ангелы, ведут службы и исполняют вверенное им служение, коим подобает исполнять повеления, в коих Бог обитает, в коих несётся, и над коими шествует. Не иначе как и мы, смертные, — как говорит мой Павел — соработники Богу, коего, по свидетельству Арата в «Явлениях», мы и род равно с ангелами, в коих и через коих Он действует, что хочет. Итак, не мы творим чудеса, но Бог всеблагой всевышний, коему исповедайтесь, творящему великие чудеса единому, ибо вовек милость Его. Вот тут имеете вы, Кто есть делатель: ибо Бог богов. Имеете, какова причина действия: ибо вовек милость Его, и благочестие, и благодеяние, и благодать, — а не право, не суровость, не долг, не какое-либо, наконец, обязательство. Имеете, какова цель чудесных действий: ибо исповедание, и великолепие, и слава, и честь, и почитание, коего достоин Бог богов и Господь господствующих, коему исповедайтесь, ибо благ. Посему да устыдятся иные, — и притом почитающие себя наилучше заслужившими перед философией, — которые, наряду со многим прочим, немало шествуя стезёю безумия и умопомрачения, в особенности вот что усиленно тщатся: убедить нас...

II

...будто есть верное искусство, по правилу коего некоею необходимостью связуются воли богов — то теснотою слов, то узами начертаний, — тогда как без повеления они ничего не делают, а Тот, Кто повелел, привык не быть управляемым, но управлять, ибо Он высочайший и потому нисколько не подчинён низшим вымыслам. Далее, наваждений (praestigia) учение быть может, чудес же — никакого, кроме пламенного единения с божеством, коим не мы сами через Бога, но Бог через нас, угождая молитвам друзей Своих, нечто совершает, чему прочие дивятся. Итак, не безнаказанно Моисей в пустыне Син и брат его родной внушали народу, будто сами могут из твердейшей скалы извести воду; и не Виновнику приписали сие, но настолько сами себе присвоили, насколько возрастала слава имени их в народе. Божества же неразумно, — так что, остерегаясь, дабы не умалилось их достоинство перед подчинёнными, они допустили, чтобы оскорблено было величие Божие. За что и не дано было им войти в землю, кипящую молоком и мёдом, — дабы научились младшие, что действие чудес должно возводить к единому высшему величайшему Богу, творящему великие чудеса единому. Не нам, право, не нам, но имени Божию должно воздать сию славу. Итак, — говорит Сидоний, — ни мы чудес не творим, ни не может быть никакого искусства, коим научились бы мы их творить. А потому напрасно мы едва наконец дождались, что ты нам скажешь о чудотворном слове (verbum mirificum). Напрасно провёл я эту почти бессонную ночь в жажде узнать о том деле, у которого, как ты возглашаешь, нет никакого искусства и коего мы и сами не способны вместить, будь оно даже. Но, клянусь Поллуксом, вот что покажется мне, Капнион, дивным из дивнейшего: что ты ныне отрицаешь то, что прежде столь превосходно утверждал. Ты сказал, если верно помню, что мы сами суть творцы чудесных дел. Ныне же иное повествуешь: что ни боги, ни мы сами, а один лишь Бог. Клянусь богом, воистину в тебе такое непостоянство: то говоришь, то отрицаешь, — хотя против тебя мы можем ожесточённейше воевать и в битве побеждать делами, свершёнными во времена предков наших. Ибо, оставляя в стороне поэтическое о колдунье: «Что заклятьями сулит разрешить умы, остановить воды в реках и обратить светила вспять»; или из тысячи Лукановых магических: «Что песнью фессалиек в жёсткие сердца, однако, влилась не в меру усиленная любовь»; или о Пирифое, о котором первом говорят, будто он свёл с неба луну; или о Гомеровом превращении Цирцеи, или о Мароновом (Вергилиевом) о коварстве Протея. Предпочитаю состязаться с тобою историями, кои, хотя весьма бесчисленны, всё же, чтобы иные помянуть, ты не смеешь отрицать: что Тарквиний Древний по слову авгура Аттия Навия, как у Ливия, рассёк бритвою точильный камень; что Пифагор в одно мгновение был и в Фуриях, и в Метапонте; что Аполлоний из Смирны вдруг был перенесён в Эфес единым сказанным словом, — тот, о ком говорят, что и в Риме он тайно произнесёнными словами воскресил девицу, умиравшую в день свадьбы, — чему свидетелем оный знаменитый писатель Филострат.

По сему примеру и в той надежде мы уверились, что и ты нас наставишь равной учёностью, дабы, оставив тревоги магов, наблюдения астрологов, изыскания физиков, мы могли одними лишь устами нашими совершать внезапные дела, достойные удивления и молвы, кои доказали бы, что в нас — истинная философия. Ибо что пользы ежедневно узнавать многое чудесное, но никогда ничего не творить? О нас в народе мнение великое — о философии и о знании всех вещей. Ибо так её и описывают: что это, а именно, ведение вещей божественных и человеческих. Но молю вас, друзья наилучшие, какое дадим мы народу славное и блистательное удовлетворение в наших занятиях, покуда таковых дел недостаёт? Мало того, что мы знаем буквы, кои и презреннейшие изучили. Ничуть не возвышает быть красноречивым, что природа даровала и бабёнкам. Ничуть и то, что мы беремся столь многие и столь запутанные вопросы схоластиков то запутывать, то распутывать. А потому толпа почитает нас скорее глупцами и безумцами, нежели мудрецами, — до того, что имя философии в наш век обратилось едва ли не в поношение. Жить благочестиво приглашают и языческие святыни...

...и нравы понуждают: посему весьма малым будет то, чем мы отличаемся от неучёной толпы, если не присоединим к нашему удивительному ремеслу и чудотворных дел. Тем-то и подвигнутый оный глава гимнософистов Феспион, — когда философ Тианский (Аполлоний), молвою об египетской школе привлечённый, из дальних краёв прибыл разведать их учение, — среди учеников мудрости, с коими он в саду ради беседы уселся, указал на вяз, что был третьим по порядку деревом от них, и сказал: «О древо, обратись к мудрому Аполлонию, дабы он признал, что не невозможно и нам обладать мудростью». И вот, по велению, заговорило с ним древо членораздельным и женским голосом. Ибо они не мнили себя признанными философами, если не являли чуда, превосходящего всякое чувство человеческого суждения. А поскольку ты это приписываешь одному Богу, людям же отказываешь, — не ведаю, каким образом ты стараешься умалить своих, которые, однако, воспеты величайшею хвалою за творимые чудеса. Умолчу об апостолах, чья мощь, как говорят, была необъятна во всех делах круга земного. А что о дочери того Филиппа, что наставил казначея Кандакии, — одной из четырёх, Гермионе, которая, будучи на глазах у Траяна нещадно избита розгами, не могла быть повреждена, а по смерти сего императора, вновь по повелению Адриана повешенная, пела гимны? Затем, положенная в котёл, где разведён был превеликий огонь, со свинцом и кипящею серою, воззрев на небо и начертав знамение, она сделала так — говорю скорее, чем сие случилось, — что и огонь угас, и свинец оплавился, при всех присутствующих: «О царь, — сказала она, — свидетельствуюсь Богом небесным, что я ощущаю жара не более, чем ты сам ощущаешь». Ибо всем показалось, что она пребывает как бы в росе и среди самих цветов. А когда котёл вновь разожгли, она осталась невредима, ничуть не иначе, чем прежде. Мог бы я привести летописи и деяния многих и о некоем Астре, по имени Пётр, сплести пространную повесть. Но я решил себя умерить, дабы не показалось, что я учу вас, учёнейших мужей, как говорят, — свинья Минерву; всё же об этом человеке хотя бы то припомню, что, как пишут, он посуху перешёл Галис Алаутенский. Тогда, — если ты понимаешь Капниона, Сидоний, — сказал Барухия, — как ты и должен внимательным и прилежным умом, — поистине многое ты нам по делу сказал впустую, если не ошибаюсь. Ибо он обоим нам верно предложил то, что ты превратно принял. Припомни, что вчера он сразу же вывел, после неоценимого соединения, содружества, единения высочайшего божества с человеческою немощью: что мы можем в подтверждение такого рода божественного собеседования единым словом творить дивные чудеса. Я же сие рассужу так, как обыкновенно приписывают в народе действия тем вещам, из коих, как мы ежедневно видим грубым взором очей, они истекают. Каково у Горация в «Одах» стоит вот это: «И влекут машины сухие кили». Ибо если ты вникнешь в силу речи, а не приметишь скорее обычай выражаться, то не найдёшь никакой машины, которая бы влекла корабли, но мы сами хитроумно строим себе некие орудия, коими столь великую громаду легко спускаем в пролив. Оттого вернее было бы, что мы машинами влечём кили. Но более сообразуется с общим обычаем речи, чтобы мы вместе с поэтом сказали: «Влечёт машина сухие кили». Так и принуждены будем обвинить Гомера, равно с ним, что он о Ферекле такое пишет, — и что тот был во всём искуснейший мастер, и что он для Александра построил корабли, зачинщики всех бедствий, кои были пагубою и всем троянцам, и самому Парису. Что мы обвиним корабли Ферекла, кои без кормчего повредить не могли? Итак, урон нанёс Александр, а не корабли. Тут ты укори, Сидоний премудрейший, и величайшего из поэтов, что он сказал, будто корабли, на коих Елена была увезена в Трою, были фригийцам во вред, — а не скорее сына Приамова, что он, прелюбодей, совершил похищение, или самого Илиона, что принял Елену. Но обычай, как во многом ином, так и в этом деле должен преобладать и среди нас, которые о божественном всё же говорим человеческою речью, — так что мы говорим, что исполненные духа Божия люди творят чудеса, хотя их-то преимущественно сам Бог творит через человека. Я же поверил бы, что ты не столь глупого вкуса, чтобы не разумел ты сего гораздо лучше меня; и всё же ты сетуешь, будто хотел бы пенять на медлительность Капниона, который держит нас в столь великом влечении к чудотворному имени напряжёнными, — то ли чтобы ещё жаждущими нас промедлением...

II

...извёл, чего, что до меня касается, статься не может. Ибо нет ничего нигде, чего бы я больше искал, — или чтобы этим промедлением он полагал вырвать шею из недоуздка и так ускользнуть от обещанного. Я думаю, тем менее следует сего испытывать, что он столь ценит честность, что почёл бы для себя стыдным до невероятной совестливости, если бы вёл дело неверностью. Но есть род людей, что охотно зарывают таланты и утаивают знания, и предпочитают казаться ленивее, лишь бы не учить, нежели, уча, порождать соперников. Не знаю, притворяется ли он, будто из их числа. Я же, право, в общении учёности желал бы, чтобы каждый был мне подобен и столь же щедр в изложении того, что носим в душе и что накопили мы учёностью. Ибо если кто, обольщённый, быть может, любовью к себе, мнит, что я знаю, — я тотчас ищу слушателя, коего и молю, и порою едва наконец упрашиваю, чтобы он у меня научился; так более всего услаждаюсь я общением и щедростью в занятиях. Итак, испытаем на Барухии, Сидоний, — ответил Капнион, — правду ли он говорит или замыслил про себя сплести эту речь, чтобы легче загнать меня в тупик. И скажи о словах, кои твои соплеменники держат в тайне и почти под спудом, как ты говорил, схоронили. Ведь ты выхвалялся, что многажды их перечитывал. Я же серьёзно, ревнителям, соглашаюсь с вами, что евреи немало сообщили нашему искусству, коему и подражаем мы часто вернее, нежели прочим народам, — ибо об их вере известно, что отеческая память во многом хранила божественное и что они по обряду чтили Бога. И сделаю не по принуждению, — сказал Барухия, — дабы не показалось, будто я и славы ищу, уклоняясь, — ибо потерплю, чтобы столь великие мужи меня просили, — и одно говорю, а другое делаю. Немногое ведь я усвоил о священных именах от школы евреев, а потому немногими словами и изложу. Но заприте задвижку, дабы кто из слуг не подслушал и святыни не стали посмешищем для непосвящённых, и жемчуг гнусно не был попираем свиньями (ср. Мф. 7:6). Нарочно же попытаюсь говорить темнее, — лишь бы вы сами по доброте дарования уразумели, чего я хочу. Соучастие божества с человеческим умом делает так, что Бог пользуется человеком как орудием, — не иначе, чем учат перипатетики о деятельности чувствующей и растительной природы. Ибо где бы ни была растительная сила в чувствующем, там растительное будет вместо орудия, а чувствующее — как главный двигатель, который, начав действовать, движет не к низшему себя, но через средства, обоим соразмерные, насколько сие возможно, производит подобное себе и то же самое. Ибо сила питающая и кормящая в животных посредством теплоты, — которая, однако, есть вестница некоего сокровенного и переваривающего свойства, — переваривает и претворяет сырую пищу. Ибо где теплота, там она не столько преображает. Ибо иначе быстрее переваришь пищу на очаге, чем в желудке, — противоположность чему мы ясно видим. Но как бы некий знак и природный образ, пригодный к перевариванию, та теплота вмешивается словно некий посредник (проксенет). Оттого пища не пребывает, но переходит в иную сущность, — которую питающая сила претворяет не в траву или растение, ибо так сделалась бы она подобнее растительному; напротив, нарочно обращает её в плоть, наипригоднейшую к осязанию, дабы через осязание в ней мог обитать сам чувствующий двигатель. Итак, всепревосходнейший во всём Бог, Который по образцу Своему, по свидетельству Меркурия (Гермеса) Трижды Величайшего, создал два образа — мир и человека — восхотел обращать по кругу земному, как сказано в Притчах, и наслаждаться радостями в сынах человеческих. В мире Он играет чудотворными действиями не звёздною или стихийною лишь силою, но иногда и сокровенным свойством. Как медики доказывают о Коралле или о привешивании иных вещей, — не потому что оно горячо или холодно, то или иное, но потому что таково, — как мы сказали о питании в животном: не главной теплотою, но через нечто таковое совершается претворение и переваривание. И как теплота природная в переваривании пищи есть словно тень, замещающая сокровенное свойство, так и в действиях, возникающих из тайного расположения вещей, — что одно единичное отличается от другого, — причиною тому не сама природа, как в народе мнят, но нечто более тёмное, что предшествует природе, — образ и первообраз чего в общей речи носит самое имя природы. Вот вам уже и о мире. Рассмотрим равно и о человеке, которого греки зовут и Микрокосмом, беседою с коим сам Бог услаждается более, чем миром, и которого, сообразно человеческому вмещению, тщится преобразить в Себя, дабы чувствующее питать...

...чувствующее питание и пропитание. И делает Он сие в отношении к нам — теплотою любви, которую мы восприняли, а в отношении к Себе — сокровенным свойством, коего мы не ведаем, назовёшь ли ты его союзом, или неизреченным влечением, или ещё каким-либо образом.

Но хотя Бог мог бы всё сие совершать без всяких посредствующих причин, как единый всемогущий, соблюдая лишь немногие пределы действия, — всё же восхотел Он, чтобы многие соучаствовали в благости Его. Их-то одни привыкли называть вторичными причинами, другие — силами, иные — богами, или ангелами, или добрыми даймонами; а именно: всё то из них, что вступает как посредство, имеет к Двигателю сродственную соразмерность и вместе с тем к движимой вещи — не безмерное расстояние. Итак, Господь вечности, радуясь содружеству с нами, святой ум человека держит среди услад Своих, как близкий природе и происхождению Своему. И когда зрит его послушным в прилежном служении и непрестанном благочестии, всегда, словно преизобильная питающая сила, тщится — насколько дозволяет человеческая немощь — единою теплотою любви, а поистине и сокровенным свойством, переваривая в Себя Самого, преобразить его, дабы и человек перешёл в Бога, и Бог обитал в человеке. Но подобно тому как то свойство, коим мы претворяемся в Бога и превосходим человеческую природу, есть для нас тайное и сокровенное, так по всей справедливости Бог дал ему и сокровенные, и тайные имена и вложил в них некие заветы, — при соблюдении коих, при должном их произнесении, Он сам тотчас, по нашей молитве, является. Далее, как в природном переваривании есть сила теплоты, которую мы познаём, и ещё сокровенная сила перевоплощения, которой не ведаем, — так в этом божественнейшем переходе в Бога есть некие слова, которые мы познаём, и некие, которых не ведаем. Обеим же частям подобает сия связь слов. Ибо Бог — Дух, слово — дыхание, человек — дышащий. Бог именуется Логосом. Слова именуются тем же именем; человеческий разум подобным речением выражает то, что зачинает умом нашим и словом рождает. А потому, как Он избрал неощутимое седалище ума, так избрал и ощутимое обиталище слов, — не всякие, не случайно выпадающие, но те, что нам изначально установило божество, а не измыслило человеческое изобретение. Ибо ведает Бог помышления человеческие, что они суетны (ср. Пс. 93:11). Помышление, говорит, Божие — спасительно и здравотворно, пребывающе, непобедимо и верно: как мыслит, так и будет; как умом располагает, так и совершится. Господь вселенной определил, и кто сможет отменить? Итак, не всеми словами обладает божество, — если вы внимательно слушали меня, — но теми, которые высший Бог мира и людей, или прозорливые ангелы по повелению и промыслу Божию известным образом сложили, — звучащие гармонией вечности, крепкие божеством, дышащие сплетением благодетельного домостроительства, — как бы ощутимые памятники неощутимого обожения. Опираясь на неподвижную твёрдость букв и вечную прочность гласных членений, они вместе допускают и непоколебимую чередуемость напева, и лёгкость произношения — не искомую и не вымышленную, но природную, простую и досточтимую. Через сих-то вестников Бог заключает союз с человеком, — не со всяким, но с тем, кто просияет святостью, благочестием, благоговением, а более всего — упованием веры. Итак, если некий определённый образ речи должен примирять человеческую смертность с силою Божией, подобает, чтобы те священнейшие — назовёшь ли ты их именами или, если предпочитаешь, словами — были первичны, правильны и древни, — те, что вы порою зовёте варварскими из-за невозделанной, то есть простой древности. Ибо древнее приближается к веку, поскольку близко вечности, а вечность близка Богу, Который царствует превыше вечности. Оттого древними богословами Он именуется Ветхим днями, ибо предстоит царству всех веков. Потому варварское более сродно божеству. Оттого не без основания Зороастр, первый богослов язычников, воспрещает изменять варварские слова. Варварскими же зовутся еврейские или ближайше от них произведённые. Ибо цветистость речи и прелесть изящества после разделения евреев и языков были измышлены людьми скорее любопытными, нежели чистосердечными. А речь простая, чистая, неповреждённая, святая, краткая и постоянная — есть речь евреев, коею Бог с человеком и люди с ангелами говорили, как перед...