Зеркало колодца

И тут её заинтересовала расщелина, образованная в центре каменного треугольника. Что-то в самой глубине блестело, но что – разглядеть не удавалось. Стоило бы сунуть туда руку и выудить это нечто, но Саша боялась. Тогда, спустившись на песок, она нашла палку и, снова взобравшись, стала шурудить ею между камнями в надежде понять хотя бы, что же там, в самом деле, такое лежит. В тот момент у неё разыгралось воображение, и стало даже жутко. Показалось, будто там что-то шевельнулось, и даже раздалось шипение.

И, конечно, тут же рядом оказалась Наташа, которая с любопытством лисицы наблюдала за исследованиями подруги.

Видя её интерес, Саша пошутила, сказав, что обнаружила лешего, спрятавшегося в камнях, и что ей, Наташке, не стоит обращать на это внимания.

Наташа, обозвав её выдумщицей, с усмешкой и нескрываемым любопытством ожидала ответной реакции.

– Никакая я не выдумщица и, в отличие от многих, ничего не выдумываю. Мне иногда что-то такое кажется, и я не хуже твоего понимаю, что это смешно, но ты и сама, умная такая, прям как Пантелей Арифметик, не можешь мне говорить, что правда, а что нет, – Саша надула щёки, показно обидевшись. – Когда я была здесь в прошлый раз, камушки эти по-другому лежали, не как сейчас, – она продолжала орудовать палкой.

Наташа фыркнула и покачала головой.

– Когда ж такое было? Сколько помню – они всегда так лежали.

– Это давно уже было. Мы с тобой здесь ещё не гуляли. Как-то раз я села на один из них и сидела так, задумавшись. Долго сидела. И вдруг что-то позади меня забулькало. Я испугалась, поворачиваюсь… И ничего… лужица около камней этих. И представляешь?! Эта лужица вдруг начинает вспухать, как бы подниматься. Я смотрю на это, мне страшно, а глаз не оторвать, а вода ко мне лезет, поднимается, а на конце шар почти образовался. Я почувствовала, что шар на меня смотрит, разглядывает, и только потом у него глаза появились, сначала маленькие, затем наружу вылупились и на макушку полезли. Они мигают и добрые-добрые. Мне совсем не страшно стало. Они моргнули, ещё на меня посмотрели, и вдруг эта штуковина взлетела и прямо сверху в море плюхнулась, словно полную кадку воду вылили. Это вправду было, я не выдумываю ничего. А ведь я тогда на море смотрела и думала о нём как о живом существе. Вот. А ещё я…

В ответ, не дав Саше договорить, Наташа, посерьёзнев, заявила, чтобы та прекращала рассказывать ей всякие ужасы, что от чрезмерного чтения может приключиться головное спутывание, и что до добра это не доведёт, и даже Леонид Фёдорович с такой напастью не сможет совладать.

На столь возмутительное заявление Саша состроила обиженную мину и показала подруге язык.

А Наташа тем временем продолжала:

– Твои выдумки мне нисколечко не нравятся. Хоть сама иди и говори с Карпухой, чтобы он угомонился хоть самую малость, а иначе до беды дойдёт. И мне ещё предстоит подумать, что со всем этим делать. И вообще: вставай, а не то на завтрак опоздаем.

Отказавшаяся было от идеи достать или хотя бы разузнать, что же припрятала в своей темноте глубокая расщелина, Саша со вздохом разочарования дёрнула палку вверх, но ту что-то удерживало. Девочка многозначительно посмотрела на подругу и стала аккуратно поднимать изрядно потяжелевшую палку. Несколько раз раздался звук, напоминающий звон стекла, затем показалось горлышко, в котором и застрял конец палки, а следом и сама бутыль с округлыми боками.

– Ух ты, Наташка! Бутылка это! Стеклянная, – разглядывая находку, с уважением произнесла Саша. – Грязная до жути. Интересненько, как долго она здесь пролежала?

Подруга дотронулась до сосуда одним пальцем, повела бровями и задумчиво, размышляя о находке, предположила:

– Старая она какая-то. У нас я таких не видела. Надо Гасандровне показать.

– Или дедушке Карпухе, – добавила Саша.

При упоминании старика Наташа поморщилась и уже готова была отмахнуться от Сашиного предложения, но тут представила Карпухин восторг при виде весьма интересной бутыли. С каким бы предубеждением она ни относилась к чудаковатому деду, всё же он, зачастую балагур, сумасброд и невероятный сказочник, ей чем-то этаким нравился.

– А ведь верно. У Карпухи много бутылей разных. Может, он и скажет что дельное. Но только после. Хорошо? Сначала покажем Гасандровне.

Саша кивнула, нехотя соглашаясь, вытащила из горлышка бутыли палку и стала выливать из нее воду и вытряхивать камушки.

От первых берёз, что стояли вдоль береговой линии, и до самого подножия горы расстелилась плотная молочная туманка. Сопровождая идущих по роще девочек, она рокотала нудную песнь, заведённую дизельной электростанцией. И это рокотание, столь обыденное, сейчас казалось зловещим. Утомляло непреходящее желание оглядываться назад, убеждаясь, что там никого нет. На много миль вокруг никакой магии и чертовщины. И лишь где-то, дальше, за пределами туманного крова, взявшего под свою опеку маленький остров, может, и обитали хищники, опасные существа и другая нечисть.

Чуть в стороне от салмы, где из чрева тайги, звонко журча водами, ныряет в тяжёлые морские глубины весёлая речушка со смешным названием Нерпа, жила старуха Лизавета, жила на закраине и леса, и моря, отгородившись от маленького поселения поморов стремительными водами всё той же Нерпы, и вот, пожалуй, она, Лизавета, и была поопасней любой иной магической силы. А здесь, на острове, разве что зайцы да ежи с нерпами. Но сейчас, когда ни зги не видать в двух шагах от себя, вся эта очевидность глупости страхов мало, если не сказать больше – нисколечко, не спасала.

Уже начав дрожать от сырости, девочки дошли до подножия горы. Здесь прочно, по-хозяйски утвердившись, казалось, на все времена, стояла широкой кости бревенчатая баня, шириной стана и добротой брёвен как бы заявляя неутомимому потоку времени свою исключительную нетленность. Помимо невысокого пня печной трубы возле конька крыши, имела баня и два маленьких оконца, больше похожих на бойницы. В шаге от северной стены строения, со стороны большого колодца провисшей бечевой тянулась старая ржавая труба, вползающая в гору с немым вздохом. В бане и решили оставить на время найденную бутыль и забрать её, только если подниматься будут нормально, по дороге, а не штурмовать склон по бездорожью в самой его крутизне.

И вот, по этой самой крутизне, подруги и взбирались, пыхтя и цепляясь руками то за поросли мелкого кустарника, то за пучки травы, а то и за плотный, с бедным налётом земли, песок. Странно, что никто из них ни разу не скатился обратно. Наконец, взобравшись, они, не сговариваясь, присели на поваленную берёзу у края дороги и переводили дыхание, с интересом глядя туда, где лежит раскатанная тонкой лепёшкой низина острова.

К тому времени, как девочки поднялись, туманное марево застлало и море, и теперь от верха горы и до самого горизонта, взыгрывая седыми волнами, колыхалось необозримым простором белое облако, и только с завидной ленцой вспыхивал и всякий раз медленно угасал в нём подёрнутый мутью луч света в том месте, где стоит дальний сигнальный маяк, отмечая собой оконечность длинной, в несколько капризных зигзагов, косы.А ближе, по всей низменной равнине острова, сквозь туман проглядывали верхушки берёз, редкие, кривые ветви которых напоминали чахлые деревца на каком-нибудь болоте. Почти во всю высоту укутанный туманным заволоком, стоял и маяк на горе, отчего его фонарь казался плывущим над молочной пустотой.

«Шестой день месяца рюина.

Здравствуй, милый дневник. Днём у меня не было времени поговорить с тобой. Зато сейчас есть о чём рассказать».

Саша писала, сидя в комнате Наташи. Та, повернувшись к стене и тихо посапывая, спала. За окном вечер убаюкивал шелестом трав и листьев. Докрикивали припозднившиеся чайки, а небо, скинув последние облачные одежды всей своей наготой показывало островку богатую россыпь сонно мерцающих огоньков.

«Ты не представляешь, как красиво на берегу! Особенно, когда встаёт солнце. А вот Наташке иногда всё равно. Иной раз найдёт на нею скучность, и прям хоть что с ней делай – она мимо любой красоты пройдёт и не заметит.

Вообще-то Наташка очень хорошая, но она совсем не романтик. Она больше думает о желудке. Вот и сегодня: нет, чтобы смотреть на красоту, так она схватила меня за руку и давай бурчать: «Хватит рассиживаться. Опоздаем – ругаться будут. Пойдём скорее».

А я, ты представляешь, я заблудилась! Ну, не то чтобы совсем заблудилась. На острове нельзя совсем заблудиться. Только в тайге можно это сделать. Просто я так впечатлилась, разглядывая даль, что чуть запуталась и не соображала, в какую сторону нам идти. Бывает же. Вот я и сказала ей об этом.

На что Наташка разродилась целой тирадой: «Снова ты выдумываешь. Кто тебя не знает – подумает, что ты здесь совсем недавно. У тебя дар сбиваться с панталыку – будто сковородой по голове жахнули. И всё же, иди-ка ты лучше за мной».

Конечно, я пошла.

Когда из-за зарослей берёз показалась безымянная изба (я потом расскажу тебе, почему она так называется), Наташа неожиданно подпрыгнула, аж испугала меня, и весело затараторила: «Ну вот! Говорила же я тебе! Говорила!»

Да я и не говорила ей ничего. Я молчала. А она заключила из этого неожиданный вывод, мол, я упрямая. Вот откуда в ней это? Я ей так и сказала. На что Наташа снова выдала тираду, и даже не одну. (Когда-нибудь я обязательно начну записывать её высказывания.)

«Да потому. Тебя хлебом не корми, а только дай поспорить. Уморишь ты меня когда-нибудь. Шлёпай за мной. Я тебя выведу. А если боишься чего, так не стоит. Ни один леший тебя на зубок попробовать не решится, потому как никто из них не хочет потом мучиться несварением».

Вот так вот. Получается – даже лешие мне не страшны.

«Любишь ты смеяться надо мной. Я давно это поняла. Вот Маша никогда не смеётся, а ты хуже злючки», – ответила я.

Видимо, Наташка почувствовала обиду в моём голосе, а потому постаралась свести всё к шутке: «А ты Машу не сравнивай с нами. Она другая какая-то. Ну, то есть она хорошая очень. У неё даже тень светлая, а у меня тень совсем бурая. Вот. Погляди. Ух ты! – она принялась крутиться стоя на месте. – Ёлки-палки! Сашунчик! Посмотри! Что это с моей тенью такое?!»

«Нормальная тень у тебя, хорошая. На картофельные очистки похожа», – ответила я ей, и едва успев закончить фразу, залилась таким неудержимым смехом, что повалилась в высокую траву, а следом там же оказалась и Наташка, которая хохотала громче меня.

«Ну, Сашуля! Я валяюсь! Ты такая смешная, – отдуваясь от смеха, сказала она. – Ну, всё, пошли», – и протянула мне руку.

Так мы и пошли, немного вправо от той избы, там, где заросли кустарника. Идти было трудно, да к тому же на нашем пути оказалась большая лужа. Обходя её, мы умудрились залезть в грязь и измазать ноги. Мои босоножки безобразно исчумазались, а Наташкины резиновые сапоги не спасли её от глины даже на коленях. Так изгваздались, что жуть кошмарная.

Ну вот, а обогнув избу, мы, наконец, вышли на дорожку, ведущую к крыльцу обеденного домика. Ты уже видел его, он небольшой совсем, а крылечко не видел. Оно старенькое, простое, с тремя ступеньками. Над ним крыша, подпёртая двумя столбиками, и обыкновенная, деревянная дверь. Вот и всё.

Только мы поднялись на крыльцо, как дверь отворила Гасандровна. Можно подумать, она подкарауливала нас.

«Ну, входите. Столбами не стойте... Гулёны. Хм... Хорошо выглядите. Я так думаю – пора мне ставить стражей возле ваших дверей».

В общем, она жестом пригласила нас войти (словно могла и не пригласить), затем осмотрела придирчиво и, с усмешкой так, выдала: «Раздевайтесь, а затем умойтесь, если это у вас получится с первого раза… – но чуть помедлив, махнула рукой и со вздохом закончила. – Поешьте, а потом видно будет».

Гасандровна ушла, а мы скинули обувь и прошли в комнату, в которой стоит большой стол. Ты знаешь эту комнату. Это кухня, где все кушают. Самое уютное место на острове, не считая кабинета директрисы, Гасандровны то есть.

Я, конечно, села на стул, чтобы немного передохнуть, а Наташка принялась возиться возле рукомойника, отмывая руки. Да только у неё не очень-то и получилось. Всё равно под ногтями грязь осталась. Затем она (дало же мне привидение подругу такую) снова принялась бурчать: «Может, всё же поможешь, а? Или ты собралась героически издохнуть от голода? Без посторонней помощи даже покормить себя не можешь».

Ну, вот что за человек такой? Как можно столько бурчать? Может, это у неё в животе бурчит, а она повторяет за ним?

А я прям в ватное облако попала. Сижу, думаю. Сама не знаю, о чём, но думаю. И ответить бы надо. И даже ответила, да лучше бы промолчала.

«А что надо сделать-то? Ты ж мне не говоришь ничего, вот я и сижу».

И тут понеслось: «О господи! Ложки хоть достань! Сахар там… Ну… Хлеб, что ли. Ё-маё! Александра! Ей-богу, как дитя малое!»

Так мы друг на друга и надулись, и кое-как приготовив на завтрак чай и бутерброды, перекусывали в полнейшей тишине, пока не пришла Маруся. Ты её, наверно, видел мельком. Сейчас я тебе расскажу о ней побольше, тем более что заявилась она не обычно, как нормальный человек заявляется, а весьма примечательно, что с ней бывает редко, точнее – никогда, почти. В общем, слушай.

Мы сидим с Наташечкиной, едим, вдруг за окном поднимается ветер, с шумом летят листья. Я смотрю в окно, а там прям ветрище разъярился. Под окнами высокая трава так и пригибается к земле, и кажется: великан невидимый машет огромным серо-зелёным полотнищем. И тучи на небе круговертью ходят. Хорошо хоть домик тёплый, протопленный. И так прошло минут пять, как дверь с хлопаньем распахнулась, и кто-то с громким сопением ввалился. Что-то металлически звякнуло, проскребло по деревянному полу, пристукнуло и затихло. Слышны были бурчание и какое-то копошение. И вскоре на пороге кухни появляется Машуня.

Говорить тихо она не умеет. Думается мне: попади она в тайгу, могла бы голосом деревья валить. Но я без зла о Маше. Ты пойми. О ней со злом не получится. Такой она человек.

В общем, ввалилась она, и как-то сразу за окном ветер утих. Может, даже так статься: она его привела – она и угомонила.

Так вот, ввалилась и громко, аж уши заложило (тишину что ли перекричать намеревалась?), заголосила: «Привет, девчонки! Как вы тут?! Без меня уплетаете?!»

Так-то её Машей зовут, если что, но я чаще называю её Марусей, а ей это не нравится. Она дуется. Смешная. Сама-то она полненькая, даже, скорее, пышка. Личико круглое, с розовыми щёчками и большими добрыми глазами. Этакая неваляшка, а то и черепашка, которая при всём при том обязательно на что-нибудь натыкается, что-нибудь сносит, задевает, роняет... Словом: всё не по еённому, всё ей мешает. Но какая девчонка! Какая подруга! Ммм! Все, знающие Марусю, без ума от неё. Золотая девочка. Ну, а что смешная... так это даже и к лучшему. Ну, это я так, чтобы тебе описать её.

И вот, завалилась она и, сопя, устроилась за столом. Прям самовар самоваром. Уселась, ладошки потирает, и говорит: «Проголодалася я. Щас Гасандровна ругать меня будет, что поздно пришла. Ну вот! Идёт уже».

И правда. Было слышно, как открылась дверь, влетел промозглый ветер, дверь закрылась и... тишина. Что за чертовщина в клюквенном сиропе? Дверь открывается, закрывается, а никто так и не заходит. Спрашивается – кого впускала? Может, привидение? И что-то как-то страшновато стало от чертовщины такой.

А Машуня будто ничего этого не замечает и вдруг такая: «Ой! Что я вам скажу! Mon Dieu, Mon Dieu! У нас появилась новая девочка, кажется, Юлей зовут, и, кажется, она сейчас сюда придёт», – и всё это скороговоркой, частит, притом громко звеня ложкой в огромной чашке с чаем.

Мы обе так и уставились на неё.

Я ей: «Ну же! Рассказывай! И прекрати ты греметь! Пятьсот раз тебе говорила!»

А она смотрит на меня глазами филина и медленно так выговаривает: «Ух! Глазищи-то выкатила! Ну ладно. Так вот. Иду я сюда, значит, волочу санки...»

Наташка аж всхлипнула от смешка: «Чиво?! Санки? Зачем? Что ты с ними делала?»

Машуня даже надулась от возмущения! «Каталась с горки. А что ещё с санками делают?»

Тут и я не выдержала: «Да ведь без снега-то как же на санках кататься?»

«Да фиг с ними, с санками. Всякое с человеком может случиться. Рассказывай дальше», – нетерпеливо махнув рукой, потребовала продолжения Наташка.

А Машуня, похоже, урезонилась, выдохнула и, как на уроке с места, отвечает: «Так вот, иду я такая, уже здесь – на горе, одна, санки волочу, а следом дядя Серёжа – маячник. Догоняет меня, а рядом с ним девочка. Он чемодан тащит и ещё один, а у неё мешок заплечный, нарядненький, с ленточками разных цветов. Ну, всё, думаю – к нам. И про себя так: «С прибытием в отчий дом! Добро пожаловать на землю обетованную». Остановилась, дождалась их, с дядей Серёжей поздоровалась. Любит он мне руку целовать! Ну, так вот, а он и говорит: «Вот, Машенька, новая подруга вам, Юлей зовут, не обижайте её». А девчоночка красивая, и глазки такие... умные очень, только грустные. Сказал, что её сейчас покушать приведут – с дороги ведь. Я только успела спросить её, как она качку перенесла. Она ответила, что плохо, и головой покачала как-то горестно прям. По-моему, хорошая девочка».

Рассказав всё это, Машуня, наконец, перестала греметь ложкой (я каждый раз жду, когда же чашка лопнет, не выдержав столь неистового мешания) и принялась рыться в вазочке с печеньем.

Я ей, конечно, помогла: нашла пару печенек, ею любимых, с орешками.

Но Наташечкиной спокойно не сидится. Ей только дай подколоть кого.

«Ты что, с горки по траве, что ли, ездила на санках? И кто тебя надоумил? Сова ты наша мудрая».

Маша собиралась было ответить Натусе и уже развела руками, но тут дверь вновь распахнулась, послышались голоса, свист ветра (мне кажется, он продрог и потому желал погреться у печки). Дверь захлопнулась. И тишина. А на пороге кухни появилась новенькая. Робко остановившись, она осматривала комнату, стеснялась и не знала, куда деть свои руки.

Мы все с ней поздоровались. А как же иначе?

А та покраснела от сильного смущения и нерешительно, чуть слышно пролепетала: «Здравствуйте. Меня зовут Юля, Юля Сколкова. Я новенькая».

И тут у меня, как это иногда бывает с ружьями, с теми, что стреляют раз в год, пробудилось поэтическое прозрение:

«Оставь фамилию свою тому,

Кто знать её желает,

А здесь она нам ни к чему, –

Мы и своих не знаем».

«Ого! Поэтесса! – первой восхитилась Машуня и даже протянула мне руку для пожатия. И так серьёзно, по-взрослому это проделала. Она тоже от случая к случаю умеет сыграть роль. И потом. – Молодчина! Держи пять!»

Ну, я, конечно, пожала ей руку. Но сильно, видимо. Она аж охнула.

В общем, наши рукопожимашки пресекла Наташечкина. И в кои-то веки правильно сделала.

«Эй! Народная сказительница и её кумиры! У нас гостья! У нас новенькая девочка, и она пока что чувствует себя не в своей тарелке. Может, вы обратите на Юлю своё внимание, пожертвовав высоким?» – с усмешкой, как всегда, когда не бурчит, как мой пустой живот, произнесла она и обратилась к Юле. – «Проходи, садись, щас чаем угостим, обустроишься, мы тебе наш остров покажем. Ты быстро привыкнешь. Здесь хорошо, вот увидишь, уже завтра как дома будешь».

В общем, наобещала всего и сразу, с три короба.

И как же замечательно, что в нашей компании есть Маруся. С ней по смеху не соскучишься, может, от того, что она не стесняется показаться смешной, хоть порой и обижается, да только всё больше безобидно.

«М-м-м… Тебя, м… куда поселили? М-м-м… Прошу прощения, это всё из-за печеньки», – невнятно произнесла Маша, смешно тыча пальцем себе в рот

«Меня мужчина симпатичный, галантный такой…», – начала было новенькая.

«Ааа. Эт наш Сергей Леонидович. Ага. Красавчик. Точно», – перебила её Наташа.

А та кивнула и продолжала: «Ну вот. Значит, встретил он меня на берегу и привёл в дом, двухэтажный. На второй этаж вещи поднял и комнату показал. Сказал, что я буду жить с Машей, но её я не видела. А ещё у меня письмо для… Ох, ну не вспомнить как имя женщины, но её я тоже не видела», – Юля виновато развела руками и умолкла.

Тут и я удивилась и спросила: «Здравствуйте! А кто ж тебя сюда привёл-то тогда?»

«Женщина, высокая такая. Сказала, что она сейчас крайне занята, ей некогда со мной разговаривать, и убежала».

«А! Ну понятно! Гасандровна, то есть Галина Александровна, другими словами. Наверное, и письмо для неё. Вечно бежит куда-то», – важно проговорила Наташа. – «Интересно, и куда же это она спешила так рано утром?»

И вот, возьми меня леший за правый бок, приспичило мне поинтересоваться: «Ааа… Скажи, пожалуйста, в комнате, в которую тебя поселили, лежало что-нибудь на полу, у подушки там?..»

Юличка засмущалась: «Ну… носочки лежали… на полу… у двери».

«Ну, понятно! Теперь я спокойна. А то вот сижу и думаю: а вдруг ещё какая Маша в наших краях завелась».

В общем, переборщила я.

А Машуня явно обиделась, от чего её личико ещё больше округлилось: «Ладно вам. Это моя комната. Что хочу, то и кладу, куда пожелаю».

Похоже, Наташечкина спасла и меня, и ситуацию от нешуточного, длительного Марусиного вздутия (или надутия, или раздувательства), поинтересовавшись своим длинным носом: «А с тобой никто больше не шёл на корабле?»

«Ну, дяденька какой-то вышел, но он не говорил по-русски. Bonjour – это же по-французски? Да?»

И тут обе – и Натуся, и Маруся – посмотрели на меня. Я что, мёдом намазалась для их взглядов?

В общем, я больше не хотела ни с кем говорить. Я устала от всего этого гомона, перебралась в своё кресло и так и просидела там, пока не пришёл Поль. Он, оказывается, ходил к Карпухе за чернилами. Я позже расскажу тебе об этом.

Девчонки ещё много всего рассказывали, делились впечатлениями, даже меня о чём-то спрашивали. А я, вдруг вспомнив чудачества своей памяти на берегу, уже ни на кого и ни на что не реагировала. И прям страшенная апатия меня захлестнула.

Вот так вот, мой милый дневник. Дальше было всё как обычно. Мы пошли на занятия. Гасандровна много кашляла. Думаю, простудилась. Наташка всё никак не могла собраться, вертелась. А Юли не было. Она разбирала вещи, устраивалась и отдыхала. Я тоже немного «отсутствовала» на уроках, потому что хотела увидеть Антуана. Я тебе обязательно расскажу о нём, но позже. А сейчас мне пора заканчивать и ложиться спать. Я и так слишком много тебя исписала. Боюсь, твоих страниц надолго не хватит, а мне бы этого не хотелось. Спокойной ночи, мой дневник Поль».

Саша поднялась со стула, взяла дневник и осторожно, на носочках, чтобы не разбудить подругу, вышла в коридор, направилась в свою комнату.

Глава 3. Седьмой день месяца рюина. Бриг

«Седьмой день месяца рюина.

Здравствуй, мой милый дневник. Вчера, уже засыпая, я думала об Антуане, переживала, что не смогу увидеться с ним. А потому сегодня, сразу после завтрака, ещё до начала занятий в классе я побежала к Гасандровне, но в классном домике её не оказалось. Зато мне повстречалась Мария Васильевна (она преподаватель и ведёт у нас почти все уроки, наравне с Гасандровной). Старушка (так мы по секрету зовём Марию Васильевну) сказала мне, что Гасандровна с Антуаном ушли на дальнюю оконечность горы. Мол, у них там какое-то важное дело, а потому мне не стоит их отвлекать. Я расстроилась и хотела было уже сказать об этом, но наша Старушка и сама с глазами, и поняв верно, что именно меня беспокоит, заверила, что Антуан быстро не покинет остров. Мол, у него есть ещё здесь дела, да к тому же корабль, на котором он пришёл, точно простоит у нас несколько дней, и на то есть причины.

Спасибо Марии Васильевне. Она правильно всё поняла и сумела успокоить. Теперь мне остаётся лишь терпеливо ждать и не упустить момента, когда Антуан освободиться.

Ты спросишь, отчего я так стремлюсь увидеться с ним? Я тебе отвечу. Но начну я с рассказа о нём самом. Вы же ещё не виделись. Не так ли?

Так вот, Антуан – археолог. Есть такое слово. Я сама недавно узнала. А до того называла Антуана следопытом, отчего надо мною все смеялись. Он изучает историю Земли. Ты не подумай, он изучает не только остров и тайгу на том берегу. Он всю планету изучает. А дедушка Карпуха как-то сказал мне по большому секрету (он приставил палец к губам, тихо так прошипел и попросил никому не говорить, но тебе можно, я думаю), что Антуан даже в космос летал. Куда-то далеко. Даже очень далеко. Чуть не к самому краю. Но дедушка тогда сильно пьяным был. Не думаю, что это правда, насчёт космоса. Так далеко никто никогда не летал. Даже птицы не смогли бы. Я не расстроюсь, если слова дедушки Карпухи окажутся шуткой. Антуан и без того бывал в таких далях, о которых я и слыхом не слыхивала. Ты знал об Африках? Нет, наверное. А о землях за большим-пребольшим морем знал? Вот. А он там везде бывал. Он даже к Серафиме в гости заглядывает. А она как раз где-то там и живёт.