Оракул. Тень прошлого

Оракул. Тень прошлого

ЧАСТЬ 1.

Пролог

Вальс теней зазвучал в тишине,Прошлое дышит в затылок.Я сгорела в ледяном огне,Собирая себя из осколков и пыток.

Мне снился огонь. Я проснулась от того, что задыхалась.

Потолок. Простыня прилипла к телу, как вторая кожа. Воздух в комнате — густой и горячий, будто его вдохнули до меня сотни раз и не оставили ни глотка свежего. Сердце колотилось где-то у горла. Щёки мокрые. Я не плакала — это просто тело помнило то, что разум уже научился прятать. Всего лишь сон. Но огонь внутри не стихал. Он никогда не стихал.

Кирпичные стены медленно излучали жар. К утру комната превращалась в каменную жаровню. Я могла бы встать, открыть дверь, впустить воздух. Могла бы. Не встала. Назло себе. Это было единственное, что я ещё контролировала.

Бхарат. Город-шрам посреди каменных пустошей Кангахара. Здесь ветер пах пеплом даже в мирные дни, дети рождались с кашлем, а старики умирали молча, не жалуясь. Здесь я прожила семь лет. Я считала их не по календарю — по ударам кирки. Пятнадцать часов в подземном мраке. Угольная пыль въедалась в поры, оседала в лёгких, делала кожу серой и чужой. Но там, в темноте, я была невидима. Никто не искал меня в шахте. Никто не знал, что девушка с обожжёнными щёлочью волосами и руками в шрамах когда-то носила белые платья и смеялась над глупыми шутками отца.

Билл. Я думала о нём каждое утро. Каждое утро, семь лет.

Перед тем как натянуть лохмотья и повязать старый синий платок, я смотрела на полку шкафа. Там лежали вещи Аннет — сложенная белая блуза, гребень с отломанным зубцом, шёлковый платок, который она так и не надела. Я не прикасалась к ним. Не могла. Но и убрать не могла. Аннет умерла на этой самой кровати шесть лет назад. Я спала на ней каждую ночь. Это не было мазохизмом — это было единственным способом помнить.

Солнце поднялось из-за скал. Я вышла наружу и сразу почувствовала его — ветер, горячий и шершавый, как наждак. Он нёс песок, и песок скрипел на зубах. Я почти бежала к шахте. Маршрут лежал через Медовую площадь. Раньше здесь стоял храм Хаяри, теперь — груда оплавленных камней, бурых от запёкшейся крови. Я помнила тот день. Наши солдаты, ещё живые, ещё верящие во что-то, строились перед уходом на границу. А через несколько часов по этим плитам загрохотали сапоги Каменных. Они крушили всё — не с яростью, с методичностью мясника, разделывающего тушу. С того дня в городе затих детский смех, исчезли праздники, люди перестали смотреть друг другу в глаза.

Я спустилась в шахту. Кирка легла в ладонь — тяжёлая, надёжная, единственная вещь, которая никогда мне не врала. Удар. Искры. Крошево угля. И тишина. Та самая давящая, поглощающая тишина подземелья, в которой слышно только собственное дыхание и стук сердца. Здесь я была одна, и это одиночество было честнее любого общества. Люди в шахте не задерживались: одни сбегали, других уносила болезнь — чёрный кашель, от которого лёгкие превращались в угольную пыль, — третьих находили бездыханными в забоях. Никто не спрашивал почему: в Бхарате не принято задавать вопросы. Только я держалась. Пятый год.

Каждый удар отсчитывал день. Семь лет я считала ударами. Семь лет назад в этот самый час я держала его за руку, пока пальцы не стали холодными. Билл. Мой отец. Единственный, кто смеялся над моими глупыми шутками. После него смех ушёл из города, будто он унёс его с собой. В прошлом Билл был наёмником. Он никогда не рассказывал об этом Аннет и Шайлу — своим родным детям. Но мне рассказал. Когда мне исполнилось четырнадцать, он начал учить меня — не для того, чтобы я стала солдатом, а для того, чтобы я выжила. «Ты должна уметь защитить семью, если меня не станет», — говорил он. Я не справилась.

Каменные пришли, когда мне было восемнадцать. Мы стояли на пирсе. Билл купил новую лодку — старую посудину, которую он называл «Синицей», — и смеялся, глядя на неё. А потом к пирсу подошли двое в чёрных плащах. «Домой», — успел крикнуть Билл. Только одно слово. Аннет схватила меня за руку — её пальцы были ледяными. Весь город собрался смотреть, как солдаты вздёрнут на рее «неверных». В тот день повесили жрицу, двух советников, троих купцов. И Билла. Я держала сестру — она кричала, а я не кричала. Я просто стояла и считала. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть тел. Через год Аннет не стало. Она умерла на этой кровати — медленно, от болезни, которая началась как простуда, а закончилась кровавым кашлем и тишиной. Я хоронила её под кипарисом, рядом с пустой могилой Билла — его тело так и не отдали. В Кангахаре мёртвых сжигают, но если бы у меня не было этих могил, я бы не выжила. Они держали. Не давали сорваться.

Близилась годовщина. Я бросила кирку и полезла наверх. Надо было нарвать бархатцев.

Я сидела на земле между двумя насыпями: слева Аннет, справа Билл. Цветы легли на сухую пыль. «Я скучаю по вам», — голос прозвучал чужо, хрипло. Я прикоснулась пальцами к могиле сестры. «Мне всё кажется, будто ты рядом. Иногда, как дурочка, надеваю твои платья и стою перед зеркалом. Ты бы сказала, что платья мне не идут. И что пора заплести косы». Слёзы текли по щекам. Я вытерла их грубым рукавом, поднялась и пошла к таверне, не оборачиваясь. Нельзя оборачиваться.

В таверне пахло кислым пивом, потом и рыбой. Я села у стойки и заказала пойло — дешёвое, горькое, такое, от которого на утро раскалывается голова, но которое даёт несколько часов пустоты. Я сделала глоток. Сзади что-то грохнуло. Громила в углу опрокинул стол и вцепился в глотку тощему мужичонке. «Я тебе говорю, щенок! Даже атракская сучка Фаски была храбрее тебя! Где-то в наших краях вчера сдохла». Атрак. Я где-то уже слышала это название. Тело покрылось мурашками — не от страха, от предчувствия. Так бывает, когда реальность на секунду соприкасается с памятью, и ты ещё не знаешь, что именно вспомнила, но уже чувствуешь холод. Я отвернулась к стойке и заказала ещё. Хмель ударил в голову, мысли стали тяжёлыми и медленными.

Когда я пришла в семью Шетти, мне было двенадцать. Аннет — пятнадцать, она уже тогда была красивой: чёрные волосы, голубые глаза в рамке густых ресниц, тонкая фигура. Одежда с иголочки, каждая волосинка на месте. Она пыталась научить меня тому же. Я сопротивлялась: ненавидела платья, ненавидела порядок, ненавидела, когда мне говорили, как выглядеть. Шайл был мне под стать — в его комнате царил вечный хаос, он мечтал стать рыцарем и вечно возвращался домой в синяках. Какие рыцари в Кангахаре? Здесь были только солдаты, которых кидали из одного пекла в другое. Но вечерами мы собирались у камина: Билл рассказывал истории, Аннет плела косы, Шайл спорил с отцом, а я просто слушала. Эти вечера были единственным, что имело смысл.

Кто-то потрепал меня за плечо. Я обернулась. Шайл. Он тяжело плюхнулся на соседний стул, смахнул со лба каштановые кудри, поправил заляпанный воротник и щёлкнул пальцами, подзывая шинкаря. «Чего это ты не на работе, вечная трудяга?» Я не ответила, просто посмотрела на него. «Я сегодня была у наших». — «Я завтра схожу». Ложь. Я слышала её в его голосе так же ясно, как свист ветра в снастях. Он всегда врал, когда речь заходила о семье. До сих пор не мог смириться, искал отговорки, чтобы не ходить на могилы. Может, боялся, что это сломает его окончательно. Когда я хоронила Аннет, Шайл не пришёл.

«Я завтра уезжаю, — сказал он, отводя взгляд. — Попробую обосноваться на материке». — «Ты даже деньгами не обзавёлся. Решил вплавь пересечь Кибелево море?» — «Мои ребята нашли корабль. Отплываем в Читтагонг завтра на рассвете, а оттуда — в море. Так что это наша последняя встреча». Он помолчал. «Но я напишу тебе, когда встану на ноги. Может, и тебя заберу. Хотя… — горькая усмешка, — ты отсюда, кажется, никогда не уедешь». Я осушила кружку. Я не могла уехать. Здесь лежали мои мёртвые.

Дверь таверны распахнулась. Мальчишка лет шестнадцати ввалился внутрь — лицо искажено ужасом, изо рта течёт кровь. «Они пришли! Война…» Стрела с чёрным оперением торчала из его спины. Он рухнул лицом на пол и больше не двигался. Я смотрела на него и вспоминала: мне восемнадцать, мы с Биллом и Аннет на пирсе, новая лодка, двое в чёрных плащах. «Домой!» — одно слово. Шесть тел на рее. Через год Аннет не стало.

«Ирма! Надо выбираться!» — Шайл тряс меня за плечи. Я оглядела таверну. Выход забаррикадирован. Окно. Я подтянулась и выскользнула наружу. Шайл следом. Город вспыхивал, как сухая трава.

Улицы заполнили Каменные Солдаты. Тяжёлые латные доспехи, шлемы в виде медвежьих морд. Один из них стоял в двадцати футах от нас: его сапог лежал на спине старика, которого он только что зарубил, кровь ещё текла по сточной канаве. Он вытер меч и заметил нас. «Какая милашка», — прохрипел солдат, снимая шлем, и ухмылка расползлась по его лицу. «Отличный трофей». Он шагнул вперёд. Моя рука скользнула в карман. Нож — подарок Билла на шестнадцатилетие. «Ты должна уметь защитить их». Я не справилась тогда. Но сейчас — сейчас я могла.

Солдат занёс меч. Я выхватила нож и метнула. Лезвие вошло в глаз — не в тот, в который я целилась, но исход был тем же. Он рухнул на колени, схватившись за лицо. Кровь хлынула между пальцев, заливая нагрудник. Пытался кричать — из горла вырывалось только бульканье. Завалился на бок. Затих. Я смотрела на него и ждала. Ужаса не было. Раскаяния не было. Только облегчение. Я ждала этого пять лет — с того дня, как поняла, что Аннет тоже не вернуть. Один. Руки тряслись. Я сжала кулаки, но дрожь не уходила.

«Ирма! Бежим!» — Шайл дёрнул меня за руку, рядом просвистела стрела. Я рванула к мёртвому солдату и вырвала нож из его глазницы — тёплая кровь брызнула на пальцы. Затем обратно к брату. «Прости, я чуть в штаны не наложил!» — выкрикнул он. «Обойдётся!» — бросила я, петляя между горящими развалинами. «Откуда ты научилась так метать ножи?» — «Папа учил». Эти слова обожгли горло. Я не произносила их вслух семь лет.

Мы мчались в сторону лачуги Шайла. Позади полыхал целый квартал. Ввалившись внутрь, я перевела дух, пока брат метался по комнатам, сгребая в мешок всё, что могло пригодиться. Я подошла к окну. Огонь перекинулся на соседнюю улицу, и тогда я увидела его. Алая мантия. Капюшон. Костлявая рука сжимала поводок. Рядом — огромная гончая, чёрная, с горящими глазами. Я уже видела его — давным-давно, в глубоком детстве, в ту ночь, когда мой настоящий дом рухнул в одночасье. «Быстро! Помоги!» Мы забаррикадировали дверь, но пёс уже рвал дерево когтями. Рванули к лестнице на чердак, выскочили на крышу и понеслись, перепрыгивая с одной на другую. Шайл действовал за нас обоих — он знал город как свои пять пальцев. Я оборачивалась: погони не было видно, но собачий вой не стихал.

Мы спустились в глухие трущобы. Здесь пока царила неестественная тишина. Шайл подбежал к покосившемуся дому с кривым осьминогом на двери, постучал. «Пароль?» — низкий голос из-за двери. «Трёхглавый Тритон». Замок щёлкнул. Мы ввалились внутрь. Воняло плесенью, табаком и мужским потом. Внутри ждали его подельники. Коренастый хильдин со шрамом на глазу зло уставился на меня: «Девчонка с нами не плывёт». — «Ещё как плывёт», — огрызнулся Шайл. Я молча прошла на кухню и осушила кувшин с водой. Вода была тёплой и пахла ржавчиной.

Хотелось побыть одной, но шаги приблизились. Дин Браун — бледный, тихий, всегда тянулся к нам с Аннет, а не к хулигану Шайлу. Когда-то мы дружили. «Как ты?» — спросил он. «Не очень». — «Не переживай, ты поедешь с нами. Шайл уговорит Кали». Я не могла смотреть на него без боли. Глупо, но я винила его в смерти Аннет. Они всего лишь вместе гуляли в тот день, когда она слегла. Он не заражал её. Он ведь живой. А она нет. «Я вообще не хочу уезжать», — сказала я. «Но почему?» И тут во мне что-то сорвалось. «Потому что здесь вся моя жизнь. Здесь моя семья». — «Мёртвые тебе не помогут», — тихо сказал он. Я знала. Но принять не могла.

Подошли Шайл и остальные. «Отправляемся в Читтагонг, — объявил брат. — Оттуда мы с парнями двигаем в Килберн». — «А что прикажешь делать мне?» — «Мы купим тебе дом в Читтагонге». — «Не нужен мне дом! — голос сорвался. — Я не хочу ещё один дом, который разнесут ублюдки! Почему я не могу поехать с вами?» — «Потому что судно мужское, — грубо встрял Кали. — Женщинам на борту не место». — «Тогда к чёрту вас. К чёрту тебя, Шетти!» Шайл схватил меня за плечо и стиснул в объятиях. «Если бы у нас было время, я бы нашёл другой корабль», — прошептал он. Я выхватила у него сумку с едой, оттолкнула и пошла к двери. На пороге обернулась: «Я найду того, кто всё это сделал. И убью. Даже если это будет стоить мне жизни». Шайл что-то крикнул вслед. Я уже не слышала.

Река. Лодка. Четверо суток без воды, под палящим солнцем. Когда я сошла на берег в Читтагонге, город оглушил меня шумом и запахами — специи, жареные лепёшки, копчёная рыба, дым из пекарен. Женщины в пёстрых сари смеялись у прилавков, мужчины катили телеги, где-то звенел детский смех. Я стояла посреди этого всего — чужая, оборванная, с ножом в кармане и пеплом на губах. Шайла среди спасшихся не было. Я бродила по набережной, спрашивала у всех подряд. Его имени не оказалось ни среди живых, ни в списках погибших. Я сказала себе, что он жив, и велела себе в это верить. Потому что если нет — я не знала, куда деть эту боль. Но ждать я больше не могла.

Через несколько дней я нашла Кали. Он сидел на ящиках у склада, курил вонючую трубку и чистил нож. Заметил меня слишком поздно. «Ты», — сказала я. Он напрягся. «Чего надо?» Я прижала его к стене и вытащила нож — тот самый, ещё хранивший кровь первого убитого солдата. «Ты торговал с ними. Ты знаешь, кто напал на Бхарат. Говори». Он побледнел. «Таверна "Синий якорь", — выдавил он. — Там иногда ночуют их люди. Спрашивай Финна. Скажешь, что от меня». Я убрала нож и ушла, не оглядываясь.

В кармане лежало имя. В голове — точка на карте. Где-то далеко, за морем, сидел тот, кого называли Каменным Королём. Тот, кто разрушил мой дом. Дважды. Я найду его. Я посмотрю ему в глаза. И если останусь жива — никто из них больше не будет спать спокойно.

Глава 1

Дни в Читтагонге текли как вода — мутная, медленная, без вкуса. Я работала в пекарне у вдовы с набережной: мыла полы, таскала мешки с мукой, спала в подсобке на куче мешковины. Хозяйка не задавала вопросов — в портовом городе беженок не жалеют, их просто используют, пока те могут стоять на ногах. Меня это устраивало.

Каждый вечер я выходила к причалу и всматривалась в лица прибывших. Шайла среди них не было. Я повторяла себе, что он жив, — и почти верила. Но с каждым днём вера требовала всё больше усилий, а сил оставалось всё меньше. Тогда я перестала ждать и начала действовать. Кали сказал правду — «Синий якорь» существовал.

Таверна внутри постоялого двора «У Эрио» брала за вход четыре серебряника — почти всё, что я успела заработать. Но если внутри сидят люди Каменного Короля, оно того стоило. Внутри оказалось неожиданно дорого для портового города: стеклянные стеллажи с выдержанным алкоголем, резные панели, тишина. Посетителей — двое, и те не подняли головы, когда я вошла. Нож Билла привычно оттягивал карман.

Я заказала стакан виски, сделала глоток — ровно столько, чтобы на языке остался вкус, — и отставила. Если наёмники будут думать, что я пьяна, это сыграет мне на руку. Остальное время я просто сидела и ждала, разглядывая вывески и стеллажи. Когда в таверну ввалились трое, я сразу поняла: они. Слишком светлая кожа, молочная, с нездешним отливом — не как у меня, откуда-то из других краёв. Добротное оружие, не прячут, выкладывают на стол, хвастаются клинками. Пьяницами они не выглядели — скорее уставшими после долгого дела.

Я поднялась и, чуть пошатываясь — пусть видят то, что хотят видеть, — направилась к их столу.

— Доброй ночи, господа.

Они удивлённо уставились на меня. Один молча подвинулся, уступая место. Я кивнула мальчишке-чашнику и заказала графин за свой счёт — почти все оставшиеся деньги. Но когда графин опустел наполовину, они стали мягче.

— Вы откуда? Мы с вами похожи, я тоже не местная.

— Из Баярса, — ответил мужчина напротив. В его руке сверкнул кинжал с изумрудной вставкой. Я заставила себя расслабить плечи.

— А я из Дурно. Почти соседи.

Никакого Дурно не существует, но кто из подвыпивших наёмников станет вспоминать географию? Тот, что напротив, первым растянул губы в ухмылке, за ним неуверенно улыбнулись остальные. Легенда сработала.

— Скучаешь по дому, красотка? — пробормотал рыжеватый, тот, что сидел справа. — Моя мать сейчас ох как горюет... А мы тут что? Деньги заработать пытаемся.

— Заткнись, Тобер, — фыркнул третий, самый высокий. — Давай всё ей про себя расскажи.

Тобер нахмурился. Я напряглась — если сейчас вспыхнет драка, мне не увернуться.

— А ты тут что делаешь? — рыжеватый перевёл разговор на меня. — Как тебя звать?

— Ирма.

— И что ты, Ирма, сидишь с нами? Где твоя семья?

— Все мертвы, — отрезала я. — А я доживаю остатки жизни здесь.

Повисла короткая тишина. Высокий отвёл взгляд первым.

Мы проговорили ещё немного. Я рассказала о Бхарате и о нападении Каменных солдат — без лишних подробностей, ровно столько, чтобы выглядеть беженкой, которая ищет сочувствия. Они подтвердили мои догадки: наёмники, такое оружие не носят честные люди. Пока мы беседовали, я мысленно пересчитала все клинки: три на поясах, два на столе.

Тобер выболтал лишнее. Их последним заказом была девушка — изменница короны, она сражалась против их короля и собирала сторонников где-то в окрестностях Бхарата. Её убили чуть больше недели назад. Я сразу вспомнила пьяного громилу в бхаратской таверне — вот, значит, о ком он кричал.

Главный из троицы, тот, что сидел напротив, вытащил из кармана серебряный кулон — раскрытый глаз, заточенный в треугольник, на месте зрачка сверкал изумруд. Я, видимо, слишком пристально на него смотрела, потому что он усмехнулся и протянул кулон через стол.

— Всё равно за него не выручишь много.

— Её звали Дженна Фаски, дочь атракского лорда, — мрачно добавил Тобер, уставившись в стакан. — Она была красивой. Пятерых наших положила, прежде чем её взяли.

— Не сходи с ума, — резко оборвал его высокий. — Та ещё сволочь была. Красивая или нет — какая разница.

Я молча сжала кулон в ладони. Дженна Фаски — та самая «атракская сучка». Женщина, которая поклялась мстить за убитую семью и довела свою клятву до конца. Или почти до конца. Меня не смутило, что наёмники называли её изменницей: если она воевала против их короля, мы были на одной стороне.

Высокий тем временем начал меня разглядывать — сначала украдкой, потом всё откровеннее. Я потратила последние медяки на ещё один графин, поставила его на стол, быстро попрощалась и выскользнула наружу. Кулон остался в кулаке — никто не потребовал его обратно.

На улице пахло солью и гнилыми водорослями. Я разжала пальцы и посмотрела на серебряный глаз. Шайл бы сказал, что я идиотка, раз сижу с тремя вооружёнными наёмниками. Но Шайла здесь не было. Был только я, нож Билла в кармане и серебряный глаз на ладони. И след, который вёл дальше.

В общей комнате для беженок, где спали ещё пять женщин, я долго вертела кулон в пальцах. Изумруд мерцал в свете свечи. Нож Билла лежал под подушкой — я нащупала его кончиками пальцев, прежде чем задуть огонь. Дженна Фаски. Пятерых убила, прежде чем её взяли. Она сражалась. Мстила за брата. Дошла дальше, чем я. И всё равно умерла. Я спрятала кулон под рубаху, металл холодил кожу. Мысли не утихали: кто она была на самом деле? Почему я держу в руках вещь, снятую с мёртвого тела? И главное — её смерть что-то меняет для меня или нет? Ответа не было. Я пролежала без сна, пока за окном не посветлело.

Утром я отправилась к пирсу. Нужно было узнать больше — и я знала, с кого начать. Питт Шармо, сын рыбака, уплыл с отцом в Читтагонг ещё до казни Билла. Мы сидели за одной партой в Нан-Дели — сколько же лет прошло с тех пор, восемь? девять? — и с тех пор не виделись ни разу. Но если кто-то в порту и слышал о Дженне Фаски, то человек, который днями чинит сети и слушает разговоры моряков.

Я нашла его у дальнего причала. Он сидел на перевёрнутых ящиках и чинил порванную сеть — широкоплечий, с выгоревшими на солнце волосами, каких не бывает у местных. Спина прямая, пальцы двигаются машинально, а взгляд устремлён в море. Я не видела его почти девять лет, но эту манеру — смотреть не на работу, а куда-то вдаль — узнала сразу. Питт всегда был где-то не здесь.

Я подошла ближе. Он поднял голову, и на мгновение его лицо напряглось — он не ожидал меня увидеть, потом прищурился, как будто не верил глазам.

— Ирма? Ты здесь?

— А где мне ещё быть.

— Я думал… после Бхарата…

— Не продолжай.

Он кивнул и отложил сеть. Я села рядом. Молчали, глядя на воду. Уголки его глаз прорезали морщины, которых не было раньше, а на тыльной стороне ладони белел старый шрам — я помнила его ещё со школы, он тогда подрался с сыном портового смотрителя. Когда-то мы дружили — настолько, насколько вообще можно дружить в шестнадцать лет. Теперь между нами лежали годы и мёртвые.

— Питт, — сказала я, не поворачивая головы, — ты слышал что-нибудь о Дженне Фаски?

Он нахмурился.

— Откуда ты знаешь это имя?

— Слышала в таверне. Говори, что знаешь.

Питт понизил голос и заговорил не сразу — подбирал слова, как человек, который не хочет сболтнуть лишнего, но и отказать старой знакомой не может.

— Она из Атрака. Её брата казнили Каменные — публично, в назидание. Она собрала отряд, перерезала несколько их постов к югу от Бхарата, месяца два назад. Говорят, сам Каменный Король назначил за неё награду.

— И получил.

— Да. Наёмники выследили её где-то в предгорьях. Пятерых положила, прежде чем её взяли.

Он замолчал. Я ждала.

— Я слышал разговор двух наёмников, они проходили здесь неделю назад. Говорили, она была… — Питт запнулся. — Бесстрашной. И безжалостной. Не щадила никого, кто носил цвета Каменных.

— И мёртвой, — добавила я.

— Да. Мёртвой.

Кулон давил на грудь. Я чувствовала его даже сквозь ткань рубахи.

— Мне пора.

— Ирма. — Питт посмотрел на меня в упор. — А где Шайл? И Аннет?

Я поджала губы и помотала головой. Он понял. Отвёл взгляд первым, уставился на свои сети, и я ушла, не оборачиваясь.

Глава 2

Мне отчаянно захотелось смыть с себя этот день. Притащившись на пустынный берег, я убедилась, что вокруг ни души, быстро разделась и вошла в воду. Ранним утром море было прохладным. Я нырнула с головой — соль щипала глаза, вода ворвалась в нос и горло. Вынырнула, откашлялась и ещё долго вытирала лицо мокрой рубахой на берегу. Зрение прояснилось — и я замерла.

Несколько дней в порту не было новых кораблей, но сейчас у самого дальнего причала стояло крошечное торговое судно, только что бросившее якорь. Я будто нутром почувствовала: нужно бежать. Впопыхах натянула одежду и даже забыла обуться. Горячая мостовая обжигала стопы, но я не останавливалась. Когда уже была рядом с белым храмом, увидела, как с корабля опускается трап. Я прибавила ходу — сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу.

И в тот миг случилось чудо. Настоящее, невымышленное. По трапу, неторопливо спускаясь, шли Дикий, Браун и Шетти. Слёзы хлынули сами, обжигая щёки. Я сделала последний, отчаянный рывок и оказалась прямо перед ними.

— Шайл! — я завизжала.

Брат заметил меня, ринулся вперёд. Я подскочила и прыгнула на него, обнимая руками и ногами. Мы оба плакали. Я чувствовала, как его тело трясётся в такт моему, слышала, как тяжело он дышит. — Ты жива. — Я не могла даже ответить, только плакала и старалась обнять его как можно сильнее. — Ты жива, — вторил он и добавил, пряча лицо у меня на плече: — Я думал, мне придётся тебя хоронить. Я думал... я не пережил бы этого.

Я успокоилась через пару минут ровно настолько, чтобы слезть с него, но не переставать обнимать. К нам подошёл Дин, обнял нас обоих. — Мы думали, ты умерла, — сказал он. Ещё через минуту подошёл Дикий, поприветствовал меня кивком. Я перестала плакать, сводный братец вытер мне слёзы, а потом мы уселись на берегу. Я рассказала им, как добралась из Бхарата, как устроилась работать в пекарню. А они мне — как потеряли почти всех людей, когда солдаты Каменного Короля ворвались в их убежище. Спаслись только они трое — те, кто успел выскочить в окно второго этажа. На эвакуацию они не успели, отдали кучу денег торговцам, чтобы в последний момент забраться на их судно. У меня разрывалось сердце. Сколько ещё в моей голове поместится погибших? Я была благодарна, что не знала имён всех тех ребят.