Зеркало колодца

А на причале уже во всю, натужно скрипя проржавевшими осями и колесами, трудился причальный кран, поднимая на борт «Альбатроса» пустые бочки. В маленькой тесной будке управления краном, за рычагами стоял один из бичей. Так называли нескольких мужчин, сезонно проживающих на острове в двухэтажном домике, стоящем на берегу. Бичи собирали со дна моря морскую траву, ламинарию, сушили её на берегу, упаковывали в тюки и сдавали частью за деньги, частью за сигареты и продукты питания. Забирали траву приёмщики, приходившие на остров в течение лета и начала осени на различных кораблях, и на месте расплачивались с бичами вышеперечисленным. Тот же Карпуха, будучи на короткой ноге со сборщиками травы, по секрету говаривал: мол, бичи эти не иначе как отсидевшие в острогах за различные преступления, а некоторые так и вовсе за «убивства» (его словечко).

– Какой огромный красавец! – закричала Наташа, прижимая ладони к щекам! Она остановилась, не в силах идти дальше от охватившего её восторга.

– Ну, эт ишо маленький. Бриг всяго. Большому кораблю к прячалу не подойтить будеть. Большие стоять на рейдах, вдаляке от острову, – рассудительно прокомментировал восторг девочки Карпуха.

– «Альбатрос» маленький?! – удивилась Саша. Покачав головой, она обернулась и смотрела на старика, при этом грызя ноготь, что говорило о глубокой, трудной задумчивости, работе мысли.

– А то. Маленький. О двух мачтах всяго. Да нам большего и не требуеття. Большие редко здеся бывають. Море в наших мястах повсеместно мелкое. Вам, рябятки, разве Галуша об том не рассказывала?

– Галуша? – прыснула со смеха Саша. Она, конечно, знала, о ком говорит дедушка, но слышать такое от взрослого человека, пусть даже пьяного, оказалось весьма необычным. К тому же сказал он об этом во всеуслышание. Узнай о таком Гасандровна, она задала бы крепкую взбучку несчастному старику.

– Ну, мать всех вятров, – спохватился Карпуха. – Я ж так, я по-свойски, вы не помыслите чаво, вам, дятишкам, знать того не следоват, – старик приложил обе руки, крест на крест, к груди и поклонился. – Вы уж этава, не сдавайте меня Гасандровне вашей. Она ж меня тщядушного на косточки разберёть.

Девочки, услышав, как Карпуха назвал Галину Александровну, в один голос засмеялись.

– Да не переживайте вы так, дедушка Карпуха. Не станем мы никому ничего про вас рассказывать. Вы только в следующий раз пейте не так много, а то, не равён час, с причала сверзнитесь да поломаетесь, – ответила за всех самая старшая – Наташа.

– Ох ты ж! – Карпуха глянул себе под ноги и торопливо сделал пару шагов назад, умудрившись при этом поскользнуться на сыром бревне настила и завалиться на бок. Охая и посмеиваясь над собой, пьяным, он поднялся, приложил праву руку к сердцу и с чувством, чрезмерно низко поклонился Наташе, отчего теперь его опасно повело вперёд. Спас ситуацию Поль, вовремя подавший старику руку. Щупленький, небольшого роста Карпуха судорожно ухватился за протянутую руку мальчика и удержался на ногах, после чего пожал ему руку, деланно по-взрослому и при том с искренним уважением.

– Знакомьтесь, это Клеман, – подойдя к компании, Юля представила трём девочкам, Полю и Карпухе своего нового знакомого – ещё совсем юного матроса. Тот стеснялся, бегал маленькими глазками от лица к лицу, кланялся и нервно встряхивал назад головой. Можно было подумать, что когда-то на его голове, сейчас гладко выбритой, красовалась богатая копна волос с чубом, который то и дело надоедливо сваливался вперёд, на глаза.

Все вежливо поклонились юноше и молчали, продолжая его разглядывать.

– Матрос? – задал вопрос Карпуха, хотя и без того было ясно, что тот всего лишь именно матрос.

– Так точно. Матрос, – приложив правую руку к левому погону, подтвердил тот.

Карпуха кивнул:

– Перед тобой, матрос, стоить аж цельный мичман, – насколько было можно, твёрдым командным голосом отчеканил пьяный старик и продолжил, чуть уже смущаясь. – Правда, давненько такое было. Нынеча я на пенсиях и чанов не держусь. Староват ужо для службы. А ты, давай, служи справно, а как на пенсион выйдешь, сюда перебирайся. Здесь у мяня знаешь какой самогон?! Первач чястейший! Дух захватывает. Во, какой!

– Вы, Карпуха, – подавив смешок, обратилась к старику Наташа, – перестаньте человека пьянству учить с малолетства самого. Нам тут на острове второго, такого как вы, много будет.

– Не думал я, что вам мяня, Карпухи, одного достаточно. Хотел ансамбель собрать, да ходить-бродить с гитарами, гармонями да ручным медвядём от избы к избе. Досуг, так сказать, разбавлять местный концертами всяческими да оргиями залихватскими, – наигранно обиженным тоном ответил Карпуха, а после заулыбался во весь рот, показывая всем свои удивительно белые зубы, коих во рту был полный набор, и засмеявшись, махнул рукой. – Ты это, матрос, мяня шибко не слушай. Я чуть подвыпимши сягодня. Случай такой выдался. Сам всё знаешь. Праздник у нас. А ещё банька будёт. Ух, попаримся! Начисто вышкуреными отчалите от нас.

– Так то офицеров касается, – ответил матрос. – А мы, матросы, завтра в баню идём.

– А я и завтрева за употреблением буду. Ты что же думаешь, я случай такой пропущу?

– Никто и не думает так, Карпуха, – ответила за матроса Наташа. – Было бы удивительно, ежели бы вы трезвым хоть день один прожили.

– Ох, внучанька, – погрозил пальцем старик, – строгая ты, прям как матушка моя в бытность свою, пока жава была. Вот уж она папашу моего костярила по всем правилам, и в хвост и в гриву. Да в итогах всего пережил он её на двадцать годов. А всё почаму? А потому, что орга́низм свой спиртовою жидкостью обрабатывал. Вот!

– Карпуха, Карпуха, – покачала головой Наташа, – не исправимы вы. Нисколечко не исправимы.

– А ведь вы знаете, да, дяденька Антуан уйдёт с вами в море? – дотронувшись рукой до руки матроса, задала ему вопрос Саша.

– С нами. Ему же ещё на Северную землю надо. Он туда путь держит. Так что мы его обязательно дождёмся, – улыбаясь девочке, ответил тот.

– Когда он помоется?

– Помоется? О! Нет, нет! У него ещё дела здесь есть. Так что дня три мы здесь постоим.

Саша кивнула, как бы одобряя сказанное Клеманом:

– Это хорошо.

– Конечно, хорошо, – не понимая того, что именно так заботит ребёнка, ответил матрос. – Антуан рассказывал о двух женщинах, ради которых он готов жить хоть вечно. Обе они на этом острове. Он говорил мне, что уделит каждой столько внимания, сколько от него потребуется, а до того не покинет остров. Думается, отдохнём мы здесь на славу.

– Две женщины? – Саша широко распахнула глаза, задумчиво глядя вдаль.

Засмеялась стоящая рядом и всё слышавшая Наташа:

– Шурочка, ну, ты прям глупышка, – и, подмигнув Маше и положив руку Саше на плечо, обратилась к матросу. – Спасибо тебе. Она не всё поняла, – кивнув на подругу, которая и в самом деле не всё поняла и сейчас перебирала в уме немногочисленных женщин острова в попытках понять, кто та вторая, помимо Гасандровны, которая волновала Антуана. – Но нашей Александре ещё расти и расти.

– Девочки, вы идёте? – показывая на бриг, спросила Юля. Оказывается, пока те разговаривали со словоохотливым матросом, она, представив Клемана, отлучилась, успела пообщаться с массой людей и теперь подвела к компании солидного, немолодого мужчину с роскошными усами. Тот, кряжистый, небольшого роста, в чёрного цвета пальто, на плечах которого красовались погоны с тремя золотыми звёздами и такого же цвета парой полосок, пожал руку Карпухе, перед этим отдав ему честь, затем с поклоном пожал руку Полю и теперь, улыбаясь, смотрел на девочек.

– Знакомьтесь: капитан корабля Яков Андреевич, – Юля церемониально, с совершенно серьёзным видом представила всем мужчину.

Капитан (можно подумать, они с Юлей заранее репетировали эту сцену) поочерёдно, с серьёзным видом брал руку каждой девочки, целовал ладонь, кланялся и представлялся.

– Ну, всё. Я влюблена, – прошептала Саше, не сводя глаз с капитана, Маша.

– А теперь, дорогие островитяне и островитянки, прошу вас подняться на мой корабль. Мы в ваших краях не частые гости, а потому утолите своё любопытство, – Яков Андреевич широким жестом показал на сходни, перекинутые с палубы корабля на причал.

– А на камбуз можно? – оживившись, спросила капитана Саша.

– Конечно, можно, – тут же с явной охотой ответил мужчина. – Клеман, голубчик, покажи молодым людям наш камбуз. – Вы галеты когда-нибудь пробовали? – вопрос капитана был больше обращён к Саше.

Та замотала головой:

– Нет. А что это?

– Это такое печенье. Наш кок обязательно угостит вас, – затем капитан снова обратился к Клеману. – Уважаемый, передай коку моё распоряжение приготовить всем чай, не жалеть сахара и выставить на стол полную банку галет. Всенепременно пусть откроет новую. Юным барышням старые галеты могут оказаться не по зубам, – и добавил, спохватившись. – И непременно чтоб банку молока сгущённого открыл.

– Так точно, товарищ капитан! Будет сделано! – зычным голосом отчеканил матрос, резко приложив правую руку к голове.

– Уф. Вот это да! Аж уши заложило, – с восторгом в голосе отреагировала Наташа на чёткий, звонкий ответ матроса.

– Усё согласно уставу. Приятно слушать. Никакой разнузданности, – с одобрением прокомментировал Карпуха.

– Так точно, товарищ мичман! Никакой разнузданности! – так же серьёзно, но уже чуть заметно улыбаясь, отчеканил Клеман в ответ на слова Карпухи.

– А я, когда вырасту, смогу служить у вас на корабле? – не сводя глаз с матроса, обратилась к капитану Наташа.

– Женщинам на корабле не место. Примета плохая, – ответил Яков Андреевич, снова взял Наташину руку и поцеловал её. – Со всем почтением, но ваше место на берегу – ждать возлюбленных и хранить очаг.

– Соответствовать, так сказать, своему предназначению, – поддержал капитана Карпуха, бросая в его сторону осторожный взгляд.

– Именно так, уважаемый. Вы зрите в корень, – одобрил слова старика капитан.

Ещё издалека, обводами корпуса, полотнами парусов, двумя стрелами мачт и всей своею красочностью корабль смотрелся беспредельно великолепно. Таковым он представлялся и сейчас, с близкого расстояния. Стоя рядом с ним, можно было услышать скрипы его корпуса, тихий гул ветра в канатах, дыхание парусины, биение волн о борта. Во всём этом он был живым, со своим сердцем и даже душой. Девочки ещё видели его с полными парусами, которые после ночной сырой стужи развернули на просушку. Сейчас же дюжина матросов ловко взбиралась по верёвочным лестницам. На неимоверной высоте они маленькими человечками ходили по реям, балансируя руками, укладывали и подвязывали поднятые паруса, и сноровисто скользили вниз по канатам или тем же лестницам. Корабль, поутру расправив крылья и показав всем своё великолепное оперение, теперь бережно их сложил, зная, уверенный в том, что произвёл должное впечатление, внушил уважение, влюбил в себя.

Путь до камбуза оказался для Саши неблизким. На корабле её интересовало буквально всё. Одно хотелось рассмотреть, другое потрогать руками, что-то попробовать на прочность, а то и «взять на зубок», как говаривал Карпуха. Девочка проводила ладошкой по сияющим на солнце отполированным поручням, с восхищением топала ногой по надраенной палубе, с трепетом гладила могучие, до жути тяжёлые звенья якорной цепи, восторженно восклицая, сравнивала толщину канатов со своим запястьем, тут цокала языком, там качала головой и обязательно охала и вздыхала. Особое впечатление на неё произвёл штурвал. Его она с чем только не сравнивала. То он походил на колёса старой телеги, что доживала свой век возле кочегарки, то с рулём трактора, то с большими часами, что стоят на полу в кабинете Галины Александровны, то с Солнцем. Робко, одним пальцем дотронувшись до штурвала, она боязливо оглянулась и тронула снова, а подошедшего к ней матроса заставила ответить на множество вопросов. Интересовало её всё. В особенности то, каким таким чудесным образом можно всего двумя руками управлять таким огромным кораблём, и где проходят канаты, или железяки, что соединяют чудесное колесо с рулём на корме. Матрос охотно, с некоторой улыбкой снисхождения отвечал на вопросы и даже повёл девочку под палубу, чтобы показать на деле сказанное им.

А затем были возгласы удивления от увиденных Сашей пушек, коих она насчитала четыре штуки. Те стояли обращённые своими жерлами к закрытым амбразурам в корабельных бортах. На вопрос девочки, зачем нужны пушки, матрос объяснил, что в морях всякое бывает, что можно встретить агрессивное морское животное, не испытывающее уважения к такому прекрасному кораблю, а могут повстречаться и разгульные искатели морских впечатлений, авантюристы всех мастей и просто пираты. Саша даже присвистнула от восхищения, а увидев пирамиду ядер, подняла одно, и повертела в руках. Было место и огорчению, когда матрос отказался показывать ей бочки с порохом, объяснив, что они хранятся в закрытом пороховом арсенале, и доступ туда возможен только по распоряжению капитана.

Побывала Саша и глубоко в трюме, где нет кают, царит мрак, и слышно, как попискивают крысы. Здесь она познакомилась с корабельным котом Пал Палычем. Здоровый рыжий проказник, точно отъевшийся не охотой на грызунов, вальяжно потянулся на толстой ватной подстилке, надо думать ему здесь положенной, и широко зевнул. Он явно дрых, и его, похоже, совсем не смущала крысиная возня. Недовольный тем, что его потревожили светом керосиновой лампы, он предпочёл скрыться в темноте.

Кульминацией Сашиных восторгов (это она ещё не дошла до камбуза, побывать на котором, казалось, мечтала все девять лет своей жизни), стало посещение каюты капитана. Сам капитан, Яков Андреевич, уже сидел за маленьким столом. Перед ним лежала большая тетрадь, в которой он что-то писал. Над столом висела на верёвке, спускающейся с потолка, открытая чернильница. Такого девочка ещё никогда не видела, и даже загадала сделать себе такую же, потому как просто стоящая на столе чернильница это не интересно.

Отложив перо, причём не деревянное, но самое настоящее, какие бывают у птиц, но не чаячье – белое, а чёрного цвета, хоть и такое же большое, мужчина обернулся, и с улыбкой показал рукой проходить. Саша робко вошла в каюту и озиралась по сторонам, изучая непривычную обстановку. Таких маленьких комнат она до сего дня не видела. Однако пусть и маленькая, но эта каюта была подобна шкатулке с драгоценностями, крышку которой невзначай приоткрыли. Чего только здесь не было: странного вида приборы, подзорные трубы, карты, разложенные на койке и свёрнутые в трубочки, часы на стене, часы на столе, компас, сложный барометр с несколькими стрелками и самое важное, от чего сердце девочки бешено заколотилось – глобус. Большой, и даже больше глобуса Марии Васильевны. Нет, он точно был в несколько раз больше и много наряднее, ярче глобуса Старушки. Девочка даже успела удивиться той сноровке, с которой его умудрились внести в маленькую каюту сквозь узкую дверь. Этот шар, этот символ Земли, символ всего того мира, о котором девочка ещё так мало знала, внушительным голубым глазом покоился на массивной подставке, стоящей на полу каюты и обрамлённый крест на крест двумя деревянными кольцами, подобными кольцу штурвала, представлял собой абсолютную, в глазах ребёнка, небывалую драгоценность, этакое яйцо жизни.

Уловив Сашин взгляд и верно оценив её чувства, капитан легонько крутанул глобус и, показав на него рукой, предложил девочке повторить, чем та и воспользовалась, и смотрела, смотрела во все глаза на вращающийся огромный, такой желанный, её ногами не хоженый мир. Когда же глобус остановился, она вздохнула и вернулась к изучению обстановки. Интересным для Саши оказался иллюминатор, замечательно круглый и без подоконника, а ещё в нём не было форточки, и вообще, он походил на глаз совы, той самой, что месяц назад разбила окно старого наблюдательного мостика. Та сова некоторое время приходила в себя, затем благополучно улетела, а Сергей Леонидович вставил новое стекло, объясняя, что в противном случае на мостике поселятся ласточки, и всё будет довольно быстро изгажено.

Наконец, взгляд девочки вернулся к столу и большой тетради на нём лежащей. Снова поймав её взгляд, капитан пояснил, что это корабельный журнал, что записываются в него все мало-мальски значимые, интересные события, так или иначе связанные с жизнью корабля. Вот и сейчас он писал о визите детей, не забыв упомянуть и о Карпухе, посчитав старика интересной персоной, заслуживающей письменного запечатления. Присмотревшись к ровным строчкам с крупными разборчивыми буквами (по всему чувствовалась основательность и неторопливость капитана), Саша увидела и своё имя.

– Это ваш дневник? Вы тоже всё рассказываете ему?

– Дневник? – капитан приподнял левую бровь. – Можно и так сказать. Но только, в отличие от обычного дневника, через этот журнал я разговариваю с кораблём.

«Здорово! – подумала девочка. – Это так похоже на мой блокнотик. Только интересно, с кем же я разговариваю через него? Вот бы знать».

Настала очередь и камбуза, за длинным столом которого уже сидела вся компания. Посреди стола стоял пузатый, по всему чувствовалось – увесистый чайник, прямоугольной формы высокая жестяная коробка с печеньем, (вероятно, теми самыми галетами), верхняя часть которой, срезанная ножом, лежала рядом, и круглая, тоже жестяная, банка со сгущённым молоком – чрезвычайная редкость на острове. Здесь же стояли обыкновенные алюминиевые кружки с алюминиевыми ложками в них и миска полная колотого сахара. Упитанный, но удивительно проворный кок в белом фартуке и пилоткой на голове пальцем потрогал стальную плиту, на которой стояла огромная, тоже алюминиевая кастрюля с бурлящей в ней водой, после чего вывалил в эту кастрюлю перловку из деревянного ведёрка. Пока Саша мысленно морщилась, представляя себе как же должно быть больно, трогать раскалённую плиту, тот уже достал откуда-то и вскрыл несколько банок с тушёнкой, и принялся чистить луковицу. У девочки потекли слюнки. Перловка с тушёнкой была одним из её любимых блюд.

Звали кока Пашей. Об этом поведала девочке Наташа, с трепетом в голосе добавив, что, мол, родом он совсем даже не с Земли, а из космоса! На удивлённый взгляд Саши Наташа фыркнула, затем с серьёзным видом поклялась Антошкой-Чистословом, что не сама такое выдумала, а взаправду подслушала, и, указав на Пашу, пояснила, что ни один нормальный землянин не сможет вот так вот запросто трогать плиту, проверяя, насколько она горячая. А ещё сообщила, что у Паши нет отпечатков пальцев, а это уже совсем окончательно подтверждает его неземное происхождение. Про отпечатки, вернее, про их отсутствие на пальцах кока ей рассказал один из матросов, имя которого, конечно же, Наташа не запомнила, потому как матрос этот, по её же словам: ей не «запал», потому как: «был роста невеликого, с дурацкой горбинкой на носу и неполным набором зубов». Последнее особенно не привлекало требовательную ко всему на свете Наташу.

Саша сказанное подругой про кока Пашу из космоса всерьёз не приняла, так как прекрасно знала, что в космосе, кроме них, людей, нет никого. Мария Васильевна даже рассказывала про воздушные шары, что много лет назад запускались на огромную высоту, настолько невероятную, что их нельзя было увидеть. И благодаря этим шарам было определённо установлено, что космос почти пуст, если не считать Луны, Солнца, нескольких планет (по пальцам пересчитать), симпатичного на вид Млечного Пути, который весь светится, (но жить на таком свету невозможно), и некоторого количества звёзд, до которых так просто не добраться, тем более на воздушном шаре. Для этого понадобилось бы что-то другое, может, даже и воздушный шар, но очень-очень огроменный. А ещё в космосе есть Северная Звезда, очень нужная для людей и, может, как раз по этой причине и подвешенная там кем-то, вероятно, тем самым Творцом, о котором как-то раз заикнулась Гасандровна.

Несмотря на все доводы против утверждения Наташи Саша задумала позже порасспросить дедушку Карпуху о космосе и его жителях, а может, даже задать вопросы Антуану, что было бы много лучше.

Вскоре раздался колокольный звон. Это корабельная рында отбила тремя ударами полдень, и всё тот же Паша объяснил, что скоро у экипажа корабля обед. Спохватившись, что пора покидать камбуз, дети принялись тайком друг от друга и в особенности от кока распихивать по карманам так понравившиеся им галеты. И даже Карпуха не отставал от детей и во всегдашнем своём лёгком плутовстве, по-детски зажал в ладони несколько галет. А Паша, заметив такое, рассмеялся, вместе с тем не теряя серьёзного, несколько угрюмого взгляда, и сказал, что банку эту они могут взять с собой, как, впрочем, и банку со сгущенным молоком. Наблюдательность Паши, а тем паче его добрая снисходительность пристыдили детей, и они вышли из камбуза, позабыв об его щедрости. Однако про угощение не забыл давно позабывший, что такое стыдливость, Карпуха. Он шёл позади детской компании, уже порядком протрезвев, с двумя банками наперевес. Старый пройдоха наверняка рассчитывал на свою долю.

Покидали корабль неохотно, через силу, а сойдя на причал, каждый с удивлением отметил, как тот покачивается у них под ногами. Карпуха же, как бывалый моряк, объяснил, что так бывает со всеми, кто какое-то время провёл в море. После всякого плавания моряки, сойдя на землю, какое-то время испытывают «дискомфорту» (так и сказал: «дискомфорту»). Удивительно, откуда он берёт эти слова?

И только, сойдя с причала, Саша с огорчением поняла, что как следует рассмотреть камбуз, потрогать его, хоть стены, хоть стол, хоть скамьи, неважно, хоть что-нибудь потрогать, подумать, прочувствовать, она не успела. Может, к тому времени уже утомилась, а может, и без того была наполнена впечатлениями от многого разного другого. Камбуз, может, оберегал себя от девочки, а может, приберегал на будущее, подбирая лучший момент для хорошего знакомства.

Глава 4. Девятый день месяца рюина. Прогулка с Антуаном

«Девятый день месяца рюина.

Аллилуйя, мой друг! Сегодня я увиделась с Антуаном! Представляешь?! Он ждал меня на тропинке, недалеко от обеденного домика! А я, как назло, дольше обычного копошилась у себя в комнате, и всё потому, что хотела дочитать книгу. Ты видел эту книгу. В ней рассказывается про путешественников. Настоящие герои. Представляешь, они ничего не боялись!

Так вот, девчонки даже ждать меня не стали. В итоге, на завтрак я пошла одна. И знаешь, странные дела, кажется, именно сегодня я умудрилась встретить всех, ну, или почти всех по дороге к домику. Ну, в общем, не буду перечислять. Даже дедушка Карпуха мне попался. Он с утра бычка своего искал. А что его искать-то. Бычок вон, внизу, с приятелями своими.

Ладно, не буду отвлекаться. Скажу только, что Антуана я встретила на тропинке. Я и не видела его, пока не миновала кусты. А дальше! Ты только представь себе – Антуан поцеловал меня в щёчку! Прям вот, как увидел, так сразу вскочил с камня, обнял крепко, по-настоящему обнял и поцеловал. Я аж опешила. Как бы я хотела иметь папу.

Такие вот дела. А затем он взял меня за руку. Ты представляешь!? Как будто я его дочка! Так мы и пришли на завтрак.

В общем, слушай дальше…»

Со вздохом огорчения девочка закрыла книгу и стала одеваться. Подруги, одна за другой, заглядывая в комнату Саши, говорили что-то насчёт того, что будут дожидаться её за столом, что таких копуш днём с огнём не сыщешь, и каждая обязательно вздыхала. Заглянул Поль, молча постоял в дверях и ушёл завтракать. Он единственный, кто чувствовал Сашу, как иной человек не способен чувствовать самого себя. И уж как так это у него выходило? Бывало, девочка задавалась вопросом об этой особенности друга. Но то были тщетные попытки.

Выйдя на крыльцо, Саша столкнулась с Татьяной Алексеевной. Та показала глазами на кастрюлю, что держала в руках, и сказала, что принесла на завтрак пирожков с грибами, которые напекла ранним утром. Мол, ночь выдалась бессонной, да к тому же её супруг, Сергей Леонидович, пока ходил вниз, к дизелю, насобирал грибов. Затем девочка встретила Леонида Фёдоровича с большой корзинкой. Тот только ещё собирался за грибами, (такая уж на острове забава) и сейчас ждал Марфу Ивановну. Наконец появилась и она, со здоровым кухонным ножом наперевес, запахивающая плащ, в галошах и платком на голове. Марфа Ивановна, поздоровавшись вслед за супругом, сообщила, что к обеду принесёт детям пирожков, (и тоже, само собой, с грибами) и даже снесёт на корабль матросам.

И только фельдшер с супругой скрылись за безымянным домом, как тут же со стороны классного дома появилась Мария Васильевна. Оказывается, она возвращалась с берега, куда ходила к бичам и на причал к кораблю. Услышав это, Саша успела подумать о пирожках с грибами, и эта смешная, казалось бы, догадка подтвердилась словами старушки. Та действительно носила бичам и морякам пирожки, и тоже с грибами.