Зеркало колодца

Вообще-то у Антуана есть его настоящее имя – Антон. Зачем он изменил его, мне неизвестно. А ещё сам он из этих мест. Давным-давно бабушка Лизавета подкинула его совсем маленьким нам на остров. Здесь он и вырос. Уж где она нашла малыша – то её секрет. Не правда ли интересно? Она и Поля подкинула нам. А может, и меня саму. Хотя мне больше нравится быть найденной в корзинке на берегу в штормовую ночь. Это ж такая романтика. Мне любопытно: откуда она всех нас берёт?

Мария Васильевна, не теперешняя, а та, что была мамой Гасандровны, взялась вырастить и воспитать малыша. Вот и получилось, что Антоша (так его звали в детстве – я знаю, потому как слышала разговор, где Гасандровна называла его так), вырос вместе с Гасандровной, которую он, кстати, называет Галушей, когда, конечно, никто не слышит. У них особые отношения. Они то как брат с сестрой, то похожи на влюблённых. Ну, а что с них взять? У взрослых свои страсти-мордасти.

Тут тоже не всё просто. Иногда, если подслушать хорошенько, аккуратно, можно услышать удивительные дела. Я, например, как-то раз слышала такое, от чего волосы дыбом встали. Будто бы Гасандровне и Антуану совсем не столько лет, сколько может показаться. Якобы они и десять лет назад выглядели как сегодня. Что же это получается, они нисколечки не постарели что ли? И сами они между собой, было дело, вспоминали времена, когда кораблей не было и даже людей не было. Как такое может быть? Это ж когда такое могло происходить? Ещё при царе Горохе? Так что ли? Я думаю, они фантазировали. С них станется.

Ну, это пусть бы и так, конечно. Дедушка Карпуха сказочник тот ещё. Вот только совсем балаболом его не назвать. Не раз уже случалось мне уверяться в правдивости его рассказов. Взять хотя бы историю про лодку бабушки Лизы на маячном островке. Было дело: рассказал Карпуха про останки той лодки Леониду Фёдоровичу, а тот ни с того ни с сего, нет чтобы отмахнуться от россказней пьяного – задумался. А после, по очередному прибытию на остров бабушки Лизы, повёл её по косе на дальний маяк да показал остатки той лодочки. И ведь бабушка Лиза признала их. Вот только, отчего-то костерила дедушку Фёдора. Ох, как костерила! Она вообще склонна всех без разбору бранить, но дедушку Фёдора в особенности. Я даже слышала, как она (вот только не смогла разглядеть кому) говорила, что «доверила ту лодочку старику окаянному, так тот и в этом деле промашку дал, так как руки его кривые, а голова сушёной ламинарией набита».

Так что вот, дедушка Карпуха прав оказался. А потому его россказни, когда он под «мухой» (так прям все и говорят: под «мухой»), не всегда сказочны.

Может, Антуан с Гасандровной и в самом деле старенькие, может, даже старее дедушки Фёдора и Карпухи тоже. Что с того? Зато Антуан так много всего знает об истории Земли. Может, потому и знает так много, что живёт долго. Так ведь и хорошо. Дедушка, тот, который Карпуха, мне рассказывал, что у Антуана в землях чужих, заморских есть тайники с сокровищами. В них, якобы, спрятаны бесценные артифати или раритити… (слова из головы вылетели), в общем, диковины. И диковины эти многое могут поведать об истории планеты и истории людей. Даже, будто бы, об их появлении (о нашем, получается). Уж если в самом деле так, тогда сокровища Антуана и взаправду главнее всякого другого.

Мне Антуан нравится. Я даже понимаю, почему Гасандровна наша так смотрит иной раз на него. Прям такие взгляды бросает, можно подумать, представляет себе, как он поедает её, а она совсем и не против такого безобразия. В общем, как говорит дедушка: влюблена до самых помидор (что такое помидоры, он не знает, и никто не знает, но звучит внушительно). И неудивительно, что влюблена. Я бы и сама влюбилась. Он же вон какой красавчик. Высокий, стройный. У него глаза зелёные. А ресницы чернющие и длинные, прям на зависть всем. И брови чёрные, но не косматые, как у дедушки Карпухи, и не толстые – того и гляди свалятся на землю, а очень даже выразительные, живые. И нос симпатичный, чуть полумесяцем (в отличие от Карпухиного, горбатого, смотрящего вниз) и вздёрнутый, прям любопытствующий нос, который прям так и хочет всюду сунуться. И ведь Антуан так его и использует – суёт всюду. В общем – красавчик, и в этом похож на Поля. Или Поль на него. Наверное, второе правильнее. Они даже волосами похожи. У одного и другого копны сена на голове. Русые, как говорит Татьяна Алексеевна. Я думаю, Поль, как ещё немного подрастёт, так и вовсе станет вылитым Антуаном. И я тоже буду в него влюблена, как сейчас Гасандровна в Антуана. Хотя, если уж говорить тебе, то скажу честно: я и так уже влюблена в Поля. Только ты, чур, никому не говори.

Вот такой наш Антуан. Жаль только, редко навещает нас. Зато как навестит, так прям заслушаешься его рассказами обо всём мире и в особенности о нашей отчизне. А она большая. Даже огромная. Так все говорят. Мол, от одного моря, над которым Солнце всходит, до другого – закатного моря. Вот так вот.

Совсем я заболталась с тобой, а всего-то и хотела сказать, что есть у меня к Антуану вопрос заветный. Ну, как заветный? Может, навыдумывала я себе с три короба. А всё дедушка Карпуха виноват. Иногда кажется, что он через меня свои истории проверяет: что из них правда, а чего в помине не было. Расскажет и наблюдает, ждёт, значит. Знает же, что я поведусь интересом. В общем, я у него заместо Антуана – ковыряться стану да те самые артифиаты, или как там их правильно называют, искать. Да так и происходит. Меня же заинтересовать запросто. Я ж прямо с места завожусь, не то, что трактор наш. Меня не надо задом под гору ставить, чтоб завести потом.

Так вот, ещё в летнюю пору задал мне дедушка Карпуха задачку: мол, на дальнем пределе горы, там, где озеро верхнее с островком посредине (я тебя обязательно свожу туда), есть полянка. Мол, не просто так она там, а для избушки особенной. Уж он такого порассказывал мне! Якобы, избушка та появляется и исчезает по своим соображениям, никому не ведомым. Сама! Чуть ли не по небу летит! Плюхнется на поляну, устроится поудобнее и стоит, ждёт, а чего ждёт – дедушка и сам не знает. Но, говорит, стоять избушка может сколь угодно долго, пока предназначение своё не выполнит. А уж как выполнит, так снова улетает, и до следующего раза. Что за предназначение такое, дедуля толком не знает. Но, похоже, привирал он про незнание. Уже после рассказов его этих пришла я к нему как-то, а он пьян в стельку, на полу сидит, спиной о печь облокотившись, и бормочет, бормочет что-то. Я так поняла – обморок с ним приключился. Подсела к нему, а он, как ослепший, голову ко мне повернул, глаза мутные, меня не видит вовсе, но как будто бы по запаху чует пирог, что я принесла от Марфы Ивановны. Тогда-то я и услышала от него про ребёночка. Мол, сказочный он, ребёночек, особенный, потому как никто иной, как сам Творец. Мало что я поняла из его пьяного бубнения. Да и поди пойми толком, коли разговор аж про Создателя зашёл. А дедуля, бедненький, умучавшись возлияниями здоровью его вредными, всё твердил, что избушка чудесная для того и нужна, но для чего именно нужна, так и не смог объяснить, и неудивительно, коли самогону своего набрался по самое горлышко. В общем, запудрил мне голову хорошенько. А позже, по трезвости, даже сводил меня на поляну ту, и теперь наверняка ждёт, чтобы я выяснила, да на блюдечке с золотой каёмочкой принесла ему ответ. Нашёл себе следопыта, хитрец этакий. Знать, не настолько он пьян был, насколько показаться могло, а больше спектакель передо мной разыгрывал.

И всё бы ничего, может, я и отмахнулась бы от фантазий дедушкиных, да только есть у меня вера в слова его. Есть, потому как и всамделишно полянка та не простая, оказывается. Точно на ней хоть раз да стояла избушка. Я там даже битый горшочек нашла, а ещё щепки. Кому бы надо там щепки оставлять и горшки битые выбрасывать, если не живёт никто?

Наверно, я и в правду по следам Антуана иду, коли в земле роюсь и радуюсь, как нахожу вещицы разные, другим не интересные. А всё дедушка Карпуха виноват. Больше и не кому.

Вот и хочу я Антуана расспросить об избушке. Может, знает он что. А может, тут же и урезонит меня, уверив в глупости. В самом деле, где это видано, чтобы избушка сама появлялась и исчезала? Всю жизнь любую избу строят, а коли построена она, так и стоит для дела нужного, а уж если за ней не присматривать, так она тихонько ветшает и в конце разрушается. И сколько времени надо, чтоб изба сгинула, не оставив следов по себе? Всё равно, что-нибудь да останется. Вот фундамент, хотя бы, потому как он каменный, и ничего ему не будет.

Ох, и посмеётся надо мной Антуан. Над дедушкой Корпухой смеяться не станет. С того взятки гладки. А надо мной обязательно посмеётся. Да и пусть бы.

Вот так вот, милый мой дневник, а сейчас мы с девчонками побежим на причал смотреть корабль. Он, должно быть, огромный, много больше кораблей рыбаков, ведь он пришёл из других морей, а они так далеко, что отсюда и не видно, и, наверное, страшно большие.

Ну вот, теперь я хочу попросить у Гасандровны книжку о морях. Я же ничего о них не знаю, хоть Гасандровна не раз рассказывала нам на уроках про моря и океаны. Наверное, я в облаках витала и ничегошеньки не усвоила.

А сейчас до вечера. Может, у меня получится сегодня рассказать тебе о корабле том.»

– Наташка! – крикнула Саша в открытую форточку окна своей комнаты, расположенной на втором этаже «домашнего» домика (так между собой называли жилой домик девочки, чьи комнаты, а их было всего три на втором этаже, и находились в этом самом домике).

Прикрыв форточку, девочка сунула дневник под подушку, взяла лежащую на кровати кофточку и, даже не надев её, зажав подмышкой, выскочила из комнаты, бегом спустилась по лестнице, с разбегу толкнула уличную дверь плечом, привычно ойкнула от боли и вывалилась на крыльцо.

– Эй! Где вы!? – озираясь по сторонам, прокричала Саша, и только сейчас, поёжившись на свежем ветру, накинула кофту себе на плечи.

Машкина голова, как всегда, торчала из-за высоких зарослей голубики. Мурлыча какую-то песенку, девочка лакомилась ягодами и, похоже, ничего не слышала и, уж понятно, никого не видела.

– Машка, вылазь давай! Эй!

Маша подняла голову, и теперь вместо хвостика с голубой вязаной резинкой на Сашу смотрели глаза круглого личика. Точно сказать, куда или на кого обращён взгляд девочки, посторонний человек затруднился бы определить, но Саша знала подругу не один год и могла уверенно определить, куда именно та смотрит. Вообще, у Саши с Наташей была одна тайная шутка про Машу, а именно про её нос: будто по нему можно верно определить взгляд подруги. И вот теперь чуткий Машин нос, к слову сказать, курносый, прямо указывал на крыльцо.

– Чего расшумелась-то?

– Да здесь мы, здесь, – следом за Машей откликнулась Наташа, спрыгивая с ветки корявой берёзы. Среди всех берёз острова эта выглядела особо истерзанной, безобразно гнутой и крученой всеми возможными ветрами, беспрестанно хлеставшими маленький островок, затерявшийся в бескрайнем ледяном море. – Мы уже проголодаться успели за то время, что ждём тебя. Вон, Маруся подкрепляется.

– Ладно тебе бухтеть, Натусь. Бери Марусю и пошли, – показав подруге язык, Саша спустилась с крыльца.

– А? Что? – снова откликнулась Маша, переводя слеповатый взгляд с одной девочки на другую.

– Всё хорошо, черепаха ты наша задумчивая, –Наташа протянула ей руку. – Пошли уже.

– А где Юля? – оглядываясь по сторонам, спросила Саша.

– Ушла, – махнула рукой в сторону причала Наташа. – Сказала, что хочет одна, самостоятельно идти. Мол, по дороге, что привела её сюда, надо обязательно пройти в обратном направлении. Так эта дорога станет ей родной.

– Ух ты! – удивительно серьёзно восхитилась Саша. – Дальнюю же дорогу ей проделать придётся.

– Да не. Она ж только до причала. Дальше не пойдёт.

– Фуф. Успокоила, – шутливо прокомментировала слова Наташи Маруся.

А тем временем только ещё взбирающееся к зениту Солнце, глядя на осень, казалось, уже подумывало скатиться на обочину, и ну их, все эти закаты, так набившие оскомину за скоротечное северное лето. Скатиться, и оставив вечно дрогший, полусумеречный мир за горизонтом, поискать в другом месте лучшей для себя доли.

Бегущая вперед, укатанная каменистая дорога миновала заброшенную, казалось, не первый век, кочегарку, что стоит слева, затем белой штукатурки башню маяка, возвышавшуюся справа и царящую над всем зримым, а может, и незримым миром тоже, дом маячников. Также справа, но существенно дальше, за рядом берёз и, словно успокоившись, уже лёгким, чуть хмельным шагом рисково вилась, повторяя игру крутого склона горы.

– Ух ты, Машуня, Сашуня, смотрите! – Наташа остановилась, и показывала пальцем в сторону причала, где над свинцовой гладью моря, повисла, на мгновение застыв, дружная стайка ярко-синих облачков.

– «Альбатрос»! Это он! – закричала, подпрыгивая и хлопая в ладоши Саша. – Быстрее! Идёмте!

– Куда быстрее то? Ноги переломаем, – заворчала Маша. – Ты же сама сказала, что корабль много дней простоит у нас.

– Не много, а только несколько, – уточнила, оправдываясь, Саша.

– Но за эти дни мы всяко дойти успеем, – рассудительно, и тут не поспоришь, парировала подруга.

Дорога завалилась влево, будто вторя нетрезвому Карпухе, и пошла вниз, не переставая при этом пьяно вилять. Наташа, взяв за руку Машу, аккуратно обходила стороной тут и там торчащие валуны, а Саша шла, то и дело спотыкаясь, не отводя взгляда от белого с золотом полосы корпуса брига, над которым застыли синие паруса, так похожие на нежные лепестки весенних цветов. Можно подумать, дорогу в очередной раз качнуло, и она, не сумев совладать со своими нетрезвыми ногами, сбившись с намеченного курса, опасно хватанула одной ногой самый край горы, но в последний момент незримое провидение взяло на себя задачу отвести бедолагу от неминуемого финала, и дорогу снова качнуло, теперь уже вправо. Ветер принёс запах печного дыма, а после того, как девочки миновали крутой зигзаг дороги влево, показалась и баня, стоящая под горой, как раз под тем самым её склоном, на вершине которого у края и стояла заброшенная кочегарка. Из трубы бани валил густой тёмный дым, говорящий о том, что печь сырая, холодная, и её, ещё не прошло нескольких минут, как начали протапливать.

– Кто-то задумал помыться.

– Или затеял стирку, – следом за Сашей предположила Наташа.

Маша шла молча, вперяя взгляд в вихлястую, каменистую и от того коварную дорогу и, замедлив шаг, лишь повела головой, слушая, о чём говорят подруги. Ей не терпелось дойти до причала и увидеть, насколько это возможно, большой корабль, прибывший из неимоверных далей. А ещё лучше, но то – мечта-мечта, взойти на него, походить по палубе, заглянуть на камбуз, о котором Сашка прожужжала уже все уши, а может даже и потрогать парус. Какой он, этот парус цвета яркого неба? Правда ли он из тряпки? А если да, то как так смогли такую огромную тряпку выткать? И штурвал. Да! Штурвал! Вот бы постоять за ним, дотронуться хоть пальцем одним и крутануть чуть-чуть.

Спешила к причалу и Саша. Она хотела, всем сердцем хотела прочувствовать великолепие такого совершенного корабля. Его плавные обводы, золотая полоса, тянущаяся от носа до кормы по белому, с глазами иллюминаторов борту, палуба, ближе к носу пологая и вместе грациозно уходящая вверх. И главное – две великолепные, со множеством рей мачты, высоченные, могучие и вместе с тем изящные. А какие синие-пресиние паруса! Квадратные, чуть конусом, наполненные ветром. А ещё на самой верхушке второй мачты, той, что была ближе к корме, развевался двумя языками красно-белый вымпел. И конечно же, поражал воображение девочки нос корабля! Стрелой ещё одной мачты, устремлённой вперёд и вверх, с гроздью треугольных парусов, корабль словно рвался дальше, в дали-дальние, за самый горизонт, за который никому не зайти. И казалось, только он, этот корабль, способен преодолеть невидимую, всем остальным запретную линию.

Сашино сердце, переполненное восторгом, в какой-то момент замерло и следом же вспыхнуло, затарабанило вздохами, меж которых выдохам не находилось ни секунды. Корабль походил на гордую птицу. Того и гляди он понесётся по волнам, увлекая за собой остров, потому как толстенными верёвками связан сейчас с ним. И почему паруса не убраны? Может, им дали подышать, отдохнуть, не гнать корабль вдаль, как это бывает всегда, а всего лишь вдохнуть, почувствовать вольный ветер, что гуляет по необозримым просторам, многое видит и слышит, многое может поведать.

И только Наташа, прямая и в то же время стальная, рациональная, без фокусов, шла к причалу. И больше её стремление походило на любопытство мыслителя-математика. Она хотела увидеть, а увиденное сложить, поделить, соотнести одно с другим, оценить пропорции и уже затем объяснить красоту, если результат будет именно такой, а если нет, то раскритиковать, усомниться. И всегда у неё есть советы, мнения, скептицизм. Такова Наташа. Её красота в правильности сложения чисел, в прямоте линий или их кривизне, при условии, если таковая геометрически правильна.

Спустившись к нижнему плато, дорога не перестала плутать, но несколько размылась, потеряв очертания. Кое-где её каменистость уступала место рыхлому песку или поперечно уложенным старым брёвнам, давно сточенным ногами и колёсами трактора и телеги, что изредка здесь проезжали. Над трактором и его телегой (телега была именно его, по той причине, что другого транспорта на острове не имелось) шефствовал Сергей Леонидович как самый технически подкованный из всех островитян. Трактор этот был старым-престарым, как и генератор, что день и ночь тарахтел на краю берёзовой рощи, вдалеке от жилья. Заправляли технику, что трактор, что генератор, соляркой, хранящейся в четырёх огромных, лежащих на каменном фундаменте бочках, тоже внизу, шагах в ста от генераторной. Сергей Леонидович, Леонид Фёдорович и Карпуха по очереди носили солярку вёдрами. Карпуха реже, по той причине, что периоды трезвого просветления испытывал не часто и не по расписанию, а по некоему наитию или зову души, как любил говаривать он сам.

Солярка была вонючей, но это по мнению Маши с Наташей. Саша же так не считала, говоря, что солярка пахнет любопытно. Девочка даже частенько помогала взрослым носить солярку, правда маленьким ведёрком, и всякий раз удивлялась, насколько эта жидкость легче воды. Саша и с трактором любила возиться. Конечно, не сама. Но если замечала Сергея Леонидовича копающимся возле трактора, сразу, бросив другие дела, оказывалась рядом, всматривалась, трогала, чесала затылок, цокала языком и всячески, как только могла, соучаствовала.

Солярку на остров доставляли в обычных бочках, как правило, по одной за раз, рыбаки на своих маленьких пузатых корабликах, которые отчего-то называли Дорами. Доставляли из дальних цивилизованных, как здесь говорили, селений, разбросанных по берегам моря. А иногда и большими кораблями, такими как стоящий сейчас у причала бриг. Тогда на причал скатывали пару десятков бочек, и все мужчины участвовали в процессе их погрузки на тракторную телегу, а затем в переливе солярки в четыре огромных емкости.

Особо любил такую суету извечно деятельный, энергичный по натуре Карпуха. Никогда никому и ни в чём старик не отказывал. Засучив рукава брался за любое дело. Через это, а ещё благодаря своей весёлости и множеству жизненных познаний и был ценим островитянами. Одна беда водилась за ним, ходила по пятам, нашёптывала, склоняла и ей помочь, выручить, избавить от одиночества – слабость к алкоголю. Чаще выпивал Карпуха тихо и самую малость, а после не шумел и хулиганств не вытворял, но становился сверх меры весел и более энергичен. И частенько, будучи во хмелю, принимал участие в каком-нибудь деле, по итогу – мешался под ногами, деловито размахивая руками, хмуря лоб и задорно, с особой радостью и прибаутками ругаясь. В этой-то бодрящей ругани и крылась вся польза его участия.

Вот и сейчас, сквозь далёкое тарахтение трактора можно было услышать громкую, не во всём безобидную для детских ушей, но весёлую брань старика. Судя по нарастающему звуку, машина двигалась в сторону причала, наверняка с опорожнёнными бочками, большая часть из которых уже стояла возле ржавого, но ещё работоспособного причального крана.

Увидели девочки и Юлю, разговаривающую с кем-то из матросов.

– Какой он всё же красавчик! – с восхищением в голосе выдохнула Наташа.

– Ага. Наверняка в большом мире все женщины по нему сохнут. Это точно.

– Как это, Шурочка?

– Ну, Антуан. Он такой, такой… – пояснила Саша.

Наташа засмеялась, толкая Машу в бок:

– Слыхала? Я о корабле, а она всё о своём.

– Фу ты, ну ты, Наташка! Откуда мне было знать, что ты о бриге говоришь? – расстроенная непониманием подруги Саша поджала губы.

– Да ладно тебе дуться, малышка, – старшая подруга положила руку Саше на плечо. – Пошли уже, а не то Юлька всех нас без женихов оставит.

– Куда ей столько? – поинтересовалась Маша.

– А почём мне знать? – пожала плечами Наташа.

Позади девочек, перекрикивая шум приближающегося трактора, уже в полную силу гремел голос Карпухи.

– Поль, дятя леса, отойди от машины! Бочки, чай, круглые, повалюття и зашибуть тябя, а мяня, как старшо́го в виновники зачислють!

– Вот где Поль твой ненаглядный. А ты всё по Антуану сохнешь.

– Да не сохну я по нему! – возмутилась Саша.

– А! Я поняла! – веселилась Наташа. – Ты надеешься, что твой Поль станет таким же красавцем, как и Антуан!

– Фу на тебя, Наташечкина, – огрызнулась на подругу Саша.

– Привет, девчонки! – к ним подбежал запыхавшийся Поль. – А мы солярку сливали. Эта последняя была. А Карпуха чуть в бочку не завалился. Он сказал, что самогона несвежего выпил и теперь немного неисправен. Вот умора!

– Карпуха сказочник и пьяница. Что его слушать то? Он за всю свою жизнь ни единого правдивого слова не сказал.

– Неправда, – возмутилась словам Наташи Саша. – Никакой он не врун. Он честнее многих из нас. А то, что балагур и выдумщик, так это от паров алкогольных, как говорит Гасандровна.

– И много он тебе правды наговорил? – передразнивая Сашину интонацию, поинтересовалась Наташа.

– Иногда много, – опустив взгляд, ответила Саша.

– Девочки, прекращайте уже спорить, – обиженным голосом, словно это её утверждения только что подвергли незаслуженному сомнению, проговорила Маша.

Поль переглянулся с Сашей, подмигнул ей и взял за руку:

– Идём. А за Антуана не переживай. С корабля ещё много чего сгрузить надо.

– Я и не переживаю.

– Переживаешь. Я знаю. Мне сон этой ночью приснился, как ты его на полянку ту водила, на которой избушка иногда стоит.

– А ты откуда знаешь про это? Я тебе ничего такого не говорила.

Мальчик пожал плечами:

– Значит, проговорилась кому-то.

– Никому я не проговаривалась, – Саша с подозрением посмотрела на друга. – Ты что, в голову мне забираешься?

– Мы же друзья. А значит, можем чувствовать мысли друг друга.

– Иногда мне кажется, что ты подглядываешь за мной.

– Нет, Саша, не подглядываю.

– Значит, – девочка хотела сказать о той странной записи, появившейся в её тетрадке ещё весной. Тогда, на её предположение, что Поль может приходиться ей братом, тетрадка написала (а кто, если не она, тетрадка?), что этот вопрос надо задать бабушке Лизе. Она была первой, кто держал их обоих на руках. Она может знать больше других. И все эти мысли, спутав тонким коварством намерение девочки задать один вопрос, подвели её к вопросу иному, таящемуся глубоко и до поры до времени выжидающему лучшего момента. – Бабушка Лиза хорошая колдунья? Да?

– Она хорошая колдунья, – кивнул Поль.

– Эй! Голубки́! – прокричала Наташа. – Вы идти собираетесь?!

Саша с Полем, не заметив за разговором, что остановились и порядком отстали от девочек, побежали, продолжая держаться за руки. В сторонке от них, прыгая по каменистой дороге и звонко грохоча пустыми бочками, проехал трактор, за рулём которого сидел Леонид Фёдорович. Сергей Леонидович восседал в телеге и всячески, обеими руками придерживал бешено прыгающие бочки, норовящие того гляди из этой самой телеги выскочить. Карпуха, то останавливаясь и оказываясь далеко позади, то вприпрыжку догоняя и обгоняя громыхающую «кавалькаду», громко декламировал какой-то стих, сдабривая своим голосом музыку стального лязга и жестяного звона. Получалось громко и пьяно.

– Эй! Малышня! Айда на причалу! Сяйчас вяселье начнётся! – прокричал на бегу старик, загребая руками, отплёвываясь и продолжая басом выдыхать очередные стихотворные строки.

– Вот неугомонный, – усмехаясь, проговорил Поль, – и всю дорогу так. Заправится самогоном и тарахтит часами без умолку. Почище трактора будет.

– Ага, и солярку вёдрами ему приносить не надо. Сам в себя вливает, – добавила, смеясь, Саша.