Оракул. Тень прошлого

Верхняя палуба кишела жизнью. Офицеры, приглашённые гости, несколько дам. Все смеялись, разговаривали, создавая иллюзию мирного путешествия. Где-то звучала живая, задумчивая мелодия скрипки, пара кружилась в неспешном танце. Мои глаза скользили по толпе, выискивая знакомую светловолосую голову. Ксавьер Уэльс. С него следовало начать. Он был ключом к реальному положению дел, а не к придворным сказкам.

Но его нигде не было видно.

Раздражённая, я уже потянулась к бокалу с вином, стоявшему на ближайшем столе, как пространство передо мной изменилось. Словно материализовавшийся из самого закатного света, возникла рыжая, невысокая фигура.

— Позвольте мне, — голос Честера прозвучал прямо у моего плеча.

Он ловко взял два бокала и протянул один мне. Его движения были чуть неуклюжими, видимо, от волнения.

— Выпьем за нашу встречу. Вернее, за новую встречу, — он улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщинок.

Бокалы звякнули с весёлым, пустым звуком. Мы оба сделали по глотку. Вино было сладким, даже приторным. Взгляд принца, тёплый и настойчивый, изучал моё лицо, выискивая следы болезни, о которой он, наверняка, уже расспросил Арию.

— Вино из наших виноградников! Ах да, вы так долго не покидали каюту. Почему? — спросил он.

— Меня подкосила морская болезнь. Казалось, сам воздух меня предаёт, — ответила я, глядя на вино в бокале.

Он понимающе закивал, как будто это было самое романтичное недомогание на свете, и предложил руку. Я положила свои пальцы на его локоть, ощущая под тонкой шерстью мундира твёрдую мышцу. Он провёл меня к борту, отгородив от остальных своим телом. Я чувствовала его взгляд на своём профиле. Оценивающий. Восхищённый. Слепой.

Сама же я уставилась вдаль, разглядывала линию горизонта.

— Словами не передать, как я любила море раньше. Таинственное, необъятное и такое одинокое, — сказала я, и это была одна из немногих за вечер правдивых фраз.

Сейчас «Солнце Короны» рассекало чёрно-синюю толщу, и волны с глухим стоном разбивались о борт, рассыпаясь дрожащей пеной. А там, на самом краю горизонта, море походило на жидкий, холодный янтарь.

Не выдержав пристального, влажного молчания, я позволила себе обернуться к принцу лицом и увидела в его глазах то, чего хотела больше всего: чистую, инфантильную влюблённость.

— Вы мне нравитесь, леди Дженна, — выпалил принц, и губы его задрожали.

Голос Честера сорвался на юношеский фальцет. В этот момент он был не наследником престола, а просто мальчишкой, который сделал смелый поступок и замер в ожидании реакции. В его доверчивых глазах таилось что-то тёплое, почти обожание, готовность положить к моим ногам весь мир.

Именно этого я и хотела.

— Вы так добры ко мне, — сказала я, и мне пришлось напрячь каждую мышцу лица, чтобы оно не исказилось гримасой.

Его пальцы коснулись моего обнажённого плеча, того самого, где был шрам. Я вздрогнула. Но не от прикосновения. От яростного импульса оттолкнуть его, ударить, смыть его след. Это была дрожь сдавленной злобы, которую он принял за смущение.

— Я знаю вас так мало, но вы успели свести меня с ума. Плечо ещё болит?

— Уже не болит, — прошептала я, глядя куда-то в область его позолоченного воротника.

Он продолжал смотреть на меня, ища в моих глазах хоть искру взаимности. Я снова отвернулась к морю. Солнце погасло окончательно.

План, который был лишь смутным намерением, начал работать с пугающей, неумолимой скоростью. Теперь нужно было решиться на безумие или же отступить. Но дороги назад не было. Её съело это самое чёрное море вместе с костями моего брата.

Собрав волю в кулак, я повернулась к Честеру с самой невинной, почти детской улыбкой, какую только могла изобразить. Улыбкой, которой не было у меня с двенадцати лет.

— Ваше величество, вы же не против, если мы попробуем узнать друг друга получше? Без формальностей.

Он расцвёл. Его улыбка стала широкой, белоснежной, а глаза заблестели от счастья, смыв всю тревогу. Принц взял мою руку и поднёс к губам. Его поцелуй на костяшках пальцев оставил влажный след.

— Я открою вам всю свою душу, — прошептал он с нежностью. — У вас такие необычные глаза! Вроде карие, а вокруг зрачка золотые крапинки.

— Это семейное, — мягко поправила я, улыбаясь. — Говорят, такой же оттенок был у моей прабабушки. Я почти её не помню.

Честер кружил меня в танцах несколько часов. Музыка, смех, звон бокалов; всё это было фальшивым фоном для моей работы. Если бы я была хоть немного глупее, то не заметила бы ядовитых, завистливых взглядов двух придворных дамочек, что увязались в плавание в надежде на внимание принца. Пару раз я, словно невзначай, касалась его спины, позволяя своей руке задержаться на мгновение дольше положенного. Этого хватило. Их накрашенные рты искривились, и вскоре они ретировались, оставив поле чистым.

А врушка Ирма, с улыбкой до боли в щеках, продолжала кружиться. Каждый её шаг был шагом по канату над пропастью, и падение означало не просто разоблачение, а смерть. Но другого пути не было. Только вперёд, в объятия этого восторженного мальчика, за которым маячили тени настоящей власти.

Глава 10

«Солнце Короны» бороздил воды уже две недели. За это время не было ни одного вечера, когда Честер не находил бы предлог побыть рядом. Мы читали книги, любовались закатами, танцевали и ужинали. А рядом, как хвост, ходил Ксавьер Уэльс. Его молчаливый, угрюмый вид был единственным честным отражением моих истинных чувств в этом театре. Он был моей совестью, которую я пыталась задушить.

К концу второй недели на горизонте, подобно миражу, возникла суша. Я узнала эти пологие, залитые солнцем берега из детских книжек. Это были Солнечные острова. Так яростно захотелось ощутить под ногами твёрдую землю, горячий песок, убежать и спрятаться. Но наш корабль, не сбавляя хода, пронёсся мимо.

Ты уже достаточно набегалась.

Я стояла на шкафуте, глядя в безоблачную, предательски спокойную синеву, когда с полубака донёсся приглушённый, но яростный рокот. Честер, Ксавьер и адмирал о чём-то спорили.

Я сделала вид, что рассматриваю облака, а сама придвинулась ближе, за мачту.

— Гарольд требует немедленного удара по южным фортам, — голос адмирала был жёстким. — Если мы промедлим, Каменный Король перекроет поставки рыбы. Люди начнут голодать уже к зиме.

— Гарольд не понимает, — огрызнулся Честер. — У нас нет флота для двух фронтов.

— Тогда убедите отца. Или сделайте это без его благословения.

— Без благословения? — голос принца сорвался. — Вы предлагаете мне бунт?

— Я предлагаю вам думать, ваше высочество. Не все враги носят доспехи.

Ксавьер молчал. Я представила его лицо — каменное, непроницаемое

— Капитан Уэльс, — адмирал повысил голос. — Ваше мнение

— Моё мнение не изменилось, — ответил Ксавьер холодно. — Мы не готовы.

— Тогда готовьтесь. У нас нет времени.

Шаги застучали по палубе. Я отступила в тень, где уже почти не слышала разговор.

Напряжение между ними росло ежесекундно. Это была не дискуссия, это была буря. Честер, с лицом, искажённым гневом, резко взмахнул рукой. Раздался звонкий, унизительный звук пощёчины. Ксавьер отшатнулся… от неожиданности, от предательства. Его тело на мгновение окаменело, кулаки сжались так, что костяшки побелели. По лицу пробежала судорога чистой, животной ярости. Я видела, как в его глазах вспыхнуло убийство.

Но он сдержался. Не опустил глаза, но и не ответил ударом. Вместо этого он резко развернулся и сбежал по палубе, пронёсся мимо меня, и его короткий, обжигающий взгляд, полный чего-то между презрением и предупреждением, скользнул по мне, прежде чем он исчез в проходе.

Ко мне подошёл Честер. Дышал тяжело, словно после бега, глаза были яркими, почти сумасшедшими.

— Не стоило вам видеть меня в таком гневе, — выдавил он на выдохе, и в голосе слышалась не столько вина, сколько смутная гордость от содеянного.

Его челюсть была напряжена, как стальная пружина, брови нахмурены, создавая глубокую складку между ними. Детские, мягкие черты словно испарились. Передо мной стоял мужчина, впервые показавший свою волю. И впервые я увидела в нём не марионетку, а потенциального правителя. Опасного, потому что управляемого эмоциями.

— Вам идёт власть, ваше величество, — промурлыкала я.

Меня затошнило. Должно быть, от самой себя, от сладости этих слов, которые я бросала на растопку его эго. Но эффект был достигнут — Честер смягчился. Маленькая ямочка на его щеке дёргалась, сдерживая довольную улыбку. Он выдохнул и наконец улыбнулся по-настоящему, с облегчением.

— Что-то случилось? — спросила я невзначай.

— Два старых друга разошлись во мнении. Пойдёмте, я расскажу вам одну историю. Хочу услышать мнение со стороны. — Он начал нервно хихикать. — Вы ведь будете на моей стороне?

Мы прошли к корме, где нас не мог достать ничей слух. Честер облокотился о планшир, закрыл глаза, собираясь с мыслями. Когда он заговорил, голос его был тихим, обращённым в прошлое, которое, казалось, мучило его больше, чем настоящий скандал.

— Когда я был ребёнком, отец отправил меня в гвардейскую школу на окраине Мирзаата. Мой брат-наследник с пелёнок ходил в походы с отцом, а учили его в дворцовых покоях лучшие умы континента. А меня сдали, как лишний багаж. Я учился вместе с детьми рыбаков, солдат, пастухов. И там был один мальчишка. Нельзя было назвать его крупным, но на мечах его не мог победить никто. В первый же день моим спарринг-партнёром назначили его.

Честер горько усмехнулся, прочертив пальцем по влажному дереву борта.

— Я проиграл ему с треском. И проигрывал снова и снова, год за годом. И тогда до меня дошло: моя кровь, мой титул… ничего не стоят в этом месте. Я даже попросил учителя молчать о том, что я принц. И вот, после очередного унизительного поражения, я набросился на того парня с кулаками. Я ударил первым. А он ведь мог убить меня одним ударом. Уже тогда он был выше меня на голову, и каждый мускул на его руках был причиной для зависти. Но он поддался, позволил мне избивать себя, пока у меня не кончились силы. И всё это он сделал, чтобы преподать мне простую, жестокую истину: сила без милосердия это просто зверство.

Принц открыл глаза. В них стояла взрослая, неподдельная боль и стыд.

— После той драки я понял, что был не прав, попросил прощения. Каждый день после занятий он оставался со мной, учил меня тому, что знал сам. А я отдавал ему половину своего обеда. И вот сегодня… я ударил его снова. Мы давно выросли, а я всё позволяю себе бить того, кто был мне братом больше, чем кровный. — Он посмотрел на меня, и в его взгляде была мольба о прощении, которого он не мог ждать от Ксавьера. — Вы ведь поняли, о ком я?

Ответ был очевиден.

— О капитане Уэльсе, — тихо сказала я, не опуская глаз.

И в этот момент я поняла не только историю их дружбы. Несмотря на бархат и золото, несмотря на титул принца, его детство было пропитано тем же ядом одиночества и отвержения, что и моё. Отец, очевидно, не любил его. И это чувство было мне знакомо лучше, чем кому-либо. Речь шла не о Билле, а о том призраке в моей памяти, о том настоящем отце, которого я не видела много лет и который давно был мёртв. Я знала, каково это — вечно кипеть тихой злобой, пытаться угодить недостижимому идеалу, унижаться в собственных глазах в надежде на крупицу внимания, которая никогда не придёт.

Его слабое место это Ксавьер. Если я хочу заставить Честера действовать, мне нужно понять, как управлять ими обоими. Ксавьер не доверяет мне. Но Честер доверяет. Значит, я буду работать через него.

Эти мысли разожгли во мне странный, неконтролируемый гнев на саму ткань мироздания, которая, казалось, была создана из несправедливости для таких, как мы. Мысль была настолько чудовищной в своей простоте, что я чуть не задохнулась.

Я резко вскинула руки, жестом отбрасывая эту ядовитую тяжесть, пытаясь вернуться в роль.

— Ваше высочество, вы не виноваты. Не знаю, чем вас разозлил капитан, но, если вам дорога эта дружба… сделайте первый шаг. Иногда сильные люди это те, кто умеют извиниться первыми. Это показывает величие души.

Честер пожал плечами, словно сбрасывая с себя груз гнева и обиды. В его позе появилась детская неуверенность.

— Ксавьер — мой лучший друг. Единственный. Пожалуй, ты права. Я должен извиниться. Он ненавидит, когда я веду себя как… как мой отец.

Я одобрительно кивнула, но внутри меня затаился глупый, неосторожный вопрос, рождённый внезапным порывом странного, нежелательного сочувствия. Я всё же решилась его задать, движимая этой внезапной щемящей близостью:

— Почему ваш брат не был с вами в той школе?

— Гарольд, — произнёс Честер, и имя прозвучало у него на языке горько, как неспелый плод. — Первый сын. Наследник. Вот и весь ответ. Он солнце в королевстве моего отца. А я лишь его обуза, не более. И к сожалению, — он замолчал на несколько секунд, — королева, наша мать, умерла, рожая меня. Вот и две огромные, веские причины для отцовского пренебрежения.

В его голосе не было жалости к себе. Была лишь усталая констатация факта. Приговор, вынесенный ему при рождении и зачитывавшийся каждый день взглядом короля. Король винит сына в смерти жены.

— Но это же несправедливо! — сорвалось у меня с губ, и в этих словах прозвучал отголосок моей собственной, давней детской обиды. Крик маленькой, преданной девочки.

— Я знаю, — просто сказал он. И в его взгляде, встретившемся с моим на миг, промелькнуло что-то хрупкое и признательное — благодарность за то, что кто-то наконец сказал это вслух. — Простите. Мне нужно идти.

Честер развернулся и быстро зашагал прочь, не желая дать мне увидеть, как слёзы успели навернуться на его ресницы. Но я всё равно увидела.

Он ушёл, оставив меня на корме с неожиданной, тяжёлой глыбой на душе. Я только что манипулировала его болью, чтобы укрепить своё положение, но эта ложь коснулась чего-то настоящего, живого и кровоточащего во мне самой. Послевкусие было горьким, странно печальным и отвратительно знакомым. Я вспомнила, как в двенадцать лет я плакала не только по матери, но и по отцу. По тому отцу, каким он мог бы быть. Теперь я видела это же эхо в Честере.

Я с силой сжала перила, пока дерево не впилось в ладони. Нет. Его боль это его оружие, которое он мне вручил. Моя боль это моё топливо. Их нельзя смешивать.

Никогда.

Глава 11

На утро двадцать третьего дня нашего плавания меня вырвал из сна оглушительный крик.

— Швартуемся! Земля!

Я накинула лёгкую рубашку и выскочила на палубу. Вокруг царила лихорадочная деятельность: впередсмотрящий указывал рукой, матросы, висящие на вантах, как обезьяны, и те, что сновали по палубе, метались, готовя канаты и трапы. Я пробралась к корме, и дыхание перехватило.

Материк был так близко, что, казалось, можно коснуться его рукой. Белая, ослепительная полоса песка, а за ней только сплошная, дышащая влажным жаром стена тропического леса. Мирзаат. Не карта, не сказка Билла, а реальность.

Рядом, у борта, появились принц и капитан Уэльс. Они снова были вместе, обсуждая что-то с деловым видом, и в их позах не осталось и следа вчерашнего конфликта. Подходить и вплетаться в их беседу сегодня не было ни малейшего желания. Я предпочла раствориться в роли наблюдателя, пока корабль с глухим стуком и скрипом притирался к могучему пирсу из тёмного дерева.

Вскоре я покинула палубу. Меня вместе с двумя придворными дамами усадили в карету где-то в центре процессии, которая за несколько дней до нас прибыла из замка.

— И как же атракская принцесса согласилась ехать в одной карете с нами, простыми придворными? — ядовито хихикнула одна из них, играя веером.

— Видно, корабельные каюты надоели, захотелось настоящей роскоши, — сказала вторая.

Я медленно повернула к ним голову. Взгляд мой был пустым и холодным.

— Выбирать не приходится. Но вы мне льстите, ведь я не принцесса. Мой отец лорд, а не король, — произнесла я ровным, безразличным тоном.

Смешки оборвались.

Путь к замку лежал через лесные джунгли. Они были не просто зелёными… они были яркими, влажными и плотными. Солнце пробивалось сквозь лиственный свод золотистыми лучами, в которых танцевала пыль. Столько жизни, столько неукротимой зелени я не видела никогда: листья размером с колесо телеги свисали до земли, мощные лианы, толстые как канаты, душили стволы невиданных деревьев, а в их непроглядной высоте, у самых макушек, стоял несмолкаемый странный гул и перекличка незримых птиц.

И вдруг чаща расступилась.

Впереди, на высоком утёсе, словно вырастая из самой скалы, засияли на солнце десятки конусных крыш, покрытых глазурованной красной черепицей. Дорога, извиваясь серпантином, повела колонну вверх. И с каждой петлёй Мирзаат открывался всё шире.

Новые Земли являли свою столицу. Город, утопающий в зелени акаций с их огромными, раскидистыми кронами, давшими желанную тень. Мы проехали по массивному каменному мосту, перекинутому через глубокое ущелье, и въехали в город через арочные ворота с опущенной решёткой. Я увидела город: тесные улочки и приземистые домики из серого, отполированного временем камня. А над всем этим, венчая утёс, парил замок. Не единое строение, а целый лабиринт корпусов, галерей и двух высоких сторожевых башен. На шпиле центральной из них плескался алый флаг с той самой лисьей мордой.

Колонна двигалась по главной улице, и её заполонил невообразимый гул. Люди теснились по краям. Женщины бросали под копыта лошадей и на крышу нашей кареты охапки ароматных цветов, мужчины снимали шапки и низко кланялись. А впереди, в самом центре этого безумия, ехал Честер верхом на великолепном белом жеребце, в парадном мундире. Он смеялся и подбрасывал в воздух пригоршни золотых монет. Десятки детей с визгом носились вокруг его лошади, ловя блестящие кружочки на лету или роясь в пыли. Он купался в их обожании, в этой народной любви, которая была для меня чуждой и непостижимой.

За что они так любят его?

Я откинулась на спинку сиденья, отгородившись от восторженных криков. Благо через десять минут процессия замерла у высоких распахнутых дубовых дверей замка. Я уже едва сдерживала дрожь в руках от яростного желания вломить этим двум дамам в карете, чьи насмешливые взгляды всё ещё жгли меня. Но это было непозволительной роскошью. Я вдохнула глубоко, втягивая в себя запах старого камня, воска и чужих цветов.

Проходя по широкому, прохладному коридору, я вглядывалась в детали, пытаясь найти в них хоть какую-то опору. Стены и сводчатые потолки были покрыты резьбой. Фрески изображали в основном геометрические узоры и виноградные лозы, но кое-где выступали лисьи морды. Главным украшением коридоров, однако, были доспехи, заточенные в отдельные стеклянные кубы, похожие на гигантские, сияющие аквариумы. Они стояли в нишах, и свет факелов играл на отполированной до зеркального блеска стали, создавая иллюзию, будто внутри застывшего металла до сих пор бьётся жизнь. На каменных постаментах были выгравированы имена: сэр Эдгард Кингсли, павший у Чёрных Скал. Лорд Ричард Кингсли, защитник Южных Рубежей. И ещё много других имён предков Честера, которые я пообещала себе запомнить позже

Коридор вывел в просторный холл. Здесь с двух противоположных стен взирали гигантские портреты. На одном прекрасная женщина с печальными глазами, двое мальчиков-погодков прижались к её коленям. На другом седовласый, статный мужчина в горностаевом плаще.

Потолок пронзали многоярусные хрустальные люстры; они ловили редкие солнечные лучи, пробивающиеся сквозь высокие окна, и рассыпали их тысячами радужных зайчиков по холодному мраморному полу.

Внезапная, гнетущая тишина после шума улиц оглушила. Столько раз я покидала дом. Но в этот раз всё было иначе. Это было не бегством, а погружением. Чувство тревоги, острое и неотступное, как зубная боль, не покидало ни на секунду. Я не могла заставить себя строить планы. Мысли, едва зародившись, ударялись о призму страха и неопределённости и рассыпались, как те самые солнечные зайчики на полу. Столько импровизировать, столько лгать… такого опыта у меня не было. А Честер… кто знает, какие вопросы он задаст завтра? Кто знает, какую историю мне придётся сочинить послезавтра?

Я заставила себя сделать глубокий вдох. Я ведь и правда потеряла дом. И правда ненавижу того, кто его отнял. Леди Дженна это я, но просто с другим именем. В горле встал ком. Мне бы хотелось, чтобы рядом была Аннет. Она бы ткнула меня в бок, напомнила бы, кто я на самом деле, не дала бы раствориться в этой лжи. Но сестры больше нет. Брата нет. Отца тоже нет. Осталась только эта роскошная, пустая скорлупа и я внутри неё.

Я одна. Совершенно одна.

И в этой леденящей пустоте рождалась странная, горькая свобода. Я имела право делать всё, что вздумается. Всё, что потребуется для выживания и мести. И теперь, в этом замке, полном призраков прошлого и врагов в настоящем, уже никто и ничто не могло мне помешать. Никто, кроме самой себе и призрачного взгляда тех пустых доспехов, что сторожили покой чужих предков.

Честер, как и обещал, позаботился. Мои новые покои располагались на втором этаже, в так называемых «женских апартаментах», где обитали графини, герцогини и дочери лордов, привезённые ко двору в надежде на удачный брак или политическое влияние.

Ария осталась моей служанкой, но видеть, как эта девушка трудится с утра до ночи, было невыносимо. Особенно когда я, притворяющаяся изнеженной дамой, сидела без дела, наблюдая за её суетой. Эта праздность была хуже любой работы: она напоминала мне о пропасти между тем, кем я была, и тем, кем притворяюсь. И о том, что каждая минута бездействия может разрушить мой план.

— Ария, прогуляемся? — предложила я, отрываясь от созерцания узора на обоях.

Девочка от неожиданности вздрогнула, и серебряный поднос с чайным сервизом выскользнул у неё из рук. Фарфоровая тарелка с жалобным звоном разбилась о каменный пол. Ария ахнула и бросилась на колени, торопливо сгребая осколки. Её плечи затряслись, а на ресницы навернулись крупные, тяжёлые слёзы.

— Оставь это мне, — мягко сказала я, опускаясь рядом с ней на пол. — Я справлюсь.

Я протянула ладони и в этот миг осознала свою ошибку. Руки выдавали всё. Они были грубыми, шершавыми, с ободранными подушечками пальцев и ладонями, покрытыми плотными, жёлтыми мозолями. Ничего общего с бледными, изящными руками леди Дженны. Хорошо, что на корабле я носила перчатки.

Но ведь Дженна была не просто дочерью лорда, она была воином. Держала в руках оружие, правда ведь? Я же слышала, как наёмник сказал, что эта храбрая женщина убила пятерых, прежде чем её лишили жизни.

Сердце заколотилось где-то в горле. Я ждала вопросов, обвинений. К счастью, Ария лишь удивлённо моргнула.

Я быстро собрала острые осколки и сложила их на поднос, стараясь делать это с видом хладнокровной хозяйки, хотя пальцы дрожали. Ария всё ещё не переставала тихо всхлипывать. Её плач, тонкий и жалобный, разрывал тишину комнаты, и на душе у меня скребли кошки. Вся эта ложь, всё это притворство отозвалось в животе противным, тяжёлым комом. Уже так скоро.

— Ария, всё в порядке, — прошептала я, но мой голос дрогнул. — Не плачь, пожалуйста.

Я обхватила эту маленькую и хрупкую девушку, крепко прижала к себе. Она пахла мылом и свежим бельём.

— Простите, госпожа! Я такая бестолковая! — хныкала она, уткнувшись мне в плечо.

Я всё ещё крепко обнимала её, закрыла глаза и почувствовала, как по моим собственным щекам скатываются горячие слёзы. Так же, давным-давно, меня саму обнимала мама, утешая после очередной ссоры с братом или ушибленных в порыве игр коленок. Мы стояли так, пока волны горя не отступили и мы не пришли в себя, обе с красными носами и мокрыми лицами.

Переодев меня в лёгкое платье из простого муслина, мы вышли в коридор. Ария шла следом, в почтительном отдалении, как верный щенок. После нескольких моих замечаний она наконец смирилась и зашагала рядом, хотя и бросала на меня растерянные взгляды, когда я невольно выругалась под нос, споткнувшись о складку ковра.

Мы прошли через ряды кустовых роз, благоухающих тяжёлым пьянящим ароматом, под низкую каменную арку, увитую глицинией, и вышли в сад. Вдоль аккуратных дорожек из белого гравия неспешно прогуливались дамы. Они были похожи на экзотических птиц в своих нелепых платьях с гигантскими фижмами, с причёсками, взбитыми и напудренными до состояния архитектурных сооружений, напоминавших перевёрнутые цветочные горшки. У их ног суетились крошечные, тщательно завитые собачки, вызывающие взрывы восторженного хохота.

Я не удержалась и скорчила гримасу, передразнивая одну особенно чопорную даму, вышагивающую с важным видом. Я даже заметила, как рассмеялась вслух сорвавшимся, совсем не дамским смехом. И меня услышали. Несколько голов повернулись в нашу сторону. Если бы я не юркнула под густую сень, не потащив за руку ошеломлённую Арию, нас бы непременно заметили. Мы притаились среди влажных, пахучих веток, и Ария, глядя на моё перекошенное от смеха лицо, тоже рассмеялась — звонко и по-детски беззаботно