Зеркало колодца

Александра Шмик

Зеркало колодца

Предисловие

История о короткой жизни удивительной девочки.

В потоке времени несутся одна за другой эпохи, и нет им конца, а начало скрыто во мгле. Тысячи, а то и миллионы лет отмеряно каждой эпохе, и каждая эпоха – это шанс человечеству. Но всякий раз человечество, каким бы оно ни было, теми или иными деяниями изводит себя, словно чьей-то невидимой рукой смахивая с лика Земли недостойных, опасных как для себя, так и для прекрасной голубой планеты. Так, между эпохами, разочаровавшись в своих созданиях, Творец даёт Земле прийти в себя, и тогда, в тиши шелеста лесов и морских прибоев, планета предоставлена себе. Такие периоды Творец называет Периодами Тишины.

Именно Творец создал Землю. Она – его второе творение. Первым была Белая планета. На ней и по сей день, спустя миллиарды лет, живут первые Творцовы дети – Белые Люди. И на Земле есть они. Когда-то именно Белые Люди помогли Творцу отыскать потерявшуюся Землю. Именно они, немногим количеством, с санями и оленями отправились с Творцом в то памятное путешествие по Мирозданию. Найдя Землю Белые Люди установили на ней колодец. (Зачем? Это отдельная и длинная история, требующая своего времени.) А после они захотели остаться на понравившейся им Земле. И остались, и по сей день живут средь снегов севера. А Творец в благодарность за оказанную услугу оградил своих первых детей от людского глаза и будущих несчастий.

Сам же Творец, до того не имея облика своего, но глядя на первых детей своих, возжелал для себя их облик. Так, образом и подобием стал он одним из них, выбрав женское начало, как творящее новую жизнь. И тогда Белые Люди устами своими нарекли Творца Странницей, потому как странствовал Творец по Мирозданию в обличии девы, плодя его мирами новыми, обустраивая их и бросая в их почвы семена жизней.

С первых эпох любила Странница в образе прекрасной девы жить среди землян. И многие эпохи наслаждалась она природою любимого мира и участвовала в делах детей своих. Вот только не знала она ни добра, ни зла, тогда как люди знали и то и другое, обладая голосом совести, своим вторым Я. Таковыми их создал Творец, посчитав, что борьбой добра и зла души человеческие уравновешиваются и обогащаются, как через радости, так и через страдания.

Обращаясь памятью в то давнее своё сотворение, Творец узрел, как часть его самого, малой, но яркой звездой отделившись, устремилась в бескрайнюю темноту, где и скрылась с его глаз. Та звезда и была внутренним голосом, той сущностью, что делает всякую душу сложной и противоречивой. В дальнейшем Творец создаст себе подобие недостающей части. То подобие и станет его совестью.

А эпохи шли за эпохами. Души, созданные Творцом и обретшие его милостью тела людские, росли, взрослея и обогащаясь. И вот уже они пожелали устраивать свои жизни без пригляда свыше. И тогда Странница спряталась за личиной обычного тела, полагая, что и далее, пусть и исподволь, станет жить среди детей своих. Но природу свою, а тем паче природу Творца, не так-то и просто спрятать. И тогда Странница решила избавлять себя от сущности Творцовой и проживать земные жизни человеком. Так и появился Камень. И всякий раз приходя на Землю, Странница прятала в него всю свою мощь Создателя Мироздания.

Было у Странницы и милое её сердцу место. Его она и обустраивала, дабы жить от самых первых дней в любви и заботе. А ещё призывала она, начиная с Эпохи Колдунов, людей из числа тех, к коим питала уважение и симпатию. И стали они Охранителями её.

Тогда же захотела Странница дать человечеству шанс взрасти духом своим до мощи Творца. Видела она устремлённые в даль, за грани возможного, взгляды иных людей и понимала их порывы и томление. В каждом таком человеке жила сила духовная, более силы любого другого, сила неистребимая, дерзкая. Такой человек осознанно, или ещё нет, верил в безграничность своих возможностей, верил в себя, как в Творца. Вот тогда и зародилась у Странницы мысль – дать таким людям шанс занять её место.

Скольким рисковала Странница? Казалось, она рисковала всем. Но такова её натура. Она искала новое и находила. Но и ошибалась тоже. Но что если Творец Мироздания ошибается намеренно? Не являются ли его ошибки желанием самому пройти дальними дорогами Мироздания и полной мерой испить чашу горестей и обретений, что дано испить человеку достойному созидать?

Пролог

Начало эпохи Колдунов.

Третье число месяца рюина.

Всё в руках Творца.

Там, где на краю мира плескало свои воды Ледяное море, чайки резали воздух – то штрихами крыльев, то свербящими криками; нерпы грелись на песчаных берегах под лучами солнца, что, словно волчок, взбегало по краю стылого, просоленного небосвода, всякий раз тепло укутываясь в облачную шаль, стоял вросший в земную твердь маленький, но упрямый в своём желании быть остров. Посреди острова, повторяя его, обращённую с юга на север продолговатость, тянулась к небу приметная, откуда не глянь, гора. На северной её оконечности, к слову сказать самой высокой, красовалась белоснежная башня маяка, увенчанная стеклянным куполом, да стояло несколько изб с десятком хозяйственных построек.

В одной из изб – самой обычной для этих мест (небольшая горница в два окна, кухонька с охочей до доброго жара печью, просторные сени да маленькое крылечко в три ступеньки с резными перильцами и двумя столбиками, подпирающими двускатный навес) – жили женщина с дочерью. Жили они без крепкой руки. Такова была воля морской стихии, что много зим назад, не спросясь, утянула к себе кормильца – крепкого, как мореный дуб, помора, на коем держался весь этот малый мир.

Суровое, неподвластное, казалось бы, никому и ничему море – щедрое и в жизни, и в смерти – слыло скорым на расправу. Вмиг оно скручивало в тугие нити и комья до того неосязаемый воздух, швыряло ими налево и направо и в этой горячности расходилось само, всякий раз тяжёлой рукой зло лаская упрямый клочок земли – так некстати вросший в самое его нутро. И как любил говаривать один из немногих островитян, старик Карпуха: «День черязь день, глаз отворишь поутру, а ить снову шторма́ всхлопучилася. Тяперича днёв с дюжину шаловать будёт. Окаянник этакий». И что удивительно – прогнозы старика сбывались.

Вот и вчера, во второй половине дня с северных окраин погнало по морю тяжёлую штормовую волну. За ночь оно не на шутку освирепело, вздыбилось кипящей пеленой до небес – солёной, густо приправленной терпким духом морской травы и йодистой свежестью потаённых глубин. Морское нутро начало выворачиваться наружу, напрочь стирая из памяти ещё недавнюю ленивую зыбь. А уже под утро, вслед за морем всхлопучились небеса и понесли дождём, то скудливо берендящим, то стервенеющим до непрогляди. Море продолжало истошно штормить, казалось, чья-то рука злоумышленно болтает и болтает воду в огромной, не знающей краёв чаше, желая сорвать с земного пьедестала маленький островок, а затем нещадно швырять его от одного предела до другого. Беспрерывное, ставшее нудным грохотание волн, разбивающихся о берег, было слышно даже сквозь вой ветра.

Избушка, о коей пойдёт речь, стояла у самого края обрыва – стояла твёрдо, как и сам остров, будто вросла в него стопами древних, видавших всякое камней фундамента. Кухонное окошко её глядело на запад: туда, где простиралось бескрайнее море, где чернел крутой каменистый обрыв со скупым кустарником, где раскинулось широкое нижнее плато – то мховатое, то песчаное с бегущими, как волны валами, то поросшее рощицами невысоких танцующих берёзок.

И словно в плату за небесную музыку моря, изба испытывала на себе тяжёлый нрав, как и полагается – враз всех стихий.

Этим утром в окно маленькой кухоньки беспрестанно били тугие струи дождя. Мария Васильевна, поднявшись со скамьи, сильнее запахнула отворот толстого халата и потёрла руки. В доме было тепло, но от непогоды за окном казалось, что всё тело застыло.

За круглым столом, что одной крепкой ногой по-хозяйски стоял в центре кухни, сидели двое детей: Галя, и её сверстник – мальчик с необычным для этих мест именем Поль.

– Пишите, – глядя на детей сквозь пенсне, скомандовала женщина и по слогам произнесла. – Ка-ра-да-ш.

– А что это такое, Мария Васильевна? – поинтересовался Поль, старательно выведя слово пером на листе бумаги.

– Я вам позже расскажу о них. Но сначала мы запишем ещё несколько слов, – строго проговорила женщина и уже другим тоном продолжила медленно проговаривать по слогам следующие слова. – Ма-на-скри-п-т, йо-ве-ли-р, дви-жа-тел, ние-три-но, ми-ро-воз-да-ние, йа-дер-ной.

– Фуф! – девочка тяжело вздохнула и потёрла лоб рукой. – Мама, а зачем мы пишем это?

– Затем, – начала Мария Васильевна, обращаясь к обоим, – что, быть может, вам доведётся узнать значения этих слов.

– А сейчас? Разве вы, взрослые, не знаете? – с сомнением в голосе спросил Поль.

– Не знаем, Поль, –покачала головой Мария Васильевна. – У нас есть только некоторые плохо сохранившиеся написания самих слов, но не их значения.

– Они были написаны очень давно, да, мама?

Женщина кивнула.

– Очень давно. Возможно, даже раньше, чем первые люди появились на Земле.

– А мы? Разве мы не первые люди?

– Я вам не рассказывала? – спросила Мария Васильевна, глядя на мальчика.

Поль отрицательно мотнул головой.

– Ещё мои прабабушки и прадедушки рассказывали о временах тысячелетней давности, – Мария Васильевна тихо вздохнула, – когда во всей тайге, сколько не иди, хоть вдоль, хоть поперёк, человека не встретишь. А им об этом рассказывали их прабабушки и прадедушки.

– Ох! – воскликнула Галя. – Как же давно это было!

– Слишком давно, – утвердительно ответила её мама, поднимаясь со своего места. Она начала медленно ходить вокруг стола широкими, неспешными шагами, словно размышляя над каждым своим движением. Мария Васильевна обратила свой взгляд в окно, всматриваясь в полоскавшую дождём тягучую тёмную ткань, и продолжила. – Люди объявлялись как бы ненароком, где в одиночку, где по двое, в дубравах, средь кричащих птицами холмов, по обережью рек и морей. Никто в те времена не задавался вопросами – по чьей воле и как. Они появлялись, словно пробудившись ото сна, и, не думая о памяти вчерашнего прожитого, жили сегодняшним. Разными они были – эти люди. Кто за землю брался, возделывая поля; кто снасти правил, покоряя моря; кто пускался в странствия, познавая мир, а кто-то дар в себе обнаруживал изменять этот мир в самых основах его. Тех колдунами прозывать стали. Одни светлыми были, другие тёмными. Среди колдунов и ведьмам место нашлось. Особенные люди, ведьмы эти. В них светлое с тёмным щедро пересыпаны. Так, во всяком случае, утверждают учёные умы.

– А где они, эти учёные умы? – спросил мальчик.

– Есть за морем одно городище. Далеко отсюда. Я один раз побывала там…

– Городище? Что это? Расскажите, Мария Васильевна, – Поль подался вперёд, глядя снизу вверх на стоящую перед ним женщину. Его короткий вздёрнутый носик, густо обсыпанный веснушками, и живой любопытствующий взгляд делали мальчика похожим на иного зверька, по утру выглядывающего из своей норки.

Мария Васильевна улыбнулась. Ей искренне нравился этот мальчик. В отличие от непоседливого, беспокойного, вечно ищущего чего-то Антуана, Поль отличался примерной усидчивостью и вдумчивостью, хоть оба и были безмерно любопытными. И сейчас, например, Поль сидел на уроке, а Антоша в такую-то непогоду, что носа не сунешь по воле доброй, шастал незнамо где.

Из-за шума ветра сидящие за столом не услышали, как открылась и закрылась дверь сеней, а потому все разом вздрогнули, когда в предбаннике, за порогом кухни раздался надрывный шёпот:

– Мария! Гляньте-ка!

То и дело, суетно заглядывая в кухню сквозь дверной проём, топтался в нетерпении и одновременно боязливо невысокий мужчина в просторном плаще военного образца с огромным капюшоном и низом волочащимся по земле. Широкие рукава были чрезмерно длинными. Оттого нельзя было рассмотреть ношу, с которой пришёл в дом этот человек. Звали его Егором.

С утра и до вечера, изо дня в день проводил Егор в лёгком охмелении, чего не скрывал и не стыдился. Но, несмотря на свою неприметность, слыл он человеком рукастым: маяк, за которым он был приставлен смотрителем, всегда содержался в исправности. Живя в одиночестве, он тем не менее оставался лёгким в общении и простоватым в суждениях, отчего и располагал к себе других островитян.

– Силы небесные! Егор! Напугал-то как!

Мария Васильевна, до того неторопливо расхаживающая возле стола, внезапно остановилась. От испуга и неожиданности она, было, рассердилась, но заставила себя успокоиться. Внутреннее чутье подсказывало ей: Егор не просто так спьяну ввалился в дом, чтобы напугать её.

– Что стряслось?

– Мария. Вот. Смотрите, – Егор громко шмыгнул длинным от годов иссохшим носом. Путаясь в плаще, он торопливо прошёл на кухню, приблизился к столу и зашуршал рукавами. Из недр одежды он достал корзинку и поставил её на стол, несмотря на всю свою предыдущую суетливость – мягко, почти бережно, можно подумать, это был хрустальный сосуд. Не успев задержаться ни на миг, тут же вернулся к двери.

– Смотрите, родимая! – старик указал дрожащим, может, от продроги, может, от волнения пальцем на корзинку. – Диво какое! По берегу мы шли, и вот...

– Что это? Спьяну ты, Егор? – проворчала женщина, бросив взгляд на корзинку. – И что же в ней дивного?

– Мария… – голос Егора дрогнул, он говорил шёпотом, словно боясь разбудить кого-то, и походил на коня, в нетерпении переступающего ногами – Там… дитя. Младенец. В одеяльце. Спит.

Мария Васильевна внимательно посмотрела в его глаза, вытерла руки подолом халата и дотронулась до корзинки.

– Осторожно! Бога ради! Тяжёлая она... – подавшись всем телом вперёд, маячник, повинуясь некоему инстинкту, а потому безотчётно вскинул руки, готовый в сей же момент подхватить и спасти хрупкую и столь ценную для него жизнь.

– Ладно тебе причитать, – оборвала Егора женщина. – Дура я, по-твоему, что ли? Дочку, вон, вырастила – не чета тебе, бобылю.

Несмотря на свои уверенные слова, Мария Васильевна не могла скрыть волнения. Возможно, это было от неожиданности момента, или, быть может, с шепотом ей передались страх и трепет маячника. Затаив дыхание, с великой осторожностью, она и подняла из корзинки неё кулёк. Опустив его на стол, подняла уголок одеяла.

Смотря во все глаза на открывшееся личико мирно спящего младенца, женщина тихо проговорила, возможно, сама себе задавая вопрос:

– Это как же, а? Дитя… Грудное…

Повернувшись к Егору, стоящему возле двери, и нервно мнущему шапку большими узловатыми, покрытыми старческой рябью веснушек руками, Мария Васильевна строго, но тем же тихим голосом, почти шёпотом спросила:

– Егор, расскажи мне, где ты взял ребёнка. Ну?!

Маячник занервничал. Дрожащей рукой повёл в сторону окна и, заикаясь, начал свой рассказ:

– На берег мы… – старик икнул, облизал губы, – пошли, с Антошей, водоросли проверить, не унесло ли волной. Я же, вы знаете, Мария… – он снова икнул, засмущался, – долго собирал, а Антоша, так он завсегда...

– Короче, Егор! – прервала его, женщина. – Ребёнка где взял?

– Так я чего и говорю вам! Там и взял, – разволновался мужичонка, утирая шапкой кончик носа. – Как мы с Антошкой к берегу спустились, пошли вдоль, а тут волна, а на гребне корзинка, значит, эта. У пацанёнка глаз зорче моего – он на просветлу, со стороны глядя, и призаметил, корзинку-то эту самую, – проговорил Егор, указывая кивком головы на корзинку. – На песок её, значит, кинуло. И следом волна... Я так смекнул – Антошке она ни к чему, а мне пригодится. Ну, я и побёг, чтоб не успело её в море унести. Хвать, а она тяжёлая. Ни зги ж не видать, так я рукой пошарил и определил – кулёк лежит в ней. Отогнул краешек, какой нащупал, тронул, а тама... – маячник судорожно выдохнул, и пристально, умоляюще смотрел в глаза Марии Васильевне, без сомнения полагая, что только она одна способна разрешить столь невиданное упущение и спасти только народившуюся, ещё молочную жизнь, так и его самого, пусть и уже старого душой, но светлого в самом её стержне. – А что делать теперь и не знаю. С Антошкой вокруг посмотрели – нет никого. К вам так сразу и заторопились. А как не спешить, коли дитя совсем раннее? Шутить нельзя. Не до шуток здесь. М-да. Вот ведь дело-то какое, значить. Это ж мы возле избины твоей, в свету окна разглядели и удостоверилися, для надёжности, так сказать, а то ж темень, а вдруг обшиблись, вдруг не ребёночек вовсе? – сказал Егор и замолк, всё также продолжая мять свою шапку.

– Мама, а мы оставим себе ребёночка? Интересно, это братик или сестрёнка? – девочка встала со скамьи и теперь крутилась возле матери, сгорая от любопытства и восторга. То и дело она пыталась дотронуться до спящего младенца.

– Не трожь, Галюня! Что ты делаешь?! Разбудишь ещё! – перепугано зашептала Мария Васильевна, схватив дочь за руку. – Что делать-то будем? Кормить чем?

– Так что, мам? Мы себе ребёночка оставим? – с непонятно откуда взявшейся и в тот же миг разгоревшейся надеждой спросила Галя, затаённо вглядываясь в глаза матери.

– Нет, конечно. Он чужой. Его ищут. Представить не могу, какое горе у матери, потерявшей дитя, – женщина вновь повернулась к Егору. – Милый, раз ты всё ещё здесь, сходи за Леонидом Фёдоровичем. Попроси его, чтоб пришёл. И чемоданчик свой пусть прихватит. И ещё... – Мария Васильевна на секунду задумалась, – вы с Антоном точно никого не видели на берегу? Внимательно смотрели? Обломков не было? Может, они на карбасе шли да разбился он? Шторм-то какой, – но, чуть помедлив и не дождавшись ответа на свои вопросы, махнула рукой. – Ну, иди же.

– Мам, а как зовут ребёночка? – девочка всё ещё стояла рядом в надежде потрогать малыша.

– Да как мне знать-то? – женщина аккуратно, не поднимая со стола, повертела корзинку. – Записки нет вроде. Может, и не успели ещё имя дать...

– А Леонид Фёдорович придёт и узнает имя?

– Ну что ты! Как же он узнает? Он врач, а не волшебник...

– Её Александрой зовут, – неожиданно подал голос Поль. Сказал он эти три слова тихо, по-особенному кратко, но с такой уверенностью, от которой у Марии Васильевны ёкнуло в груди.

– Поль, ты чего это? – женщина строго посмотрела на мальчика. – Откуда тебе знать это?! И почему ты решил, что её зовут Александра? Это вообще девочка?

– Предполагаю, что да, – ответил Поль, явно отвечая на последний вопрос, и ухмыльнулся.

– Но почём тебе знать-то? Говори, коли ведаешь, а то нет веры твоим словам! – Мария Васильевна села на стул напротив мальчишки, сложив руки перед собой, и пристально посмотрела на него. – Ну, ясно. Сказал бы просто: имя нравится. Эх, Поль! Кабы знать наверняка, так пусть хоть Александрой будет. Я-то не против. А вот сейчас придёт Леонид Фёдорович, осмотрит малышку. После уж разберемся, кого да как… Может, и родителей сыщем, тогда всё и узнаем. Да проверим твою догадку.

– Только не догадка это. Я же правду говорю. Я знаю. У неё уже есть имя, – мальчик опустил голову, словно был повинен в своей убеждённости.

Женщина строго посмотрела на мальчика. Уже хотела было резко ответить на такое невиданное заявление, да и самодовольное упрямство ребёнка её порядком задело.

– Ладно тебе, понимаю я, – она вздохнула, внутренне смиряясь с детской причудой, и машинально опустила руку на его голову – то ли чтобы погладить и успокоить, то ли, может, сама искала успокоения в этом жесте.

Поль слегка дёрнул головой, стряхивая с себя руку Марии Васильевны, и всё с тем же упрямством и с твёрдой уверенностью в своих словах пробубнил:

– И родителей её вы не найдёте.

Женщина взмахнула руками, выражая этим своё возмущение нелепым словам ребёнка, а следом, спохватившись, заставила себя успокоиться, потому как непедагогично это – так реагировать.

В сенях грохнула сердитым ветряным порывом уличная дверь, застучали сапоги, и открылась, шурша войлочным подолом, дверь предбанника, впуская двух мужчин. Первым был Егор: невысокий, щуплый, что угадывалось даже сквозь длинный и просторный, а иными словами – не по плечу плащ. Вторым мужчиной был рослый, наголову выше Егора, Леонид Фёдорович– фельдшер, возрастом вровень с маячником.

Вошедшие молча разделись. Егор остался бестолково топтаться у порога кухни, шумно шмыгал носом, то и дело подтирая надоедливые сопли рукавом. А Леонид Фёдорович, подхватив с пола принесённый им сильно истёртый пузатый саквояж, по-хозяйски, походкой, как увидавшего виды моряка, прошёл на кухню. Обведя её взглядом, направился к рукомойнику, где помыл руки, обтёр их висящим рядом полотенцем и подошёл к столу.

Мужчина был высоким, ещё крепким, с небольшим животиком, с окрашенными серебром, коротко-стриженными волосами, с глубоко посаженными, всё подмечающими тёмными глазами и острым носом. На его плечи был накинут простенький суконный пиджачок. Этот пиджачок, сколько помнила Мария Васильевна, видел свет уже лет десять, а то и больше, и была тому причина – умелые, старательные руки супруги Леонида Фёдоровича – Марфы Ивановны.

Холила и лелеяла супруга фельдшера не только этот пиджак, но обшивала и обвязывала всех островитян: одни за другими вязала Гале-сорванке рейтузы, не успевающие прожить зиму на крутых ледовых горках, латая и подшивая тулупчики, тулупы, шубки и полушубки, строча на дивном аппарате, которую называла швейной машинкой рубахи, юбки и сарафаны. Весь остров был ею одет и обут, и далеко ходить не надо – скатерти, что на кухонном столе, что на столе в комнате были вязаны ею.

Справедливости ради стоит отметить: вязала и шила и Мария Васильевна. Мужа у неё не было, но на своё счастье имела от него дочь, за пригляд и воспитание которой уходила добрая часть времени.

Или вот, взять, к примеру, умершую от страшных колик в том году Татьяну Алексеевну, на пятнадцать лет пережившую своего мужа Сергея Леонидовича. Так вот, она той ещё слыла рукодельницей, и такие вещи выдавала из-под игл, крючков и спиц, что все диву давались. Или супруга Карпухи, бабка Параскевна. Сварливой она слыла женщиной, и муженька своего нещадно гоняла, тогда ещё резвого, энергичного, охочего до всякого «сумнительного» (как говаривал он сам) мероприятия. Но было у Параскевны свойство одно, особо ценимое в суровых краях поморов – хоть бубликом гнутый гвоздь возьмёт, но вгонит его обухом топора, словно безупречно прямую иглу в вату – гладенько, в три удара. Так же и по шитью у неё ладно выходило, да только давно то было, потому и поросло быльём.

– Утро доброе, Мария, – глянув на хозяйку избы, в задумчивости уставившуюся в окно, Леонид Фёдорович, хоть и понимая, что та его сейчас не видит, по привычке, вслед за словами кивнул. – Ну? Показывай. Кто тут у тебя больной?

Мария Васильевна, медленно отвела от окна взгляд. Можно подумать, за ним сейчас висела не серая морось, за завесой которой хоть глаз выколи, а синела залитая солнцем даль. Обернулась и молча, кивком указала на корзинку.

Так уж получилось, что фельдшер пришёл не вовремя, не сейчас, когда мысли её взбунтовались: «Да что же это такое-то?! Ну что за мальчишка?! Глупость сказал. И ты веришь? Ну, уж нет! Это же смешно! И не глуп он совсем. Да, ребёнок, а потому не придаёт значения своим словам. Мелет чепуху – без умысла, конечно. Грех сердиться. Мальчик хороший. Дочка у меня умница, а про него плохого не скажет. Это что-то да значит. Но зачем он сказал это? Да ещё так уверенно? Быть не может! Поговорить с ним? Надо, конечно. Мальчишка понятливый. Обязательно поговорю. Успокойся, а вдруг он знает что? Не смеши! Нет! Успокойся. Это же ребёнок, приютный к тому же. Здесь педагогика нужна. Ты педагог, Маша! Не забывай. Ладно, Лёня пришёл. Посмотрим, что он скажет».

– Вот дьявол, Леонид! – нелёгкие, с тревогой размышления тут же выпорхнули из головы, и только сейчас Мария Васильевна вдруг испугалась, что фельдшер с недостаточной осторожностью подошёл к столу, на котором стояла корзинка. – Осторожнее! Бога ради!

– Ты о чём? – спросил он обескураженно.

– О младенце я. В корзинке. Вот.

– Вот так новость. Ребёнок, говоришь? – и бросив на женщину строгий взгляд, добавил со свойственным всякому медицинскому работнику, всё тем же спокойным и неторопливым тоном. – Обязательно осмотреть. Но потом, Маша, расскажешь мне всё.

– Леонид, расскажу всё, всё, что знаю, – заверила его женщина.

Постелив на стол одеяло, фельдшер аккуратно распеленал найдёныша, ощупал крохотные ножки и ручки, после чего приложил фонендоскоп к груди малыша, чтобы послушать сердцебиение.

– Девочка совершенно здорова, – заключил мужчина, бережно заворачивая малютку в одеяло.

– Это хорошо, – задумчиво проговорила Мария Васильевна. Но затем, взглянув на врача с подозрением, спросила. – Ты уверен?