О чудотворном слове, о каббалистическом искусстве

II

...дают, воочию, а не через толмача, лицом к лицу, — не через Касталийскую волну, ни пещеру Трофония, ни древо Додоны, ни Дельфийский Треножник, но как обыкновенно друг говорит с другом. А если вы думаете, что сие мною сказано скорее в похвалу своим, нежели потому что я так мыслю, — сравните языки, и ни одного не найдёте чище, ни одного целомудреннее. О древности же и порядке, — если вы менее доверяете нашим историкам, — научитесь хотя бы от ваших, что ни одного из всех писателей не сыщешь, кто был бы древнее Моисея. От него до взятия Илиона насчитывается триста десять лет, в какое время народом нашим правил Абесон, аргивянами — Агамемнон, египтянами — Ватер, ассирийцами — Тевтам. Пусть же тем временем кто-нибудь развернёт мне иной свиток, до Троянского разорения письменами преданный памяти, кроме книг евреев. Ибо лишь спустя сто пятьдесят лет наконец первейшие вещатели греков, Гомер и Гесиод, по свидетельству Цицерона, последовали за Троею, а немного прежде них был Орфей со своими священнодействиями. Но сие ничто в сравнении с нашим писателем, который издал писаные законы столь задолго до того. Ибо в прежние века Евполем, греческий историк о царях Иудеи, в благороднейших памятниках трудов своих оставил, что Моисей был отменно мудр и что грамматику и знание языка он передал иудеям, каковое те позднее по соседству даровали финикийцам. Финикийцы же затем передали греческим детям учение о начертаниях ради взаимной меж собою торговли. Чем, полагаю, был подвигнут Плиний сказать, что он всегда мнит первоначальные буквы ассирийскими, — хотя иные хотят, чтобы они были найдены у египтян, иные у сирийцев, — но что в Грецию из Финикии их принёс Кадм, числом шестнадцать. Разнообразие сие производит вся страна, взаимно смежная. И, быть может, ещё и то, что некие не весьма прилежные писатели назвали Моисея египетским жрецом, как Страбон в шестнадцатой книге «Космографии». Что бы то ни было, Моисей, чьё писание дошло до нас, оказывается древнейшим, прежде которого не читается никаких памятников письмён. Сию древность исповедуют многие из греков, хотя один иначе, чем другой. И наш Филон, и наш, — более того, ваш — Фабий Иосиф (Иосиф Флавий), в сочинении о древности не пишет ничего чуждого Моисею. Равно и Полемон в первой книге греческих историй, возводя её ко временам Огига и Инаха. Аппион, учёный муж, у Поссидония, — что при царе Амосисе, царствовавшем в Египте, были они беглецами, — как в книге против иудеев, так и в четвёртой своих историй. И Птолемей Мендесский упоминает о том в египетских историях. Наконец, те, что почитаются славными в описании афинских дел, — и Гелланик, и Филохор, и Кастор, и Талл, и Александр, прозванный Полигистором, и легко первейший из всех историков Диодор, который Азию и Европу почти всю прилежно сам своими очами обозрел. Все они с обильнейшими знаками древности провозгласили его дивным вождём и превосходнейшим наставником в божественных вещах. Из чего да будет явно, что он превосходит всех прочих и столь великим временем, и древностью благочестия, и дивною мощью тайного действия, и учением божества. Ибо напрасно стал бы ты у греков искать слова, свыше нисходящие, и имена, наделённые божественным согласием слогов, — из-за новомодного искусства речи и новейшего разнообразия говора. Ибо греки, как говорит Ямвлих Халкидский, ученик Порфирия, по природе жадны до нового и повсюду стремительно несутся, наподобие корабля, лишённого балласта, не имея никакой устойчивости. И не хранят они того, что переняли у других, но и это скоро оставляют, и всё из-за неустойчивости нового изобретения обыкновенно преображают в речи. И потому справедливо, как хвалят, ответил некий египетский жрец Солону у Платона в «Тимее», говоря: «О Солон, Солон, вы, греки, всегда дети, и нет среди греков ни одного старца, ибо ум ваш всегда юн, и нет в нём никакого от воспоминания о древности старинного мнения, никакого от времени поседевшего учения». Тем-то, быть может, подвигнутый оный Птолемей Филадельф, муж острейшего рвения в разыскании книг древности, — когда он почти наполнил Александрийскую библиотеку томами до без малого семисот тысяч, а недоставало опоры древности — Моисея и первых памятников старины, — говорят, тогда послал в Иерусалим царских послов, дабы они по куриям просили от каждого колена по шесть мужей, отменно учёных в греческом...

О ЧУДОТВОРНОМ СЛОВЕ

...и наипригоднейших для перевода Пятикнижия, — а вернее того свитка, который мы составным словом зовём Двадцатичетырёхкнижием; и повелел им переселиться в Александрию, а когда они пришли, тот царь не в самом городе, но у Фароса, почти в семи стадиях вне его, — дабы им не мешал шум, — сообразно числу переводчиков воздвиг семьдесят две келейки. Каковые Иероним, пиша к Дезидерию, не почёл бы баснословными, если бы внимательнее взвесил вставное замечание Иустина мученика, который утверждает, что сам видел следы келеек, ещё стоявших. Итак, было переведено для египетского царя писание евреев на язык греков, — дабы средь стольких свитков он не лишился первых такого рода начал, и дабы ему, как Солону, некогда не пришлось под понуждением истины признать, что ни он сам, ни кто-либо иной из греков не имеет никакого ведения о древности. Что нас с высшим основанием увещает, что для тайных действий отнюдь не у греков должно искать древних, божественному сродных имён; но и не у египтян, хотя учение их, как думают, древнее.

Ибо, как Сократ в «Кратиле» Платона философствует с Гермогеном: «Все божественные имена, конечно, преданы либо богами изначально, либо древностью, начала коей нелегко узнать, либо варварами». Но своих-то богов египтяне создали собственными руками, по свидетельству отца их Меркурия (Гермеса) Трисмегиста, заблуждаясь относительно природы божества, ибо не обращали внимания на почитание и благоговение перед Богом. Что же ищешь ты божественного в глиняно-человеческом? Каких святынь из твоих изобретений, каких небесных подмог от дел рук твоих должно тебе чаять? Как узнаешь ты знамения всепревосходнейшего и пренебесного присутствия и нисхождения высших властей от демонов, коих сотворили праотцы египтян, грешащие против божества и заблуждающиеся? Ибо прочие боги горние, чей Творец вечен, обитают в высях, по философии египтян, и потому зовутся небожителями, и не смешиваются с нашими человеческими приманками. Стало быть, те другие, с коими было у них ежедневное собеседование в храмах и кои довольствовались человеческою близостью, — не боги, но демоны, произведённые праотцами против воли Божией, возникшие после рождения людей, и либо столь глупые, что не говорят, а лишь кивают, либо столь коварные, что льстят во всём творцам своим, египтянам, говоря всё, что усладит слух. Оттого ничего устойчивого, ничего твёрдого, ничего постоянного, ничего Богу угодного не сможешь ты почерпнуть, — Богу, коему не угодило и самое их порождение. Сии доводы вы можете уразуметь от превосходнейших философов той страны. Но и от первозданной древности не притекли к сему народу священные имена божества, хотя и хвалятся они у Платона множеством лет, когда выставляют, будто деяния их заключены в тех девяти тысячах лет; но весь сей счёт я, поскольку убеждён верить о начале мира, почитаю исполненным басен. А если они не мнят сии времена ложными, — то от них же требую, чтобы и то они охотно допустили, что о вавилонянах и халдеях поминает Марк Туллий Цицерон, которые заключают в памятниках, как сами говорят, четыреста семьдесят тысяч лет, — каковое число намного больше числа египтян. Вавилоняне же, хотя они именуются и ассирийцами, всё же из древнейших писателей известно, что были они те же, кого некогда звали сирийцами, кои Вавилон и Нин сделали главою царства. О чём Страбон, славный писатель, и весьма многие иные небезвестные писатели с великим рвением к изысканию древности передали о людях. А в Сирии благороднейшая земля — Дамасская, соседняя с Персией, откуда, по свидетельству Трога и Иустина, а равно и многих небезвестных историков, взял начало народ иудеев. Итак, иудеи, кои были и сирийцами, и ассирийцами, таким образом обладали бы намного древнейшими памятниками своего языка, — даже если поверим внешним писателям, — нежели египтяне.

Отчего и вышло бы, что иудеи и временем их превосходят, и Богом. Оттого имена евреев были бы священнее египетских, ибо и древнее, и переданы при почитании единого и первого Бога. Надлежало бы мне прибавить и то, что египтяне по грубости своей задолго до того, когда у них ещё не были изобретены начертания букв, писали образами самих вещей, — каковым письмом они доныне в своих так называемых священнодействиях, вместе с недавно измышленными нача...

I

...лами, пользовались. Остаётся, чтобы — если у египтян и были божественные и поистине священные имена, полезные в тайных чудесах, — они, однако, не от богов (коих мы, по превосходнейшему у них наставнику Гермесу, показали быть демонами, позднейшими людей) и не преданы древностью писаний, в коих должны бы содержаться те имена, — что, конечно, книги евреев так или иначе намного превосходят. Испытаем же теперь по крайней мере ещё и это: не возникли ли они как бы от людей варварских, — что было третьею частью Сократовой речи. Научит нас Геродот, отец истории, во второй книге, что египтяне не желают зваться варварами, но скорее так называют все прочие народы. Но поскольку они столь гнушаются и брезгуют этим словом, как позорным для их страны, — потому и прозваны они варварами от врагов-евреев; подобно тому как о блуднице и распутнице мы порою в укор говорим: «О благородная жена». И были в то же время неблагородные блудницы — Киферида, Ориго и Арбускула. В том же смысле и Саллюстий: «Была у него, — говорит, — с Фульвией, женою благородной, давняя связь блуда». Видите, что подобающее добродетели ставится обесчещенным людям как бы в укор. Ибо немного спустя тот же Крисп Саллюстий утверждает, что большая часть знати против Цицерона, человека нового, пылала завистью, коим она словно бы почитала осквернённым консульство, — тогда, конечно, вернее поставив слово «знать». Так я разумею и оный псалом: «Когда вышел Израиль из Египта, дом Иакова — из народа варварского, сделалась Иудея святынею Его» (ср. Пс. 113:1-2). Варварами же, полагаю, названы египтяне в презрение, ибо не хотели зваться варварами. Впрочем, «Лоэс» здесь скорее означает грубость и тупость. Ибо буква обращена в «Лоэ», хотя повсюду «Лоэс» означает варвара. Пусть же устыдятся египтяне зваться варварами и подадут иск об оскорблении. И как примут они, — как говорит Зороастр, глава священнодействий, — сие священническое установление, когда оно воспрещает изменять в священнодействиях варварские слова? Итак, варварские слова, коими мы в священнодействиях неизменно и неоскверненно пользуемся, будут не египетскими, но скорее были они Моисеевыми. Ибо сей Моисей, еврей, перед Богом исповедал себя варваром, то есть косноязычным и тяжело говорящим, когда сказал: «Господи мой, я не речистый муж, но тяжкоуст и косноязычен» (ср. Исх. 4:10). Таких людей Страбон-космограф в четырнадцатой книге передаёт, что изначально были прозваны варварами, — по составленному имени, ибо говорили они с трудом, грубо и жёстко, как мы говорим о шепелявых и заикающихся, — здесь находя имена, сообразные с вещами, как «мурмур» (ропот), «клангор» (клич), «стрепитус» (шум), «крепитус» (треск) и иное подобное. И если угодно в точности разобрать все истории, найдём мы, что все народы Востока тяготятся именем варваров, кроме сего нашего Моисея с народом его, который открыто не отрицал, что он косноязычен и что речь его варварская, и сие письменами предал памяти. И нам самим, подражающим следам его речи, не подобает отрицать, что мы варвары. Не то чтобы наш способ речи был вовсе неискусен; ибо имеем мы наречие, устроенное по правилу, и упражняемся в грамматическом искусстве, и юношей-евреев наставляли Моисей Кимхи, магистр Эфод, — что мы на манер галлов толкуем, я, — «начальник длящийся», и Хатта, и прочие превосходные наставники, и уста, и трость наставляли. А потому не то чтобы мы были безъязыки и грубы, но потому что мы — первые из людей, коих все изыскатели древнейших вещей всегда почитали варварами. Не рассудив сего в точности, иные из наших дерзнули учить, будто варвары те, кто говорит не на святом языке, — как Соломон-схоластик в толковании гимна, который мы поминали, при истолковании этого слова «Лоэс», и некие иные начатчики. Но случается и с нашими то же, что и с прочими писателями: пишем-де стихи повсюду, и учёные, и неучёные. Я же вполне поверил бы, что знатнейшие египетские жрецы переняли у своих еврейские имена, коими действеннее пользовались, когда хотели вывести на свет нечто тайное, — и что научились им не иначе как долголетним и сокровенным тщанием, как и вы сами можете научиться. Каковые имена, если бы не были некоторым образом чужды отеческому языку, не могли бы быть столь утаены, сколь мы видим в историях. Ибо хотя Платон и Евдокс тринадцать лет обитали в Гелиополе вместе с ними, всё же едва наконец сумели немногое из тайных их слов через долгое и постоянное собеседование почерпнуть, — то, чем в памятни...

...ках своих делились. О философах же индийцев, которых зовут брахманами, не нужно долгого рассуждения, ибо что они начали от греков, — как многое иное бесконечное, так и тамошние во множестве изваяния нам доказательством, — кои и греческие, и по греческому обряду почитаются, как Минервы, как Аполлона Делийского, как Диониса Лемносского и Амиклейского, и прочие, о коих прилежно поминает в жизни Тианского Аполлония Филострат. Согласуются также индийцы с греками во мнениях и учениях. Ибо Иарх, по словам Аполлония, обыкновенно держал такое мнение о душе человека, каковое Пифагор передал грекам, а сам он — египтянам, — как будто наставниками египтян были брахманы; однако сие указывает не столько на порядок древности, сколько на обновление мнений, тем паче что тот же Иарх повествует, что жил в такое время, когда ни одного великого философа в Индии, ни какого-либо благородного дарования там не произросло. А у друидов галльских не должно искать многих человеческих веков, ибо все они философствовали почти по-гречески, и потому известно, что они позднее варваров. Слишком долгими речами дерзнул я утомить слух ваш, учёнейшие и человечнейшие мужи, по единственному моему пороку многословия, покуда сколько-нибудь пытаюсь утверждать, что для совершения чудесных дел должно избирать древнейшие варварские слова, — не финикийцев, не греков, не египтян, не индийцев, не друидов; прибавил бы: и не персов, если бы столь смежен не был язык Дамаска с соседством Персиды. Но лишь иудейского народа и того древнего еврейского, чья речь в смешении языков вплоть до Моисея, а после того и до нас, чистою и святою дошла, равно возводя первое от начала мира установление речи, которое, как мы по необходимости полагаем, первородные приняли не от человека, но от единого Бога, — особенно в божественных именах, коих установление превыше человека. О чём послушаем Сократа, — дабы в рассуждении пользоваться мне скорее вашими писателями, нежели своими, — у Платона так говорящего: «Клянусь Юпитером (Зевсом), мы, право, если бы имели ум, Гермоген, поставили бы наилучшим правилом правоты — признать вместе с собою, что ничего мы о богах не ведаем, ни о них самих, говорю, ни об именах их, коими они сами себя называют. Ибо известно, что они-то называют себя истинными именами». Сие у Платона. Поистине, не темно, как мне кажется, ты говоришь, — сказал Сидоний, — и, сверх того, ты пригрозил нам, Барухия. Ибо почти всё сходится с нашею философией: и что Бог соединяет Себя с человеческим умом, и что радуется в нас, когда мы, сообразно нашему вмещению, преобразимся в Него, и что через нас Он иногда действует, как обыкновенно мастер через орудия, а иногда, без всяких посредствующих причин, нечто вдруг творит. Ибо может Он и то, и другое; и если через нас что-либо делает, то с неким посредствующим средством, — которому надлежит быть таковым, чтобы соответствовало и Богу, и человеку. И это, полагаешь ты, суть наши слова, — как бы к Богу они приступают через заключённый дух, а к человеку — через ощутимый воздух, — что мне двумя словами, кажется, обозначил после Демокрита оный Эпикур; не то чтобы я хотел, наконец, следовать за теми, от коих отрекаются, но потому что вобранное с нежных лет часто, когда нам сие на пользу, предлагает себя памяти, и тем не менее согласие мнений есть след истины. Ибо говорят, что голос наш есть «Реума логон» (греч. ῥεῦμα λόγου — «поток разума», у Рейхлина толкуется как «свет разума»), то есть свет разума. Ибо когда разум каплет на язык, разбивается воздух и рождаются слова. Так разум есть источник, чей ручей будет словом, — что в источнике сходится с Богом, а в ручье и потоке сходится с человеком. И как ничего нет в ручье, чего прежде не было бы в источнике, так, по Стагириту Аристотелю, ничего нет в голосе, чего прежде не было бы в замысле души; подобно тому как буквы суть знаки голоса. О чём так писал Аммоний-перипатетик (простите, если не изящно и не достойно слуха вашего перевожу), ибо говорит он: буквы лишь возвещают, вещи же лишь возвещаются; голоса же и разумения как возвещают, так и возвещаются. Ибо голоса единожды возвещаются, но двояко возвещают, а именно: во-первых, разумения, во-вторых, вещи. Напротив же, разумения двояко возвещаются, а возвещают единожды; возвещают и голосом, и буквами, но сими первое, теми — второе. Сие разнообразие являет нам, по наставлению и Аристотеля, и Аммония, природу слов наших, поскольку она сообщается отчасти с духом...

II

...отчасти с телом, — так что весьма пригодным считает, чтобы у меня с тобою было средним неким употреблением слов, примиряющим человека с Богом. И что ты избрал скорее те варварские слова, как более сродные божеству, — я не весьма противлюсь. Ибо уже, как говорит Ямвлих, боги одобрили ту речь варваров как наиболее подобающую священнодействиям, тем паче что сей способ речи явился древнейшим и первым. И поскольку первые люди получили имена от божества и смешали их с собственным языком, как бы соразмеряя с привычным и им сродным голосом, так они передали нам их для вечного сохранения, и мы так должны впредь правильно соблюдать самое правило предания. Сими наставлениями сам Ямвлих склоняет меня к твоему мнению. Разве что ты тщишься убедить нас, будто те, о коих сказал Зороастр, — «варварские слова не изменяй», — должны быть еврейскими. И поистине, Барухия, ты воспользовался столь великим дарованием и обилием речи и столькими свидетельствами историков, что легко склонишь меня к согласию, и ничто ныне не воспрепятствовало бы мне вполне тебе поверить, кроме одного лишь опыта древних, о коих говорят, что они не только египетскими и ассирийскими, но и греческими словами магов совершили дивные дела, и в отвращении опасностей и ускорении благ весьма преуспели. Ибо передают, что оный Орфей, последователь египетского Меркурия (Гермеса), первый предстоятель священства, богослов и вещатель, — будучи одним из аргонавтов, — своими священнодействиями отвратил жестокую бурю, в которую бедственно попал, и первый показал гадания не только по птицам, но равно и по прочим живым существам. Однако тот же он пользовался для греков заклинаниями, как доказывают его гимны, которые и доныне на греческом существуют и поются. Пифагор же и Платон утверждают, что всем священнодействиям научились от египтян, а иные — от ассирийцев и халдеев, а прочие — от прочих, — кои, конечно, невероятно, сколь дивные дела людям явили. Посему не только у евреев, но и у иных народов есть священные имена.

Тогда БАРУХИЯ: «Священным» (sacrum), — говорит, — мы порою называем то же, что «святое» (sanctum), а именно то, что защищено и ограждено от обиды людской; порою же, как ответил Мартиан в гражданском праве, священны те вещи, которые посвящены всенародно, а не частным образом. Или, как писал искуснейший правовед Ульпиан, священно то, что посвятил государь или дал власть посвятить. Таким образом, всё, что мы посвящаем Богу и изымаем из обыденного употребления толпы, зовётся священным и святым, а порою и священнейшим (sacrosanctum), — какого бы племени или народа ни была святыня. Так тот жрец у Тимея повествовал Солону нечто: что деяния многих людей, достойные памяти, хранятся в храмах и святынях египтян записанными в письменах. Так и о самих посвящённых жрецах всего народа обыкновенно говорили, что они преданы Богу и освящены; как Вергилий воспел о Гелене, жреце Аполлона: «Умоляет, — говорит, — о мире богов и разрешает повязки священной главы». И после сего в восьмой книге «Энеиды»: «А Цезарь, вступив в тройном триумфе в римские стены, богам италийским обет бессмертный посвящал». Иным же порою образом, и притом вернее, «священным» мы называем Бога, Творца всех вещей, как главу и источник всякой святыни; затем — по причастию Ему — всё, что после Бога свято, в чём сам Бог по своей воле пребывает Своим присутствием и силою. И сие отличается от предыдущего. Ибо там мы посвящаем себя Богу, здесь же Бог посвящает Себя нам и наши дела озаряет Своим содействием. И потому по всей справедливости мы называем священным то, в чём Бог поистине обитает. Не ангелы, не демоны, но сам Бог всевышний всеблагой величайший. И потому самих ангелов, будь то богов, зовём мы священными, ибо и в них тоже обитает Бог, чьё имя, как говорят, они часто носят. Напротив же, равным образом зовём мы гнусными непосвящённых (profani), от коих далеко отстоит Бог, как Стаций: «Братские рати и переменные брани, непосвящёнными свершённые в ненависти». Ибо, по первоначальному пути слова, как священное есть Богу нами посвящённое, так противоположное — далёкое от храма (fanum) и благоговения, что пребывает вне святынь, — дозволено будет толковать. Ибо настолько от нашего действия рождается сие священное, что от совершения священнодействий и «жертвенным» (sacrificalis) зовётся сам царь, который совершает священное, и «жертвою» (sacrificium) — то, что совершается жрецом-жертвователем, и оно же самое зовётся «священным». Овидий в двенадцатой книге о превращениях: «Настал праздничный день, в который победитель Кикна Ахилл заклатием Паллады умилостивлял...»

О ЧУДОТВОРНОМ СЛОВЕ

...кровью ахейской тёлки, как возложила она, идущая, на пылающие алтари; и взметнулся к эфиру чад: священную часть унесли, прочее же отдано трапезе. Ибо угодно, чтобы священные жертвы поглотили свою долю. Итак, я не стану отрицать, что священны образы, начертания, буквы и слова, или же имена и звуки, посвящённые нами божеству, — и не только у евреев, но также у египтян, греков и прочих народов, кои смертные по человеческому обету освятили и посвятили божеству. И не приведу я для сего дела примера более подходящего, нежели тот, что усматривается у Орфея, того древнего жреца и провидца, последователя египтянина Гермеса Трисмегиста и основателя пифагорейской философии, приведённого тобою, Сидоний, немного ранее, — в гимне, обращённом к Венере Лидийской, где он говорит: «Ибо вожди отечества нашего, чтущие божественное, близ городка воздвигли священный колосс». Некоторые, впрочем, полагали, что это принадлежит Проклу, поскольку он поминает своё отечество. Но послушаем же, коль скоро священные звуки уже даны, сложенную без спора к звёздам песнь Орфея. Первейших призываю чистых. Итак, то, что либо есть бог, либо, наконец, то, что не люди, но сам единый преблагий превеликий своим присутствием и содействием освятил и силу свою в то влил, — то одно преимущественно прочего поистине должно называться священным, то есть то, что бог установил и для чести своей не человеческим приманкам оставил. Оттого мы в народе называем святым языком язык иудеев, и священными — письмена, перстом Божиим начертанные, и священными — имена, не людьми изобретённые, но самим Богом установленные. Если же в чудесах какой-либо народ пользуется своими звуками, то это оказывается скорее наваждением, нежели чудом, и получает действие не от содействия Божия, но от соглашения с демонами. А сколь это опасно, между нами вчерашним днём обильно было рассуждено. Одним словом: сколь велико расстояние между знамениями Божиими и гоетией (чародейством) и волшбою, столь же велика в священном разница между словами евреев и словами идолопоклонников, — чему мы научены через Моисея, который жезл словом Божиим обращал в змея. Египетские же чародеи, которых называли мудрецами, человеческой выучкою, заклятыми словами наводили на царские взоры подобные образы, которые в изобличение наваждения Моисеев змей пожрал. Оттого не без учёности показалось мне, что некий знатный философ недавно в Риме высказал: никакие имена в магическом и дозволенном деле не имеют равной силы, как еврейские или ближайше от них производные, — потому что все они первейше образованы гласом Божиим. То же, чем природа преимущественно совершает магию, есть глас Божий. Ныне же, Сидоний, не потерплю более, чтобы ты колебался в том, что по заслугам явно. Ибо верю, что многие народы к тайным своим обетам или сокровенным действиям примешивали еврейское не по иной причине, как чтобы вернее достичь желаемого. Что и об Орфее, Пифагоре и Платоне, полагаю, не должно сомневаться: ничто иное сокровенное у них не было столь тщательно утаено и столь сокрыто, как еврейские имена божественной силы, которые они никаким писанием не желали обнаружить, — как и тот же Платон Дионисию Сиракузскому о самом себе через послание намекает. Мог бы я, Капнион, попросить тебя научить меня причине, отчего и евангелисты, и Апостол, и прочие писавшие о делах Христовых перевели их на греческую речь, — а те немногие слова, которыми, как передают, пользовался сам чудотворец, не перевели заодно, но оставили их вовсе неизменными и нетронутыми, вставив в греческое варварские слова. Как то, когда дети восклицали ко Христу «hosthiana», то есть «спаси, Господи», а после это по неискусству переписчиков было испорчено и ныне превратно говорится «осанна». Ибо более сведущий в греческой речи Лука, предвидя наперёд, — коль скоро знал, что пишет Евангелие для греков, которые сего речения по свойству своего языка выговорить не смогут, — счёл за лучшее умолчать, нежели дать испортителям повод к осмеянию. Прочие же три евангелиста, ничего того не убоявшись, ради приметной частицы «na», которая, как говорят, есть одно из божественных имён, никоим образом не решились опустить «hosthiana». Марк также в том превосходном чуде, которое Христос совершил, воскрешая дочь Иаира, самые еврейские слова Христа, которыми умершая возвращена была к жизни и свету, не усомнился