Общество слепых

- Телецентр, это режимное предприятие. Тем более аппаратные и студии. Я вообще должен был вас задержать, но так как вы журналист, то на первый раз можем обойтись протоколом и предупреждением. В другой раз дополнительный пропуск оформляйте, если в студию идете.

Старлей объяснил мне как пройти к главному выходу и я еще битых полчаса блуждал коридорами, пока не оказался наконец на улице и не вдохнул морозный воздух.

***

Люблю снег, потому что он скрывает от глаз все то, что натворила с моим городом промозглая осенняя погода. Октябрь, а за ним и ноябрь оставляют после себя грязь, неубранные жухлые листья, и торчащую клочками бурую траву. Все это навевает тоску и желание залезть под одеяло и не выказывать носа до весны. А снег делает все это безобразие более-менее сносным, все приобретает этакий стерильный вид; лысые деревья, некрашеные скамейки, потрескавшиеся бордюры и даже брошенные машины во дворах под слоем снега смотрятся удивительно нарядно и празднично.

Я изучал город через заиндевевшее окно троллейбуса, время от времени дышал на него, снимал перчатку и грел ладонью холодное стекло, но мороз был настолько сильным что небольшой отогретый мною островок мгновенно затягивался инеем. Наконец, я устал бороться и погрузился в собственные мысли.

Что делает в Останкино Вишневский? Я ведь еще вчера вечером видел его репортаж из Вашингтона, он как раз говорил о надвигающихся Рождественских праздниках. Это естественно была запись, у нас на телевидении прямых эфиров нет и быть не может. В любом случае ему нужен был еще день на монтаж и согласование. Получается, он сразу же после сьемки должен был вылететь в Москву? Почему так срочно? Может, его лишили аккредитации и экстренно выслали из Штатов в связи… в связи… Да, господи! В связи с военным положением в Польше. Может такое быть? Вполне. Ну не на съемку же в Останкино он так спешил… Хотя, почему быть и нет? Да бог с ним, с этим Вишневским!

На смену размышлениям о Вишневском нахлынули мысли о моей вчерашней встрече с Дашей. О встрече, которая так многообещающе началась и так провально закончилась. Я быстро отогнал эти горькие размышления и сосредоточился на статье. Итак, почему Западный человек раздираем противоречиями? Это просто - он имеет несколько взаимоисключающих целей и вынужден лавировать между ними, чтобы не посадить судно на мель и в то же время стараться чтобы его не выбросило на скалы. Прибавим к этому бушующий океан рыночной экономики, который не подвержен законам гравитации и меняет течение и силу вне зависимости от… от чего? Я решил разобраться с этим позже. Напротив, я вот человек советский, а значит цельный. Я плаваю в спокойных водах, которые спланировала для меня твердая рука Партии. Во мне нет противоречий, потому что для меня единственной целью является что? Ответ напрашивался сам собой, он был настолько очевиден, что я задался внезапной мыслью – а зачем об этом тогда писать если это и так всем известно? Но я человек обычный, такой же как все. Вот Вишневский, например, это совсем другое дело… Допустим три дня назад в Вашингтоне он встречался с… Ну, с конгрессменами или просто сидел в ресторане в свете свечей и под фортепьянную музыку пил Veuve Clicquot. Интересно, он с наслаждением пил импортное игристое или всей душой ненавидел это прозападное пойло и хотел во что бы то ни стало прильнуть к бутылке Советского шампанского? Он мог притвориться перед иностранными гостями, что ему приятно пить этот дорогой напиток, он даже мог похвалить его. Да, мол… букет хорош. Это скажет о его тонком вкусе, о том, что он не от сохи и не какой-то там необразованный мужик из страны медведей, а вполне окутан цивилизацией. С другой стороны он мог выпить и сказать, наше мол тоньше по вкусу в разы, и в башку шибает крепче. Но будет ли это правдой? Ведь наш человек должен быть правдив, чего бы мне там ни наговорил сегодня Горшок. Да он и сам это прекрасно знает. Выходит, по логике вещей Вишневский должен был вообще отказаться пить. А так получается он бы соврал в обеих случаях. В первом случае им, во втором – себе. Или наоборот, в первом случае себе, во втором – им. А окажись на месте Вишневского простой советский человек типа меня? И вот тут получается самая страшная дилемма. Если уж выбора нет и врать надо, то наш человек уж точно не должен врать себе. А если Вишневский будет стоять перед выбором, значит в этот момент он тоже будет раздираем противоречиями, хотя по сути своей он является человеком советским. Бред какой-то…

Глава 4

Спрут в приемной.

Кислицин Антон Борисович был моим шефом. Довольно молодой для своей должности и в высшей степени высокомерный тип, которого в тайне ненавидела вся наша редакция. У него была отвратительная прилизанная на косой пробор прическа, взгляд комсорга и огромные как у землекопа ладони с ухоженными ногтями. Он носил дорогие костюмы и запонки, которые постоянно теребил своими длинными пальцами.

При переводе в международный отдел мои документы рассматривал предыдущий завотделом и в общем-то лично он и принимал решение о моем переводе, непосредственно перед уходом на пенсию. И конечно после проверки моих данных парткомом и КГБ. Само собой, о проверке моей персоны в Комитете я даже не был поставлен в известность, но точно знаю что проверка эта была. Плюс, как я уже и говорил, не последнюю роль сыграла характеристика да и личная просьба Горшка.

Когда я первый раз переступил порог своей новой работы то был несколько удивлен, увидев во главе редакции холеного блондина Кислицина в дорогом синем костюме. Через неделю Антон Борисович решил поближе познакомится с новым сотрудником. Перед встречей меня напутствовал Самойлов Борис Львович, или дядя Боря – старший международный обозреватель. В кабинете, место в котором мне было выделено для создания шедевров журналистики, кроме нас с дядей Борей трудилась так называемая «смотрящая» по регионам, Людмила. Она отвечала за Ближний Восток. Оба моих сослуживца пока были невыездными на Запад, хотя Борис Львович имел призрачные на это надежды и несколько раз уже побывал в соцстранах, посетив Софию, Варну, Дрезден и Дубровник.

- Не бойся, шеф как шеф. Он молодой совсем, немного амбициозный. Любит чтобы его слушали. Так что ты поменьше там говори.

- За умного сойдешь, - вставила Людмила.

Дядя Боря поморщился и строго посмотрел на Людочку.

- Не нервничай главное.

Я ответил, что абсолютно спокоен. Меня начальство не пугает, тем более что я тут человек новый и напортачить еще не успел. Ну а то, что он будет высокомерен, это я уж кое как переживу.

Но посещение начальства особо меня не обрадовало. Первые же слова Кислицина удивили меня, а вернее даже расстроили. Приходил я на новое место как корреспондент по направлениям, а в итоге новый начальник определил меня в штат, как литературного редактора и по совместительству переводчика.

- Вообще то предыдущий завотделом меня рассматривал…

- Послушайте, как вас… - Кислицин посмотрел в журнальный бланк, - Андрей Павлович. У предыдущего руководства были свои планы. Как он вас рассматривал, меня честно говоря, мало интересует. Вы тут уже вроде неделю работаете и может недостаточно владеете ситуацией. Я немного откорректировал штатное расписание.

Кислицин встал, картинно расстегнул пиджак и сунул руки в карманы брюк. Развернулся ко мне спиной и долго стоял глядя в окно. Я был прекрасно осведомлен о том, что он был назначен всего месяца полтора назад и скорей всего и сам еще толком не знал, как тут все устроено. Естественно, я не стал качать права и проглотил его замечание о своей некомпетентности, хотя меня так и подмывало с ходу поставить на место этого выскочку. Антон Борисович видимо добивался именно такой моей реакции, поэтому продолжал молчать и даже повернулся в мою сторону. Мне даже на секунду показалось, что он разочарован.

- Поработаете переводчиком, потом посмотрим.

- Литературным редактором, - поправил я Кислицина.

Возможно сказал я это немного резковато, потому что Кислицин тут же с наслаждением прочитал мне небольшую нотацию:

- Вы не иронизируйте. Каждый текст должен быть строго и четко идеологически отформатирован. Даже маленькие ошибки в формулировках абсолютно недопустимы. Надеюсь это вам не надо объяснять? Вы в культуре вроде работали? Кино, цирк…

Я ответил, что работал в отделе культуры в известной столичной газете. Кислицин еле заметно поморщился, видимо все что касалось культуры и искусства казалось ему чем-то дурно пахнущим. Затем развалившись в кресле задумчиво потеребил запонку и изрек:

- Я хочу сразу предупредить, здесь не цирк. И не кино. Надеюсь, вам это понятно.

Сказано это было в высшей степени цинично и с таким надменно-равнодушным лицом, что мне даже понравилось. Я чувствовал себя как кролик перед удавом. Перспектива рано или поздно выехать в командировку на Запад, пускай и довольно призрачная, заставила меня проглотить эту горькую пилюлю.

***

За семь месяцев работы на новом поприще мои перспективы так и оставались неясными. Я проверял тексты, правил формулировки и время от времени переводил западные статьи. Как ни странно, эта часть работы была самой интересной. Интересней даже, чем писать собственные статьи о заграничной жизни, о которой я и понятие не имел. Засиживаясь за этими переводами я мог прикоснуться к неизвестному и такому недоступному миру, о котором я мечтал с детства.

Встреча с Горшком и воскресные медитации над атласом воплотились в итоге в статью о гармоничности советского человека и должны были произвести неизгладимое впечатление на Кислицина. Предварительно я дал почитать материал дяде Боре.

- Слушай, неплохо. А что это за бездомный у тебя? Откуда ты его выкопал?

- Знакомый один рассказал, - соврал я, - он в Лондоне был в командировке, повидал там всякого.

- Ну дерзай тогда. Я кстати сейчас иду к Кислицину. Хочешь, оставлю твою писанину у секретарши?

Я согласился, в надежде получить ответ через неделю… или не получить его никогда. Да, такое тоже случается. Вопреки ожиданиям, главный вызвал меня уже на следующий день.

Когда я вошел в приемную, Инга Карловна, секретарша Кислицина перебирала бумаги на столе и посмотрела на меня поверх очков. Пепельные волосы, собранные на затылке в огромный продолговатый пучок, густые черные брови, здоровенные серьги с жемчугом и пронзительный хищный взгляд, который не сулил ничего хорошего. Ей было лет под шестьдесят, она пережила уже двух завотделом, и Антон Борисович должен был стать ее лебединой песней, хотя на пенсию она определенно не собиралась. Дама она была немногословная, держалась независимо и относилась ко всем работникам отдела с некоторым подозрением. Мне с первых дней была непонятна эта ее подозрительность, но старожилы рассказали, что Инга Карловна очень дорожила своим местом и могла утопить любого, почувствуй она угрозу своему стабильному положению. А терять было что, так как все вопросы касаемо завотделом проходили через ее цепкие щупальца. Попадешь ли ты на прием к «заву» сегодня, или должен ждать целую неделю, получишь ты новую печатную машинку, или будешь довольствоваться старьем под списание, кому достанется свободный кабинет, кто первым будет предупрежден о предстоящей проверке, кому стоит помочь и подсунуть от твоего имени редактору хорошую тему – все это решалось в приемной Кислицина. А самое главное, она могла утопить любого, даже самого талантливого или трудолюбивого работника, просто передав завотделом рукопись с явными идеологическими ошибками, или наоборот, любезно вернуть рукопись автору для исправления еще до того как ее увидит шеф. Она могла положить твою срочную заявку под сукно, могла пропихнуть ее первой. От этого зависело, будут ли тебя считать перспективным и пунктуальным, назначат ли тебя в загранкомандировку, пойдешь ли ты в отпуск летом, и еще много всего. В общем, секретарша была вторым человеком в отделе после шефа, ее щупальца крепко держали за горло каждого сотрудника в отдельности. По иронии судьбы фамилия секретаря была Спрут. Видимо благодаря ее литовской родне. Благодаря этой же родне, Инга Карловна Спрут обладала, или быть может притворялась что обладает, модным прибалтийским акцентом.

- Добрый день, Инга Карловна. У себя? – я указал на дверь шефа.

Инга Карловна в ответ молча кивнула на пару стульев, стоящих возле стены. Я уселся на один из них и положил ногу на ногу, всей своей позой демонстрируя независимость. За что был тут же удостоен взглядом настолько красноречивым, что мгновенно поставил обе ноги на пол. И даже негромко кашлянул в кулак, как бы извиняясь за вольность.

Мы молча сидели минут десять. Наконец, секретарша встала и проследовала в кабинет Кислицына. Я прислушивался к их разговору, но разобрать что-либо за закрытой дверью было практически невозможно. Они говорили минуту, не больше, после чего Инга Карловна вернулась, уселась на прежнее место и продолжила рыться в бумагах. Я следил за ее длинными тонкими пальцами с ярко красным маникюром и представлял, как пальцы эти сжимаются на горле воображаемой претендентки на место секретаря. Претендентка с хрипом уползает из приемной, а Инга Карловна наблюдает за жертвой, победоносно покачивая серым продолговатым пучком на голове.

Прошло еще какое-то время, Инга Карловна подняла на меня свой стеклянный взгляд и буркнула что-то нечленораздельное, но очень похожее на «проходите». Я не стал переспрашивать, просто встал и сделал движение в сторону двери, проверяя реакцию секретарши на предмет, не ослышался ли я ненароком. Она продолжала ковыряться в бумагах и я прошел в кабинет завотделом.

Кислицын довольно долго читал, видимо освежая в памяти мой материал, но я был даже рад такому вниманию к своей работе. Наконец, Антон Борисович нарушил молчание.

- Послушайте, Андрей Павлович… подача в целом неплохая. Идеологически все верно, к этому вопросов нет. Кое-что я бы поправил, конечно. Но вот эти ваши домыслы с этим… с нищим, они здесь выбиваются из контекста. Зачем это здесь?

- Вы так считаете?

Кислицын вроде даже не услышал мою реплику и продолжал, оставаясь на своей волне.

- Вы его слишком очеловечиваете, Андрей… э-э… Павлович. Он хоть и нищий, но для нас все равно остается представителем западных ценностей.

- Нищий? Это же практически пролетарий, разве нет?

Кислицин смерил меня высокомерным взглядом.

- Вы тут сами написали о его прошлом, разве нет? И что же мы видим… он даже не сочувствующий, а наоборот… Не изменись его жизнь таким образом, еще неизвестно как бы он оценивал свою субъектность. Он же сам говорит, что у него был и дом и работа и возможно домработница…

- Это я для контраста, я просто хотел…

Кислицин приподнял руку, блеснув запонкой и оборвал меня на полуслове, затем продолжил:

- Можно сделать его негром. Тогда он будет априори последним в пищевой цепочке, ведь по факту рождения он уже человек третьего сорта. Согласны?

- Надо будет переписать первую часть… и…

- Да. Вообще, будет лучше, если мы в первую голову опишем нашего, советского человека. Это важно. Тут у вас все в порядке, как я вижу. Причины его цельности показаны предметно, отсюда и следствие – его гармоничность как личности. Но это нужно все переместить в начало статьи, мы должны нашего человека описать с самых первых строк.

- Я наоборот думал что отечественному читателю не особенно интересно читать про советского человека. Он и так про себя все знает. А вот осветить для начала представителя Запада…

Я осекся, потому что заметил как завотделом откинулся на спинку стула и внимательно меня изучал, теребя пальцами золотую запонку. Затем он отвлеченно и я бы даже сказал задумчиво произнес:

- Мне кажется, вам стоило остаться на прежнем месте работы. По крайней мере, ваши ошибки на поприще шапито и клоунады не были бы так фатальны. По-моему вы забыли, куда пришли работать.

- Я понял вашу мысль, - спохватился я, но было уже поздно.

Кислицин сел на своего любимого конька и мне пришлось довольно долго слушать о том, что и как я должен делать, а чего делать не стоит. Для себя я выяснил одно - если я хочу как минимум издаваться, и как максимум стать выездным, мне необходимо навсегда избавиться от творческого подхода, оперировать исключительно штампами и делить все на белое и черное. У советского читателя в голове не должно быть места для полутонов.

***

- Мам, я в воскресение на телецентре был, прикинь? Первый раз.

Мы сидели на кухне и пили чай. Мама разгадывала кроссворд и кажется даже не услышала меня. Сегодня она снова вела себя отчужденно. И если раньше меня это пугало, то последнее время я попытался понять причину этого странного поведения. Принимая во внимание, что ей вообще нельзя волноваться, я списывал все эти странности на защитную функцию ее организма и позже научился воспринимать изменение ее состояний с пониманием. В такие минуты мама старалась пропускать большую часть информации мимо ушей, превращаясь в немого слушателя.

- Мне Горшок одну историю рассказал, о своем прошлом…

- Какой горшок?

- Мой шеф бывший. У которого сын умер, Артем. Помнишь? Я же тебе рассказывал. Ну, мам!

- Шесть букв. Сосуд для комнатного растения. Ужас какой! Как умер?

- Не важно. Горшок, мам.

Мама улыбнулась и заполнила клетки.

- Подходит горшок, Андрюш…

- Так вот мам, я случайно попал в студию и там был Вишневский. Ну, знаешь его? Он репортажи ведет из Штатов? Ну, Вишневский! Обозреватель, ма.

Мама улыбнулась и кивнула. Даже отложила в сторону карандаш. Мы с минуту смотрели друг на друга и я думал, стоит ли мне рассказывать об этом маме. Внешне она была спокойна и я решил, что хуже ей от этого не станет.

- Он вообще то сейчас должен быть в Вашингтоне. По крайней мере пару дней назад его показывали по телеку. А в воскресение я его в Останкино видел.

- Сынок, что ты хочешь, чтобы я ответила?

- Мне просто не с кем об этом поговорить.

- Была бы Катюша рядом, поговорил бы с ней. Чего вы расстались? Делать вам нечего…

Мама покачала головой и снова взяла в руки карандаш, давая понять что тема Вишневского ей не интересна. Я подумал, была бы Кате интересна информация о Вишневском? Затмила бы она мечту о поедании бланманже? Вряд ли.

- Горшок не подходит Андрюш, там буква другая.

- Жаль, - посочувствовал я.

- На «К» начинается.

Мама ждала от меня подсказку, но я думал совсем о другом. Не было никакого смысла рассказывать ей о том что в нашей редакции на пороге кабинета завотделом сидит прибалтийский Спрут с красными ногтями. О том, что мою статью безжалостно порезали, причем хирург был настолько искусным, что умудрился вырезать все, в чем еще пульсировала жизнь, пускай и искусственная. Зато оставил все то, от чего за версту воняло мертвечиной. Я представил все это и ужаснулся. Нет, пожалуй маме лучше оставаться в неведении относительно моей работы. А вот моя личная жизнь возможно заинтересует маму больше. И я сказал то, что действительно казалось важным для меня и о чем я думал постоянно в течение последних дней.

- Ма, я кажется влюбился.

Как ни старался я запрятать эти мысли насколько возможно глубже внутри меня, но они постоянно крутились в голове, и я волей-неволей думал о Дарье. Все эти дни. С момента нашего нелепого прощания у гастронома. Как ни странно но и эти мои слова оставили маму совершенно равнодушной.

- Ты слышала? – спросил я.

- А может кувшин? Тоже шесть букв, – задумчиво произнесла она.

***

Как я ни старался заснуть, все мои усилия были тщетны. Поворочавшись в постели подумал о том, что не помешало бы немного помедитировать над атласом. По крайней мере, раньше это всегда помогало.

Я рылся на книжных полках, но спасительный атлас как сквозь землю провалился. Оставив безнадежные попытки, я отправился на кухню, аккуратно спрятал оставленный на столе мамин кроссворд в выдвижной ящик, заточил сломанный карандаш и так же положил его рядом с газетой. В такие моменты как сегодня мама становилась рассеянной, и оставляла после себя жуткий беспорядок. Скорей всего и атлас мой засунула куда-то и как обычно забыла.

Но лишало меня сна и раздражало вовсе не отсутствие атласа и не беспорядок оставленный мамой. Мне необходимо было найти хоть какое-то объяснение увиденному в Останкино. Зачем вызывать Вишневского из Вашингтона и снимать в павильоне то, что можно получить через спутниковую связь прямо из Америки? Так же не похоже, что наш ведущий корреспондент переквалифицировался и теперь снимается в телесериале… Оставалась еще версия с лишением аккредитации и выдворением из страны. Итак, вариант - Вишневского действительно выперли из Штатов в связи с Польшей или Афганистаном. Да мало ли в связи с чем. У них вообще полно к нам всяческих претензий… Почему тогда просто не сообщить об этом в какой-нибудь политической программе, да еще и возмутиться подобным произволом. Нелепица какая-то. А эти строгие правила… ну да, допустим Останкино режимное предприятие, но не до такой же степени. Раз у меня был пропуск на телецентр, то какого черта они людей за руки хватают! Сюда можно, а туда ни под каким видом нельзя! Запрещено и все тут, еще один пропуск извольте получить. Бред! Нет, тут что-то не так… Не может такого быть, чтобы все наши корреспонденты международники снимают свои новости в подвалах телецентра. Разве что иногда, когда не хватает времени, или к примеру нет валюты. Тогда съемка в Останкино объясняется очень просто – решили сэкономить и писали в павильоне. Да нет… ерунда какая-то. Полная чушь! Не подходит.

Но дело тут было совсем в другом, я увлекся деталями и упустил суть. Все это мелочи по сравнению с тем, что Вишневский просто физически не мог быть в воскресение на телецентре! Это все равно что быть в двух местах одновременно. Остается вариант, что увиденный мной по телеку репортаж мог быть снят не 24 декабря, а примерно за неделю до эфира. Тоже чушь! Не выдерживает никакой критики. Это же не культурная программа и не мыльная опера, это новости! А новости недельной давности, это не новости вовсе. Так что этот вариант тоже рассыпается в прах. Ну как здесь не вспомнить рассказы прапорщика Рымаря? Уж очень логично некоторые нестыковки ложились в канву его невероятной теории.

На стене висел отрывной календарь и мне внезапно пришло в голову просто сопоставить даты. Ну конечно! Значит так; я смотрел передачу из Вашингтона 24 числа вечером в пятницу, как раз у них был вечер Сочельника. А в воскресение 26 декабря я был в Останкино, примерно… еще не было и двух часов дня. Даже если учесть что Вишневский не присутствовал лично при монтаже, что маловероятно, он должен был в тот же вечер вылететь в Москву. Допустим. С большой натяжкой, да еще и разница во времени восемь часов… он все-таки мог успеть на съемку.

Это то, что касается Вишневского. Но ведь есть еще и запись. Нужно было все это еще успеть смонтировать, попасть в спутниковое окно чтобы передать в Москву для согласования, встроить в сетку и утвердить выпускающим в эфир. Допустим, аппаратная в США собственная есть, так что смонтировать можно было на месте в ту же ночь. По счастливой случайности они и в спутник попали, и фрагменты записи тут же улетели в Союз. Но ведь это все просто из области фантастики, особенно учитывая нашу бюрократию.

Я решил выбросить все это из головы и не допускать, чтобы подобные мысли преследовали меня и в конечном итоге превратились в манию. Чего доброго, можно и в дурдом загреметь, как друг моего детства Иван Карпыч.

***

За завтраком я ненадолго вернулся к вчерашним мыслям и с облегчением заметил, что мои ночные логические потуги хотя и не прояснили ситуацию полностью, но все-таки возымели свое действие и пресловутая теория Рымаря уже не цепляла меня так сильно, как ночью. В конце концов наверняка всему есть простое объяснение и я его со временем обязательно найду. Все-таки утро, самый позитивный отрезок дня. Из динамика настенного радио еле слышно доносилось завывание модного шлягера:

Не надо печалиться,

Вся жизнь впереди,

Вся жизнь впереди,

Надейся и жди.

Ну уж нет, ждать я не собирался. Есть одно лекарство, которое точно поможет окончательно избавиться от навязчивых мыслей. Я должен не листать бесконечно атлас, а стремиться к тому, чтобы все увидеть собственными глазами. Сегодня я невыездной, но все в этой жизни может внезапно измениться. И это зависит от меня лично. Для этого необходимо сосредоточиться на работе и найти подход к Инге Карловне и Кислицину.

***

Борис Львович ежедневно появлялся в редакции раньше остальных, я тоже старался прийти пораньше и мы могли минут 10-15 посидеть в курилке, обсудить последние новости, или просто посплетничать. Этакий фальш-старт перед рабочим забегом. Иногда дядя Боря рассказывал мне про Софию и Варну и я с благоговейным трепетом ловил каждое слово. Он говорил о своих командировках с важным видом, выпячивал губу и томно смотрел в потолок.