О чудотворном слове, о каббалистическом искусстве

приписать. Ибо, взяв за руку девицу, лежащую во гробе, Он двумя словами сказал: «Thabita Kumi», из коих первое относится к жизни, то есть «Воззри» (Respice), а второе — к восстановлению здравия, то есть «Встань» (Surge). Затем некий не довольно тщательный переписчик то, что нашёл на полях повествования, дерзнул примешать к связи речи, так что ныне почти во всех книгах читается так: «Thabita Kumi, что значит в переводе: девица, тебе говорю, встань». Ибо не должно верить, будто евангелист перевёл то, чего по истине нет. Итак, «девица, тебе говорю» — всё это сюда вовсе не относится. И весьма дивлюсь я, что некоторые из тех, кто у вас немалой славою и именем во всяком роде наук и учёности пользуется, кого вы и высоко цените, в этом месте говорят, будто «Thabita» есть имя девицы, — как если бы должно было почитать за такового Христа, которого я, сколь ни был иудеем, всегда ставил выше и Аполлония Тианского, и всех философов. Ныне же, тобою наставленный, утверждаю, что Он превосходнее ангелов и всех богов, не только людей, и верую, что Он есть и был Богом. И потому будто бы должно полагать, что Он сперва пожелал разведать имя, коим заклясть таинственную песнь, — как и об Аполлонии согласны все чародеи, который, когда избежал уже рук Тигеллина, или вернее Нерона, коснулся на дороге девицы, поднесённой во время брака и почитавшейся умершей, и вначале тщательно выведал имя девицы; получив же его, будто бы тайно нечто произнёс, отчего девица ожила. И у римлян был некий обычай, что, какой бы город ни осаждали, они тщательно выведывали имя того города. Зная же его, они имели обыкновение некоею песнью вызывать всех богов-покровителей того города и наконец одолевать. Оттого и сделалось, что никто не смел выдать собственного имени города Рима, дабы им не потерпеть от врагов своих подобного. Отсюда мы узнаём, что собственные имена вещей немало способствуют заклинаниям, — что да будет чуждо Тому, Кто всякое почитание демонов до основания упразднил, дабы даже в сём деле не пожелать выведывать имя девицы, которую прежде никогда не видел. Но слова «Thabita Kumi» наши так толкуют: «Воззри, Встань». Воззри — как на живую; Встань — дабы здоровой узрели тебя очи всех, — тебя, которую, повелением моим, да исповедуют освобождённой не только от смерти, но и от всякой немощи. Но напрасно я вам предсказываю то, что вы и сами у наших часто читали, испытуя Писания, — как во псалме тринадцатом, коего начало «Доколе, Господи», в стихе: «Воззри, услышь меня, Господи, Боже мой». И в двадцать первом, что начинается «Боже, Боже мой», в стихе: «Исчислю все кости мои; они же смотрят и делают из меня зрелище». И во псалме тридцать втором: «Радуйтесь, праведные», в стихе: «С небес призрел Господь». И во псалме следующем, в стихе: «Взгляните на Него и просветитесь», где перевод ваш читает: «Приступите к Нему и просветитесь». И в славословиях, которые вы в первый час ежедневно поёте, в букве Гимель: «Открой очи мои, и уразумею»; где вернее должно поставить: «Воззри на чудеса закона Твоего». Ибо это то же самое слово «Habita», о котором нам ныне надлежало рассуждать, поскольку оно во втором лице образует «Thabita» или «Thabiti», то есть «да воззришь» или «воззри». Ибо, как латиняне часто имеют обыкновение употреблять будущее время изъявительного вместо повелительного, — как «попеременно будете петь, любят чередование Камены» вместо «пойте», — так и у евреев то же самое встречается весьма нередко, как здесь «воззришь» вместо «воззри». А «Kumi» само по себе есть повелительное, женского рода, как во второй главе Песни Песней: «Вот, возлюбленный мой говорит мне: встань, поспеши, возлюбленная моя», где ставится «Kumi», то есть «встань». Подобное вы найдёте во многих местах Священного Писания испорченным менее учёными, ибо в наш век богословы более имеют обыкновение примечать диалектические софизмы Аристотеля, нежели слова божественного вдохновения и Святого Духа. Оттого из рвения к человеческому измышлению самое небесное предание в небрежении, и говорливость людей угашает слово Божие. Ибо подобное же заблуждение переписчиков обнаруживается в Деяниях апостольских, которое у вас сделалось общим и учёным, и даже наставникам, — в воскрешении Дорки из общины святых в Иоппии, каковая есть топархия Иудеи, как говорит Плиний, ближайшая к Лидде. Ибо там имя той женщины пишут неверно,

[Рейхлин, «О Слове» / «О каббале»]

как я часто находил как в греческих, так и в латинских рукописях неучёно написанным. По каковому примеру я поверил бы, что они погрешили и в вышеприведённом Евангелии. Но собственное имя святой ученицы было «Tabia» (Тавия), без всякого придыхания и без «t» в последнем слоге, что показывает толкование его — «Dorcas» (Дорка), и есть это ассирийское имя «Tabia», которое значит «серна», как читаем мы в халдейской книге, называемой «Illen Pithgamai». Кроме того, приходит мне ныне на ум и другое Его слово, которое у Марка написано как реченное Христом. Ибо приводят к Нему глухого и косноязычного и просят, чтобы Он возложил на него руку. И, отведя его в сторону от народа, вложил персты Свои в уши его, и, плюнув, коснулся языка его, и, воззрев на небо, вздохнул и сказал: «Hiphatha», что значит «отверзись»; каковое слово должно писаться в начале через «h», а в конце — через более сильное придыхание. Ибо это повелительное страдательное деятельного глагола «Patha», что значит «отверз», а в будущем «Ephtha», то есть «отверзу», — как во псалме семьдесят седьмом, в стихе: «Отверзу в притчах уста мои». И в пятидесятом, в стихе: «Господи, отверзешь уста мои», — и так о прочих. Ибо вы не столько греческую, сколько еврейскую словесность знаете и учёны, — от страдательного «Niphtha», что значит «отверзается», образовать повелительное единственного числа мужского рода «Hiphatha», то есть «отверзись» или «да будешь отверзт ты», — как прогремело могущественное слово Христово. Придём же к преславнейшей Его смерти, — и, повешенный на древе, уже умирая, Он изрёк то, что во псалме по-еврейски двадцать первом, у вас же двадцатом полагается: «Eli, Eli, lama azabthani» (Или, Или, лама азавфани — Боже Мой, Боже Мой, для чего Ты Меня оставил?). Ибо так, как оно есть, приводит Матфей, — почему «Sabathani» даже говорится испорченно, по недостатку первого слога, который должен обозначаться через «a». Марк же немного менее исправно в этом месте соблюдают ваши, ибо ставит «Eloi», или по другим «Elohi» менее подобающе. Ибо «Elohe» — это «Бог», но «Elohiah» у евреев не читается. Могло бы, впрочем, через «Elohai» обозначаться «Боже мой», — но слова пророка не должно изменять, которые, думаю, умирающий Бог припоминал, и Псалтирь от начала страдания начал вплоть до того, как жизнь отошла. Наконец же, в последнем воздыхании гибели дошёл до псалма, который по семидесяти толковникам стоит по порядку тридцатым, — дабы и начало, и конец страдания одним числом завершились. Ибо, как говорят, священники иудейские обещали тридцать сребреников, прежде нежели был взят Христос, — так и Сам Он Отцу Богу не столько обещал, сколько уплатил тридцать псалмов, прежде нежели умер. Простите мне, если не подобает дурное сравнивать с добрым. И рассмотрите тем не менее и обдумайте в душах ваших, сколь подобающе всё осуждение своё и муку сими тридцатью псалмами исполнил сей блаженный муж (если позволительно назвать Его мужем), начало ведя от времени тревоги, претерпенной в саду за потоком, о чём весь пятьдесят третий псалом упоминает. Где по образу прорицания Он пишет: «Я же к Богу воззову, и Господь спасёт меня; вечером и утром и в полдень буду взывать и возвещать». Итак, Он во всё время страдания Своего беседовал с Богом и вечером, и утром, и в полдень, чаще втайне, — что через Давида предсказал прежде: «Молитва моя в недро моё возвратится». Иногда же нечто из тех же песнопений произнёс явно, что отчасти последователи Его, слыша вблизи, предали памяти, отчасти же, будучи, быть может, вдали, не слышали. Из услышанного же можем полагать, что было то, что Он говорил: «Eli, Eli, lama azabthani», и «В руки Твои предаю дух Мой», — коего надписание некоторые имеют «о исступлении», что весьма подобает умирающему, но у евреев не встречается. И не лишено то божественного таинства, что вслед за тем же и не прежде тридцатого псалма тотчас следует надписание «Maskil», то есть «разумение», ведение или наставление. Ибо после смерти Христовой, коего последняя молитва была сей тридцатый псалом, мы наконец начали разуметь и видеть, Кого пронзили и в Кого прободали, — почему Он и молился особым обетом, чтобы Отец простил распинающим, ибо не ведали, что творили. Но покуда я слова

еврейские тщусь изъяснить обстоятельно, — те, коими нерушимо пользовались евангелисты при писании, — не знаю каким образом впал я в сокровенные покровы вашей веры, так что вы уразумели, что я неким предваряющим размышлением, а не столь внезапно обратился к вашему исповеданию. Тогда СИДОНИЙ: «Мой Капнион, — молвил он, — сколь сведущ он в божественной словесности! Что же принесу я к нашей беседе? Но, если верно помню, немалый покой уготовал мне Барухия, дабы я не был принуждён много рассуждать о священных именах. Ибо учит он нас, что одни лишь еврейские причисляются к воистину священным; сие он тщится утвердить как древностью, так и общением с божеством и некоею тесною связью Бога с иудеями, и тем, что речь их надёжнее, — и, наконец, многими доводами. Если же это истинно, то я, который более прочих извёл век на греческом и латинском, возрадуюсь, что улучил время слушать столь важное». И КАПНИОН: «Воистину, — молвил он, — дивился бы я столь великому его познанию в Евангелиях, если бы он не признавал, что задолго прежде немалый труд на них положил, — что и дело показывает, и предмет являет. Но послушаем его, покуда светло: ибо день уже перешёл за полдень. Ну же снова, Барухия, то, что о сокровенном и, как ты говорил, под спудом сокрытых словах ты воспринял, — не уклоняйся изложить; оба мы и молим, и увещеваем, — нас, кого твоя речь (что бы ни говорил Сидоний) весьма услаждает, коей мы оба ученики». И на подстрекательство «велите» БАРУХИЯ молвит: «Должно повиноваться, — лишь бы вы не презрели простоты речи, ибо я никакими изяществами не наделён. И ныне, поскольку клонится к вечеру, я в ночи ещё, Капнион, буду теснить тебя, чтобы ты дал отчёт, отчего пишущие жизнь и учение Христа греческою речью удостаивают вставлять и еврейские слова его. Вы же, наконец, столь привыкли всякий обет, публичный ли, частный ли, заключать одним словом «Аминь», что и у Павла встречается». На это КАПНИОН: «Кратко, — молвит он, — разрешу, дабы ты не медлил. Однако не довольно безопасно в столь превосходном предмете пользоваться собственным вымыслом. Но приведу Оригена, светоч наших богословов, о котором сказано, что где он хорош, там никто не лучше. Ибо говорит он в книге против Цельса: в некоторых священных именах кроется дивная сила, и потому их не должно переводить с еврейского языка на иной, но должно сохранять в самих их начертаниях. Ты имеешь то, что давно желал выведать: а именно, что есть чудотворная сила божественных имён и молитв, ради которой и формы начертаний, и самые слова да пребывают неповреждёнными, — дабы не так, как при разрушении состава вола, в теле коего исчезают и дух, и вся равно сила. Кроме того, как отвечал Порфирию Ямвлих: если бы те имена были положены по человеческому уговору и соглашению, то не было бы разницы менять одни на другие. Но давно уже прежде мы уразумели, Барухия, и признаём за истину, что они восприняты от божества, а не разделены по-человечески. К чему прибавляет тот же славный пифагореец Ямвлих: ибо, говорит он, вовсе не тот же самый смысл сохраняют имена, переведённые на другой язык, но есть у народов некие свойства, которые другим народам голосом обозначены быть не могут. К сему прибавляется, что, если мы и можем свойства значений истолковать через другой язык, всё же не ту же самую сохраняют они, будучи переменены, силу. Сими писателями да будет тебе ответ; но берегись думать, будто я о всех словах мыслю одинаково с тобою, — а именно, будто они обладают тем величием, которое ты столь широко разглашаешь молвою. Ибо кто усомнится, что Бог всемогущий и, как говорят греки, всесодержащий может украсить слова силами? Так власть Божия явна, но ещё не воля, которая одна есть причина вещей. Ибо всё, что восхотел Бог, сотворил на небе и на земле. А потому, пока ты не покажешь, что Бог сего восхотел, и что то или иное слово такою-то и такою-то силою обладает, — ничего ты не сделаешь». — «А я, — молвит БАРУХИЯ, — не вас учить, но то, что некогда о сокровенном из оного собрания

воспринял, пересказать обещался; и если сей долг исправно исполню, будет мне, конечно, преизобильно, чему радоваться; и ни к какому иному столбу себя не привяжу. Поскольку вчерашним вечером единогласно было решено (что, не знаю, у вас как-то сомнительным было бы), что в божественных вещах должно веровать, что Бог может всё, — что душа наша по самой природе своей постигает, — коль скоро Бог превыше всего и от Него всё зависит, как сущее, так и не-сущее, как утверждают и превосходные богословы. Итак, высшее могущество, более того — превыше высшего, всякой власти превосходнейшее, как к существующему, так и к несуществующему, пребывает у Бога, и никакими пределами не ограничивается. Иначе оно не было бы высшим или превыше высшего. И если Сам Он явит его пребывающим в слове или в вещи — не важно, лишь бы Он там пожелал, чтобы сила Его обитала. Сие же определение Божие и волю Его мы явственно познаём либо из опыта дел, либо из речения божественного вдохновения; к каковому месту необходимо приладить и Священное Писание, и учения созерцательных мужей (устами коих глаголет божество), и героические истории блаженных. Ибо кто познал ум Господа вечности? Никто, кроме собственного духа, который внутри Него, и, наконец, того, кому Он Себя открывает, — как в человеке помышлений его не познало ничто из тварей, ниже его самого, кроме одного духа его, который в нём, — или какой-либо друг, коему дух через человека, либо человек через дух свой возвестил или знаками показал. Что так глаголал Бог с Авраамом, Моисеем и Иисусом Навином и силы божественных слов им показал и дивными действиями подтвердил, — то и учёные, и сами испытавшие удостоверили, наши предки, и нам, отпрыскам рода своего, письменами предали на память, — что и мы, с благодарной душою приемля, ежедневно, если хотим, испытываем и ощущаем. Но чтобы приступить к делу, тем, кто желает услышать о чудотворном, да придёт на ум то, что выше нами обильно обсуждено: что один лишь первый и величайший Бог знамения, чудеса, дивные явления преимущественно творит, — какие только истинны и не суть наваждения, — либо когда ангелов Своих иногда удостаивает божественной чести и повелевает им совершать чудесные дела, однако во имя Своё, дабы не отдать чужим чести Своей и славы Своей иному, и дабы не отвратился человек к почитанию твари, оставив Творца. А потому имя Своё Он влагает в ангелов, дабы, — чего Он всегда жесточайше гнушается, — не был через нас допущен культ образов, который по-гречески называем идолопоклонством. Оттого к народу Своему говорит: «Вот, Я посылаю ангела Моего, дабы он шёл пред тобою и хранил на пути и ввёл в место, которое Я приготовил. Блюди его и слушай гласа его, и не почитай его достойным пренебрежения, ибо он не отпустит, когда согрешишь; ибо имя Моё в нём». Итак, поскольку от Бога во-первых, а во-вторых от ангелов, по обету нашему, совершаются чудесные дела, весьма подобающим показалось мне сперва о божественном имени, которое, как признаётся, к самому Богу относится, — сколько памяти достанет, — рассуждать; затем же и о том, что и ангелов иногда касается, по скудости человеческой немощи нашей должно будет сказать. В сём деле сохраним порядок, дабы прежде вам перечислить те имена Божии, коих значение издавна явно; после же коих попытаемся о тех, коих значение ещё не явное или немногим открытое мы восприняли. Итак, тайными именами дерзнули писать многие из нас на памяти отцов, и из ваших также некоторые доныне читаются, — а потому в рассуждении легче будет моё дело, если о тех я вкратце изъясню, которые вы пространно у различных писателей описанными видели. Иероним к Марцелле десять имён Божиих поминает. Дионисий Ареопагит — около сорока пяти, иные — семьдесят два, иные более, иные менее, каждый по разумению. Кто же может определить число имён Того, Кто и неименуем, и всяким именем прославлен? А потому не станем ни сами себя загонять в угол, откуда не сможем вырваться, ни столь вяло и небрежно вести дело,

чтобы нас обличили в том, что мы никакой памяти о божественной чести не храним. Вам же не желаю я, чтобы вы соглашались с моими словами более, — да и сам не иначе соглашусь, как дозволяют священные речения, — дабы против Бога преблагого я, брение и дышащая глина, червь, а не человек, не показался обидчиком и другим Озою, коснувшимся ковчега и прибавившим нечто сверх того, что Сам Бог изрёк. Ибо первым грехом рода человеческого, полагаю, было то, что мать всех живущих Ева более прибавила к словам Божиим, нежели Сам Бог сказал, — что для последующих злодеяний было началом и божественной кары истоком. Ибо прежде нежели создана была жена, сказал Бог Адаму: «От всякого древа рая ешь; от древа же познания добра и зла не ешь». Ева же, недавно рождённая, — посмотрим, как она изменила слова Творца, — говоря к змею, о плоде рекла древа, «которое посреди рая: заповедал нам Бог, чтобы мы не ели и не прикасались к нему, дабы нам не умереть». «Мы не ели» — местоимение множественное, тогда как никогда Еве Он не заповедал, чтобы она не ела, ибо она тогда ещё не была рождена. Прибавила: «И чтобы мы не прикасались к нему», — чего и Бог не говорил. А потому, желая выставить Господа лживым, снова прибавила частицу сомнения и неверия, говоря: «Дабы нам не умереть», — что Творец единственно и твёрдо одному Адаму угрожал: «Ибо в какой день вкусишь от него, смертью умрёшь». Оттого и змей за совет, и Ева за содействие, и Адам за преступление понесли кару. Итак, дабы и мне в то же прегрешение или преступление пред грозным Творцом вселенной не впасть, должно молить высшую Его милость, чтобы Он более на благоволение наше и благочестие, нежели на падение, воззрел, если случится, что оступится нога; в каковом деле да благоволит Он помочь из сокровеннейших глубин любви Своей к нам, ради славы и чести имени Своего, во веки веков благословенного. Что же есть то столь славное слово, столь действенное, столь досточтимое, столь спасительное, коим мы легче достигаем исполнения обета, — коль скоро, как мы сказали, обретается много имён высшего Бога, — надлежит рассмотреть. Ибо то, что пророк Захария восклицает: «В день оный будет Господь един и имя Его едино», — вразумляет нас, что в сие время много имён Божиих, потому что в будущем веке не будет, кроме единого. Что тянем часы? Что напрасно теряем время? Что долго медлим, будто нужно много рассуждения о том, как То, что не имеет имени, может обозначаться столь многими именами? Разве иное имя пребывает у божества среди горних, нежели у смертных? Или прекратится ли обычное сему миру именование в будущей жизни душ наших? Имеет ли Бог имя, когда мы рассматриваем пребывание Его в Себе Самом? Или же тогда не будет Ему никакой нужды в имени? Оставив всё то, что к делу относится не более, нежели к промедлению дела и замедлению труда нашего, немногими словами покончим. Ибо хотя высшее божество среди бессмертных, среди небожителей, среди пренебесных по свойству своему, как правдоподобно, называется неким преизбыточествующим именем, — всё же будем более рассуждать о том, что к делу нашему относится, говоря, что, по человеческому созерцанию, из священных имён, божественно нам преданных, нечто мы приписываем сущности, нечто — силе, нечто — действию, прочее же — нашему к Богу расположению. Сущностью же я называю отделение Бога от вещей и всесовершенную замкнутость в Себе Самом и крайнее, как говорит тот знатный философ нашего века, — в отдалённейшем убежище божества Своего глубочайшее и уединённое отступление, сокровеннейше в бездне мрака Своего Себя укрывающее. Согласно сему, стало быть, утверждают, что Бог Сам Себе установил у людей досточтимое имя, — ибо один лишь Он Себя познаёт, а потому один лишь Себе имя полагает. Ныне же посмотрим, каким доводом это заключают мудрые мужи и что есть то святейшее имя сущности. Сказал Моисей Богу: «Вот, я пойду к сынам Израилевым и скажу им: Бог отцов ваших послал меня к вам; и скажут мне: как Ему имя? Что сказать им?» И сказал Бог Моисею: «Ehieh — Который есмь» (Эхйе ашер эхйе — Я есмь Сущий); и сказал: «Так скажи сынам Израилевым: Ehieh послал меня к вам». Сие имя Платон в той своей пространной

странствии у ассирийцев узнал и наконец перенёс к грекам двумя буквами «On» (Он — сущее). Ибо в «Тимее» он говорит так: «Итак, по моему мнению, сперва должно различить, что есть On, то есть сущее, которое всегда есть, а возникновения не имеет, и что есть то, что возникновение имеет, но никогда не есть. Первое постигается разумением с рассуждением, всегда само по себе сущее; второе же воспринимается мнением с неразумным чувством, — рождаемое и тленное, как то, что никогда не есть». Сим именем Платон различает мир и Творца, и множество изысканнейших мужей последовало за ним, — кроме лишь того, что некоторые переменили средний род в мужской. Ибо Платон именует Творца, превосходнейшего во вселенной, тем, что есть, единым словом «To on»; но весьма многие последователи его называют Его «Тот, кто есть», «O on». И эта перемена равно подходит евреям. Ведь, поскольку природа не следует чудовищному, она имеет лишь два рода, мужской и женский. И потому слова среднего рода латиняне и греки почти всегда легко объемлют своим мужским. А потому, говорит ли «кто есть» или «что есть», своим сущностным именем у Моисея Он произносит «Ehieh», которое производят по правилам грамматики от глагола-связки «Haiah» (быть), прибавив к предыдущему одну букву. Не знаю, вполне ли простительно мне в столь изящном деле говорить пред вами, красноречивейшими борцами, столь варварски. Но пусть рассуждает какой-нибудь Демосфен или Цицерон, — воистину я поверил бы, что и он в тайнах Божиих будет нем и безъязык. Ибо так ваш Ориген, не уступающий никакому из блистательнейших ораторов, в двадцатой, если помню, беседе на Исход говорит почти в сих словах: «Все люди в сравнении со словом Божиим не только неречисты, но и немыми должны почитаться». А потому, если вы переносите от меня докуку непрестанного варварства, я охотно продолжу». — «Ты же продолжай, — молвит СИДОНИЙ, — ибо не сокрыто от нас, что сия область труднейшая из всех; и притом я сам полагаю, что божественное никак невозможно достаточно изречь по нашему обыкновению, — памятуя о том, что история повествует о Симониде, муже превосходной учёности. Ибо, когда тиран Гиерон спросил его, что есть Бог, тот испросил себе на размышление срок в один день. Когда же Гиерон, вернувшись назавтра, спрашивал о том же, Симонид попросил два дня. И когда тиран всё чаще о том же вопрошал, Симонид всякий раз удваивал ему число дней. На вопрос же Гиерона наконец, отчего он так делает, «Оттого, — молвил, — что чем дольше рассматриваю, тем темнее мне видится предмет». А потому дивлюсь, что ты доселе и столь ясно смог изложить сие дело нашею беседою, — а посему не задерживай нас более». К тому же побуждает и КАПНИОН. Тогда он: «Вы имеете имя Бога вышнего, которое некоторые люди не без невежества почли первейшим из всех, поскольку оно, по-видимому, обозначает самую сущность Божию и ни с какою из вещей не сообщается. Ибо вне Бога нет того, что есть, поскольку всё существует некоею соразмерностью состава. Один лишь Бог простейший, и потому есть Тот, Кто есть; всё же иное есть то, чем есть, а не то, что есть. Однако вступают иные мужи, немаловажные и усерднейшие в созерцании сокровеннейшего, много ближе подошедшие почти к самым глубинам божества, — те, кто наблюдательнейше взвешивают величие некоего иного имени и превыше сего имени «Ehieh», или «On», полагают иное. Ибо, как изъясняет твой, о Капнион, оный Ареопагит Дионисий: «Сам On, то есть Который есть, по мере сил есть нечто сверхсущностное всего бытия, основоположная причина и зиждитель сущего, самобытности, субстанции, сущности, природы, начало и мера вечностей и времён, и сущность, и век сущих, и время того, что происходит, и бытие для того, что каким бы то ни было образом есть, и рождение вещей, которые каким бы то ни было образом рождаются». Здесь не тёмно усматривается стечение первого сущего с сущими, коим Он подаёт силу пребывать. И хотя простейшую сущность Божию, которою просто и свободно Он даёт познать Себя, равно как всё в Себе объемлет, — самое бытие, превосходно изъятое, так что оно есть сверхсущностное всего бытия, — всё же имя это обозначает Бога не как заключённого и покоящегося, но как взирающего на самые вещи и сообщающего Себя с вещами, коим Он дарует самобытность. Как из

КНИГА

тех же слов Дионисия, которые вы уже слышали, вы легко уразумеете после напряжённого размышления. А потому, рассматривая обособленное отступление в Себя неизреченного пресущия, святейшее имя «Hu» (Ху — Он) чтут прежде всего и его полагают пред «Ehieh». Что и Исаии, благороднейшему из пророков, Сам Бог явил, говоря: «Я Господь, Hu есть имя Моё, славы Моей не дам иному». Видите, что реченное имя содержит свет под спудом и стягивает лучи, и обозначает Бога, уединённо пребывающего в сокровенных убежищах, без всякого истечения сил, но содержащего Себя в простейшем и совершеннейшем самопребывании, не исходящего, ничем не управляющего, но всё допускающего, что благо творится — приемлющего, что же зло — не воспоминающего, — как далее в том же пророке глаголет Бог: «Я, Я есмь Hu, изглаждающий беззакония твои у Себя, и грехов твоих не воспомяну». Ибо то, что Hu славы Своей не даёт иному, что не воспоминает грехов, что изглаждает беззакония у Себя, а не ради чего-либо вне Себя, — являет значение имени, поскольку Hu означает Бога, так отделённого от вещей, что всё внутри Себя Самого либо творит, либо допускает, либо покоит. И часто это имя предпосылает следующим за ним отрицательным речениям, как немного выше глаголал Бог: «Да уразумеете, что Я Hu; прежде Меня не был образован Бог, и после Меня не будет». Сие столь величественное и приметное имя некогда греческими философами, а особливо платониками, названо было «Tauton» (Таутон — То же самое), латинянами же — «Idem ipsum» (То же Самое). Ибо псалом сто первый о Боге возвещает так: «И Ты еси Hu, и лета Твои не оскудеют», — что вы по-латыни в собрании священнодействий воспеваете: «Ты же тот же Самый еси». И имя «Idem» Вергилий приложил к Юпитеру с тем же самым разумением, когда Юпитер провозглашал оракул, говоря: «Какова кому ныне судьба, какую всякий питает надежду, — троянец ли будет он, рутул ли, без различия приму; будь то по судьбам италийцы держат стан осадою, или по злому заблуждению Трои и зловещим знамениям. И рутулов не освобождаю: свои каждому начинания принесут труд и удачу. Царь Юпитер для всех один и тот же (idem)». Видите, имя «Idem» приписано царю Юпитеру. Итак, столь великого величия, столь защитительное и вспомогательное слово «Tauton», что есть «Hu», — сверхсущностно вечное, неизменное, в Себе Самом пребывающее, по тому же и тем же образом Себя имеющее, всем равно присущее, само по себе в Себе Самом твёрдо и нерушимо утверждённое в прекраснейших пределах субстанциального тождества, непреложное, несгибаемое, неизменяемое, несмешанное, невещественное, простейшее, ни в чём не нуждающееся, неумножаемое, неумаляемое, нерождённое, — не как ещё не рождённое, или как несовершенное, или как не от того или иного рождённое, или как нигде и никаким образом не пребывающее, — но как превыше всего нерождённо и совершенно нерождённое, и всегда сущее и в Себе совершенное, и то же самое согласно Себе Самому и от Себя Самого единообразно и тождественно ограниченное. Боюсь здесь, переводя греческое, дурно оскорбить учёный слух. Но, быть может, не пред претором мне речь держать, и не как в судилище и на скамьях сидите вы, слушатели, но в Академии сокровеннейшей философии, которая более желает нагих вещей, нежели украшенных слов; коим, если бы это было мне возможно, я должен был бы, по Горацию Флакку, вместе с вещами говорить и приятные, и подобающие слова. Как бы то ни было, я поставил бы возвышенное достоинство сего имени на вершине всех, если бы оно иногда не сообщалось с вещами так, что нередко истекает в самом низу, в сие подлунное, и отсюда берёт себе прозвание, — всё, что мы почитаем существующим не как иное, но как то же самое, — не только в субстанциях, как Дидона к Энею: «Ради тебя, того же (eundem), угасла стыдливость»; но также и в том, что следует за субстанциями, как Анна, сестра Дидоны: «Той же участи (eadem) ты бы меня призвала, и та же (idem) обеих скорбь железом и тот же час унёс бы». Также о спутниках Энея Вергилий: «Тот же (idem) всех разом объемлет пыл». Каковое причастие вещей к тому же слову изъяснил, мне кажется, Исаия, через коего Бог глаголет: «Я Hu, Я первый и Я последний». И немного после, в главе сорок