Общество слепых

- Послушай, если там стоит дата пятилетней давности, значит альбом старый. И музыка дерьмовая.

Дарья первый раз удостоила меня взглядом, в котором чувствовался интерес. Меня это еще больше подогрело и я уже готов был продолжить тираду, но Илья поступил более мудро.

- Да ты у ребят спроси, вот у Фомы, например. Он по музыке у нас профи. Знает, что и когда вышло. Да и сам посуди, это же чистой воды панк. Какой панк мог быть пять лет назад, Андрон? Фома, подтверди!

Фома, уплетавший за столом крабовый салат молча и авторитетно кивнул.

Подошел Саня, в компании баскетболистки. Скажу честно, это было вовремя. Слава богу тема музыки была закрыта, они начали болтать о какой-то ерунде, девчонки смеялись, но мне было не до смеха. И тут я встретился взглядом с Дарьей. Я внезапно ощутил что-то особенное, как тогда на Илюхиной кухне в компании Елены Александровны. Я усиленно отгонял от себя это совершенно не нужное мне чувство, но при этом постоянно пытался перехватить Дашин взгляд. Потом Сашка предложил проветриться, и мы все засобирались на улицу.

Мне действительно показалось странным, что альбом, вышедший уже давно сейчас на пике популярности. Я не сильно разбирался в западных музыкальных течениях, но даже мне было понятно, что стиль, звук, а самое главное такой оголтелый и неприкрытый протест который я услышал сегодня вряд ли мог появиться пять лет назад. Но и идти против фактов тоже не стал, ведь я своими глазами видел дату записи на пластинке. Я честно попытался все списать на ошибку типографии, или студии звукозаписи, но это было маловероятно.

Мы с Ильей вышли из квартиры последними, Илья закрыл дверь и спрятал ключи в карман куртки.

- Андрон, ты что так разошелся?

Я не ответил, пожал плечами и ждал что будет дальше.

- Ты там у себя в газете вообще буквоедом стал… старый альбом, старый альбом, дата не та, заладил тоже. Какая нахрен разница, что за дата там стоит? Может и музыка там говно, но всем кстати понравилось. Кроме тебя.

- И поэтому я тоже должен пищать от восторга, так что ли?

Теперь уже Илья промолчал, только покачал головой и прошел вперед. Я спускался следом, злился на себя и на весь белый свет. Какого черта я вообще прицепился к этой дате? Не все ли равно?

На улице продолжал валить снег, все дурачились, но мне было не особо весело. Я больше ждал подходящего момента чтобы улизнуть домой. При этом я упорно старался не смотреть в сторону Дарьи, но постоянно ловил себя на том, что ищу взглядом ее красный пуховик. Когда я увидел, что Илья приобнял Дашу за талию, я развернулся и быстро зашагал в сторону дома.

***

Сразу после Нового Года у меня была запланирована поездка в Калугу. Нужно было осветить прорывную постановку в местном Драматическом театре «Любовь под каштанами» тамошнего главрежа Воронкова. Я конечно поеду и освещу как положено, это моя работа. Но я так же был в курсе, что с парткома спустили заявку на статью о Западной культуре. Я решил предложить редактору мои измышления о Sex Pistols, и тем самым получить пару очков на будущее. Ведь такая статья могла пойти мне в зачет, когда я подам заявление о переходе в международники. Тем более что раньше я уже писал о борьбе чернокожих артистов США за свои права, освещал кинофестивальМосковская неделя. Да и английский мой был уже на довольно хорошем уровне. Кроме того в следующем месяце у меня подходил к концу кандидатский срок и можно будет подавать заявление в партком. В общем, все шло настолько гладко, что я уже ждал подвоха.

В середине января меня вызвал к себе наш редактор Олег Дмитриевич. Он хорошо ко мне относился и всегда положительно отзывался о моей работе. Олег Дмитриевич или Горшок, как мы в редакции его между собой называли из-за дурацкой прически, был человеком старой закалки, прошел всю войну военкором и сейчас взвалил на себя непосильную ношу являясь одновременно и парторгом и главным редактором нашей газеты.

- Андрей, статья твоя хорошая, но вот название ансамбля мы не можем так просто взять и оставить. Секс, понимаешь… Это же ни в какие ворота не лезет.

Я знал, что с названием будут проблемы, но я всегда давал возможность старику поучить меня уму разуму. Ему было приятно видеть, как железная рука партии в его лице направляет мысли поколения в правильное русло. Кроме неуместного названия в тексте статьи я оставил еще несколько зацепок, на которые должен был клюнуть Горшок.

Поэтому я тут же поддержал его идею по поводу имени группы.

- Я тоже так сразу подумал, Олег Дмитриевич. Как раз хотел с вами посоветоваться. Мы же не можем просто изменить название, верно?

- Ну…

- Может, я тогда сокращу? Ну скажем, назову их просто Пистолз. И что м-мм… они мол, и некоторые другие популярные рок-ансамбли…

- Так называемые, - поправил меня редактор, - популярные не годится…

- Само собой. Можем написать популярные в некоторых около культурных кругах.

- Лучше вообще убрать популярные, Андрей. Ты уж мне поверь, я знаю о чем говорю.

Совместными усилиями мы лишили Sex Pistols сначала половины имени и индивидуальности, затем смешали их творчество с дерьмом, прошлись по поклонникам, обозначив их как больных, бездуховных наркозависимых и ведомых идиотов. Основной же скелет моей статьи остался без изменений, но по большому счету мне было совершенно безразлично, даже если бы она вся пошла под нож.

К тому моменту моя работа на поприще культуры уже не доставляла мне той радости и восторженной дрожи, которую я испытывал раньше, когда только пришел в редакцию сразу после универа. Разочарование пришло как только я понял, что мое личное мнение должно быть не просто согласовано с руководством, оно может быть оспорено, оно безусловно будет обрезано, выправлено, остругано и подогнано под необходимый формат. Но даже не это вызывало особую печаль, это еще можно было как-то перетерпеть, закусить удила и жить с этим. Наивысший же градус омерзения я испытывал тогда, когда мне необходимо было восторгаться тем, чем нормальный человек, мало-мальски разбирающийся в искусстве восторгаться просто не имеет права. Это уже было не просто подавление собственного мнения, а насаждение чужого, порочного и в корне неверного. Я надеялся, что на международном поприще эти проблемы если и не искореняться вовсе, то отойдут на второй план. Там хотя бы все более-менее понятно, есть черное и белое, есть мы и есть наш классовый и непримиримый враг. Все-таки не такая тонкая материя, как искусство.

- Ты я смотрю метишь в международную редакцию? – в голосе Дмитриевича я услышал нотки ревности.

- Да, Олег Дмитриевич. Хочу. Честно скажу, я уже и заявление написал, но не подавал еще.

- Молодец, Андрей. Честно сказал и молодец. Я за тебя похлопочу, ты же знаешь. Ты мне как сын.

***

Олег Дмитриевич не соврал. Когда встанет вопрос о моем переходе в международную журналистику он действительно поддержит меня как будто я и вправду его сын или близкий родственник. Вот такой был у меня шеф. Несмотря на партийные предрассудки, он умудрился оставаться вполне добродушным человеком. Сказал, что поможет. Сказал, что я ему как сын. Кстати, я был коротко знаком с его сыном Артемом.

Олег Дмитриевич как-то пригласил меня на юбилей, я точно не помню что именно отмечали. Уж очень хотел Горшок познакомить меня с сыном, и я был не против.

В нашей редакции слухи об Артеме ходили довольно нелестные.

Поговаривали, что был он обычным тунеядцем и алкоголиком, который доставлял немало хлопот своему отцу. По хорошей отечественной традиции и с помощью мохнатой лапы Горшка Артем был пристроен сначала в приличный ВУЗ а потом и на работу мечты - в один известный столичный журнал. Но рвения к работе он не проявлял, постоянно валялся по больничкам, лечился от цирроза и белки.

Как у нас водится, слухи оказались верными лишь наполовину. Артем и вправду страшно пил. Но на это был ряд причин, некоторые из которых мне были абсолютно понятны. Да, отец действительно чрезмерно опекал свое чадо и это в большей мере наложило отпечаток на характер Артема. Он был баловнем судьбы, что в итоге сыграло трагическую роль в его жизни.

Мы быстро сошлись, так как нас связывала общая работа. Работа… О работе своей Артем отзывался не очень лестно, хотя он определенно мог стать талантливым журналистом. Мне посчастливилось прочесть его неопубликованные работы и рассказы, которые произвели на меня впечатление, я даже позавидовал его манере письма и умению подать материал. И конечно же все эти пробы пера резко контрастировали с тем, что выходило в печать.

Юбилей оказался довольно веселым мероприятием, так как большинство приглашенных были молодыми людьми. Мы с Артемом вышли покурить на балкон и он внезапно разоткровенничался.

- Понимаешь, я в этом журнале вообще лишнее звено.

- Да не нагнетай.

- Я тебе говорю. Какой толк в моей писанине, если все что я приношу, до печати доходит в кастрированном виде. Знаешь, если бы не отец то я бы вообще не пошел по этой теме, клянусь! Поехал бы на стройку какую-нибудь. А что? На БАМ например или что там у нас сейчас строят…

- Батя у тебя – золото, - вступился я за Горшка.

- Ты его просто не так хорошо знаешь, как я. Он сначала сделает то, что тебе совсем не нужно. Ну, то есть оно вообще тебе не уперлось, понимаешь? Навяжет, втиснет! На мол, принимай подарок с барского плеча. Не отказывайся. А потом будет вспоминать годами. И нудить, и нудить…типа, помнишь, я мол тебе тогда помог. Цени, сынок. Цени! Помру, кто тебе помогать будет?

- Да брось. Он же для тебя старается.

Артем хмыкнул и щелчком выбросил окурок в сумерки. Мы смотрели как он описал широкую дугу и где-то там внизу рассыпался искрами, ударившись о ветви тополя.

Особенно близко мы не сдружились, по причине того, что Артему нужен был не просто собутыльник, а союзник и партнер, который планомерно себя уничтожает, а в мои планы это не входило. Олег Дмитриевич постоянно спрашивал меня о своем сыне, что да как. Горшок очень хотел сдружить меня с Артемом, потому что чувствовал, как теряет контроль над ним, а это было не в его стиле. По этой причине я стал желанным гостем как в доме Горшка, так и в его рабочем кабинете, где он учил меня журналистскому искусству врать напропалую и безоглядно несмотря на собственное мнение и вольные мысли.

Мы иногда созванивались с Артемом, встречались у них дома или в редакции, пару тройку раз даже выпивали вместе, но в такие моменты Артем становился совершенно несносным. Алкоголь развязывал ему язык и риск попасть за компанию с ним в неприятности был довольно велик. А при последней нашей встрече сын Дмитрича выглядел бледным, тощим как щепка и совершенно подавленным. Это произошло случайно, мы просто столкнулись на улице возле здания ТАСС.

- Ты на диете что ли? – пошутил я.

- И не говори. Только у меня диета особенная. Индивидуальная, так сказать. Собственная разработка. Сечешь?

- Хорошо работает, значит. Результат налицо.

Артем глубоко затянулся сигаретой и я заметил как дрожат его пальцы. Он сделал над собой усилие и улыбнулся.

- Это не предел, Андрей. Через месяц ты меня не узнаешь, да и вы все.

Он замолчал на мгновение и посмотрел на меня совсем как-то отчужденно.

- Устрою вам сюрприз.

Меня внезапно охватило тяжелое предчувствие, но я не обратил на это внимания, так ничего и не сказав моему тогдашнему шефу. Вернее, я просто забыл. Счел это не столь важным, да и дел у меня было выше крыши в связи с переходом в международную редакцию.

В конце концов Артем таки сделал то, что обещал. Как раз через месяц. Когда Олег Дмитриевич позвонил мне и сообщил о смерти сына, я чуть было не разревелся. Я вспомнил наш последний разговор и пожалел о том, что не предложил ему посидеть где-нибудь, пообщаться. Да, возможно и выпить! Ведь тогда я почувствовал, как что-то темное витало вокруг головы Артема, причем такое явное, что я его как будто даже мог видеть и потрогать рукой. Возможно, мне бы удалось уговорить его… Хотя, вряд ли. Что я мог ему сказать? Хорош бухать - жизнь прекрасна… так что ли? Боюсь, мои призывы не возымели бы действия.

Да, мы не были с Артемом закадычными друзьями, но из уважения к Дмитричу на похороны его сына я не мог не прийти.

- Ты знаешь, это несправедливо, когда родители переживают своих детей. Это противоречит всяким законам, Андрей. Дети должны провожать нас на тот свет, не мы… Знаешь, Артемка был хорошим парнем, он же по сути добрый и отзывчивый. Помню, маленький когда был так прям не отходил от меня, когда мы на даче отдыхали… ну, как отдыхали? Ты же знаешь, что за отдых на даче, только работа, еда да сон. Так он вечно возле меня крутился, папка, папка дай помогу…

Дмитрич смахнул слезу и нервно сглотнул горечь и тоску, спрятал их глубоко в своей утробе. Я честно говоря не знал что ответить, я вообще не имею понятия что сказать человеку, который ребенка потерял.

На похоронах Артема были так же и те, кто распускал слухи о его «подвигах». Вот ведь парадокс, о мертвых или ничего или… при жизни люди могут говорить что угодно, но как только помер, давай о покойнике дифирамбы петь.

Все эти слухи, которые распространяли дамы из нашей редакции или из бухгалтерии - особенно из бухгалтерии - были пронизаны жалостью к Дмитричу и брезгливостью к Артему. «Артем попал в милицию за драку. Артем украл у отца деньги и пропил их. Артем снова попал в вытрезвитель. Артем позорит своего отца, уважаемого человека. Артем то, Артем се».

Сейчас они говорили совершенно противоположное. Дамы из нашей редакции и бухгалтерии – особенно из бухгалтерии - куксились, шмыгали мокрыми носами и смахивали воображаемые слезы. Аккуратно, чтобы не повредить макияж.

Могли ведь слухи эти быть спровоцированы просто завистью? Безусловно. Молодой, красивый парень, с ходу поступает в МГУ на журфак, косит от армии, потом журнал, успех, признание, алкоголизм и смерть. Как я уже говорил, его статьи не были гениальными по понятным причинам, и это давало возможность людям несведущим завидовать и даже отчасти презирать Артема. Кроме неизданных рассказов, я ведь тоже читал его статьи в журналах, и прямо скажу ничего особенного в них не было. Обычная проходная дрянь.

Я на секунду подумал, а что можно сказать о моих собственных статьях? Полюбился ли читателю мой репортаж о постановке в Калужском Драмтеатре пьесы «Любовь под каштанами» или как там она называлась? Какими возвышенными словами я описывал историю любви шофера к работнице общепита, и как положительно отношения эти повлияли на их успехи в производственном плане. «Прорыв в театральной сфере, мы в авангарде жанра», и так далее… Сам то я что бы сказал, прочти я эту статью под авторством того же Артема? И кстати, спектакль я выдержал только до середины первого акта, бегло полистал сценарий, поговорил с режиссером и взял интервью у главной героини.

Ну или еще один перл - моя статья о борьбе черных артистов в США за свои права? Я ведь никогда не дискутировал об этом с черными. Я даже не знаком ни с одним иностранцем, уж не говоря о зарубежных артистах. Но подать негодование угнетаемых негров нужно было так, чтобы это выдавило слезу у руководства и не шло в разрез с направляющим вектором газеты. Выходит что я просто писал не то, что думаю. Вернее, не то о чем имею хоть мало-мальски понятие. Работа такая, что тут поделаешь…

Я отчетливо понимал, что покойный сын Олега Дмитриевича строчил свои «шедевры» в такой же невыносимой обстановке. Мы ведь живем… вернее, жили в одной стране, сражаемся за одни и те же ценности… Ну что я мог сказать несчастному отцу в качестве утешения?

- Знаете что, Олег Дмитриевич, Артему было просто тесно в рамках…

Я не договорил, в каких рамках было тесно сыну Горшка, потому что понимал, что бесполезно объяснять партийному функционеру о свободе творчества. А во-вторых, если услышат посторонние, то могут не так понять и применить меры. И тогда прощай перспектива зарубежных поездок. А ведь у меня все уже было на мази.

- Да, Андрей. Все у нас как-то так…

Я решил не обсуждать столь щекотливые темы на предмет «что и где у нас не так» пользуясь нестабильным состоянием Дмитрича и больше в тот день с ним решил не разговаривать, но он сам нашел меня и взяв за руку отвел в сторону.

- Знаешь что, ты заходи ко мне, не забывай старика.

Я пообещал что непременно и вскоре смылся, потому что уже не мог выносить все это.

Глава 3

Рассказ о правде.

Суббота. На улице стоит лютый мороз, пожалуй впервые за несколько последних лет термометр замерз на отметке минус 32. В такую погоду лучше всего оставаться дома, пить чай, читать или просто валяться на диване и думать о чем-нибудь… тем более мне было над чем подумать. Впервые за несколько лет я почувствовал, как вселенная разворачивается ко мне, и теперь только от меня зависит, насколько долго мы будем находиться в этом нестабильном и вечно меняющемся положении.

- Мам, ты атлас не встречала?

Мама заглянула ко мне в комнату.

- Он на полке где-то, Андрюша.

Благодаря маме и покойному отцу у нас в доме имелось много книг, поэтому отыскать нужную порой бывало сложно. Я рыскал взглядом по разноцветным корешкам, разыскивая знакомый золотой узор на зеленом фоне.

- Ма, ну я же просил… вечно ты засунешь куда-то.

- Не надо его бросать где попало.

- Я не бросал.

Это было явно несправедливо по отношению ко мне, ведь у меня всегда и во всем был порядок. И мама знает, если я положил ножницы в верхний ящик секретера, значит им там место и они там лежали и будут лежать всегда. Она в то утро как будто сама нарывалась на конфликт, но я не был в настроении это поддерживать, потому что…

Потому что я знаю настоящую причину ее нервозности - маме не нравится, что я в моем возрасте рассматриваю атлас, словно мне три годика. Разве что не вожу пальцем по страницам как раньше и не шепчу названия стран и городов, пуская слюни. Просто разглядывание карт помогает мне сосредоточиться или расслабиться, смотря какую цель я преследую в данный момент. Иногда мне просто нужно подумать о чем-то своем и я достаю атлас, раскрываю на случайной странице и начинаю свое путешествие. Каждый раз новое.

Ну а сегодня подумать было над чем. В понедельник к обеду мне нужно сдать статью в которой я разъясню читателю, почему советский человек гармоничен априори. И почему такой же индивидуум на Западе полностью раздираем и разлагаем противоречиями. Не то чтобы я не знал, как выразить свои мысли. Знал, конечно. Меня долго учили оперировать штампами и меньше думать головой, но мне хотелось чего-то большего. Хотелось лично поговорить с человеком, который действительно находится по ту сторону, который на собственной шкуре чувствует хищные зубы капитализма и его цепкие пальцы на своем горле. Кроме того, меня будоражило желание сразить завотделом своим видением темы и стилем. И если уж взять реальное интервью у реальной персоны у меня возможности нет, можно хотя бы вообразить такую возможность.

Я открыл страницу наугад, выпала карта Лондона с пригородами. Столица Великобритании напоминала цветок розы, который бросили на землю, придавили каблуком и расплющили. Этим карта Лондона очень похожа на карту Москвы. Но это пожалуй единственное сходство. Я пересек Темзу по воображаемому мосту в районе Гринвича и двинулся вдоль реки по направлению в Челси, миновал Тауэр и Вестминстер. Вокруг меня шныряли прохожие. Все как на подбор в котелках и пенсне, с тросточками… Нет, не так. С черными зонтиками в руках. В каждом взгляде чувствовалась тревога, наверняка всех их раздирают противоречия, точит изнутри червь неуверенности в завтрашнем дне… Я раздумывал, кого из них лучше выбрать в интервьюеры. Может вон ту пожилую даму в старомодном чепчике? У нее наверняка найдется что порассказать. Или вот этого молодого повесу… В этот момент я увидел бездомного, сидящего прямо передо мной на куче тряпья. Уж он то в полной мере может удовлетворить запросы нашего читателя и рассказать, как его заживо сжирает акула капитализма…

- Андрюша, а куда Катя делась? Давно ее не видела.

- Мам, не начинай.

- Такая девочка хорошая…

- Мы расстались. Ма, слушай займись своим борщом или что ты там варишь.

- Жаль, - сказала мама и отправилась на кухню, только бросила через плечо, - солянку.

Катерина очень нравилась маме, но очень недолго оставалась в орбите моих увлечений. Она была совсем молоденькая, юная и доверчивая практикантка. Закончила школу и появилась у нас в редакции как поток свежего морского бриза. Честно говоря, связь наша возникла совершенно спонтанно и я бы даже сказал вопреки здравому смыслу. Просто я точно знал, что это несерьезно и ненадолго. И как раз это легкое и ни к чему не обязывающее чувство легче всего помогало мне сойтись с женщинами. Но стоило возникнуть чему-то серьезному, ка мной овладевала неуверенность, граничащая с животным страхом.

Горшок закрепил Катерину за мной, посчитав почему то, что я буду безмерно счастлив. Сказать по правде, какое-то время так оно и было. В Катерине все было прекрасно, но между нами наблюдалась огромная пропасть, она хотела веселиться, встречаться со своими сверстниками и кушать бланманже в «Шоколаднице», я же просто хотел немного секса и покоя. С сексом получалось не очень, а с покоем вообще плохо. Я был у Катерины первым мужчиной, поэтому практика не ограничивалась только производственным процессом, продолжаясь в постели. Иными словами, я занимался своей подшефной достаточно плотно как в рабочее так и в нерабочее время, поэтому покоя я был лишен окончательно. На работе никто ничего не подозревал, по крайней мере я старался не вести себя безрассудно.

- Настоящий тандем у вас, - восхищался Олег Дмитриевич.

У моих друзей однако был свой взгляд на подобные тандемы.

- Не трахайся где работаешь и не работай там, где трахаешься, - сказал однажды Илья.

Впрочем сам Илья трахался везде где только мог. Не могу сказать точно, делал ли он это на работе. Но определенный смысл в его словах был. Когда я решил расстаться с Катериной, жизнь моя на работе превратилась в настоящий ад. Катя ходила по редакции с мокрыми глазами и красным носом словно немой укор моей похоти. Я вздохнул с облегчением, когда практика закончилась и Катя вернулась к бланманже и веселью. А может быть она поступила, я не интересовался.

Я снова погрузился в созерцание карты Лондона. Где же я остановился? Ах да! Напротив Вестминстерского дворца. Вот и бездомный, которого я оставил на мостовой. Возможно он уже давно потерял работу и жилье. Семьи у него тоже наверняка нет. Возможно она была раньше, но кто же будет терпеть рядом человека, потерявшего работу. Жена тут же оставила его и сбежала с банкиром в Малибу. А мой персонаж запил с горя и…

- Андрей, ты молоко забыл купить, - донеслось с кухни.

Ожившая было картинка внезапно рассыпалась на детали, которые тут же растаяли в воздухе.

- Щас схожу.

Я накинул куртку и выскочил на улицу. Гастроном был прямо на первом этаже нашей «сталинки». На кой ляд сдалось ей молоко? Я думаю, маме просто не нравится что в выходной день я сижу дома, вместо того чтобы проводить время в компании друзей. Но больше всего она хочет, чтобы я нашел себе приключений на задницу в виде какой-нибудь скромной доверчивой девушки с русой косой по пояс и румяными щеками. Желательно при этом чтобы избранница моя страсть как хотела детей и могла испечь в духовке что-то эдакое невообразимо пышное и благоухающее сдобными ароматами. И тогда мама при случае сможет похвастаться подругам, смотрите мол какая у моего Андрюшки хозяйственная жена. Мне же наоборот хотелось чего-то совсем другого. Я вспомнил о своем юношеском увлечении Еленой Александровной и представил как я привожу ее к нам домой в качестве своей жены. У Елены Александровны длинные ноги, роскошные огненные волосы и ни грамма таланта в плане испечь пирог. Зато у нее наверняка имеются иные таланты, раз ей так быстро удалось подцепить таинственного атташе. Кроме того, у нее уже есть сын, отличный взрослый парень мой ровесник и друг Илья. Думаю, маму хватил бы удар, сотвори я такое.

Честно говоря, я вообще старался избегать отношений. Я бы не хотел, чтобы моя устоявшаяся жизнь перевернулась с ног наголову, превратилась в постоянный контроль за тем, насколько искренне я буду исполнять чью-то постороннюю волю. Мне этого и на работе с головой хватает. С этими мыслями я пристроился в хвост очереди за молоком.

- Привет! – кто-то дернул меня за рукав куртки и я оглянулся.

Передо мной стояла Дарья, в том же самом красном пуховике и огромной вязаной шапке, натянутой по самые брови. Сегодня ее глаза не казались мне такими печальными. Меня как будто парализовало и я даже не мог сказать, ответил ли на ее приветствие.

- Живешь здесь? – спросила Даша.

- Привет, да… Ну, не прямо здесь, конечно. На пятом этаже. Со двора…

Я нелепо повел плечами и рукой, показывая с какой стороны нужно обогнуть магазин, если вдруг будет желание попасть ко мне в квартиру. Даша мило улыбнулась и посмотрела на меня так, что я тут же запереживал насчет своих устоявшихся принципов. Принципов, которые еще секунду назад казались мне незыблемыми.