Общество слепых

После нашего знакомства в Новогоднюю ночь я пару раз встречал Дарью вместе с Ильей, помню что меня это немного расстроило, поэтому последние время я старался вообще не вспоминать о Даше да и с Илюхой почти не общался. А между тем прошло чуть меньше года.

- Ты меня пропустишь? – она заговорщически шепнула мне в самое ухо и кивнула в сторону очереди, которая уже извивалась за моей спиной, словно змеиный хвост, - мне только маслица взять.

Она так произнесла это свое маслица,что я тут же вспомнил и Новый Год и свой внезапный страх и порыв одновременно, которые я тогда почувствовал. Дама стоявшая сразу за мной недовольно фыркнула и принялась рассматривать кафельную стену молочного отдела, кроваво красный рисунок которой напоминал разрезанную плоть коровы с прожилками белого жира.

- Так что? – снова шепнула Даша.

- А?

Дарья поняла, что если я буду продолжать тупить, ее тут же выпрут из очереди и неожиданно взяла меня под руку, словно старого знакомого. Она положила голову мне на плечо и я почувствовал как земля уходит у меня из-под ног.

***

Мы заняли столик возле окна в небольшом торцевом зале гастронома, где продавали соки и молочные коктейли. Я подошел к прилавку за которым стояла женщина-глыба с квадратным подбородком. На ее макушке красовался белый чепчик.

- Вам что? – произнесла глыба не открывая рта.

- Два молочных.

- Сироп надо?

Я повернулся к Дарье, сидевшей возле окна. Она сняла свою огромную шапку, ее растрепанные волосы рассыпались по плечам. Даша не смотрела в мою сторону, наблюдая как за окном падает снег.

- Сироп надо? – рявкнула глыба и я вздрогнул.

- Не надо сироп.

Я взял два ледяных стакана и направился к столику. Дарья повернулась ко мне и наши взгляды встретились. Я сказал сам себе, почти вслух: «Не будь идиотом! Не отпускай эту девочку!» Я не понял, действительно ли сказал это вслух. Возможно и так, но только очень тихо. Да, так и было! Мои губы при этом еле шевелились. Наверное так же минуту назад говорила со мной женщина-глыба.

Я начал довольно осторожно, чтобы не спугнуть Дашу раньше времени. Чтобы не разочароваться, не оказаться внезапно отвергнутым по какой-то причине. Я старался уловить в ее жестах, словах или взгляде точно такую же осторожность, а еще лучше намек на то, что она не просто так сидит здесь со мной и пьет холодный молочный коктейль. Сразу спросить о ее отношениях с Ильей я все-таки не решался. Из двух вариантов ответа мне бы не хотелось получить тот, который сразу же расстроит меня и сделает наши посиделки в кафе бессмысленными. В данной ситуации я предпочитал мучиться, вместо того чтобы умереть быстро и без боли. Я ненавидел себя за это но ничего не мог с этим поделать.

- Ты тоже здесь живешь где-то? – спросил я.

- Нет, работаю. Поликлинику знаешь на Бирюзова?

- Маршала Бирюзова? Знаю конечно.

- А ты журналист, кажется? Илья что-то такое рассказывал.

- Да, вроде того.

В магазине было довольно жарко, Дашины щеки горели, волосы на висках и на лбу стали влажными и она постоянно поправляла их рукой. Мне вдруг захотелось дотронуться до нее, ощутить пальцами ее разгоряченную кожу. Еще немного и я готов был признаться, что очень хорошо помню вечер нашей первой встречи, что всю следующую ночь я думал о ней, что искал взглядом ее красный пуховик, и сразу сбежал, как только увидел, что Илья ухватил ее за талию. Хотел признаться, но не решился.

Мы сидели довольно долго, разговаривали о работе и о прошедшей учебе, о друзьях и родственниках, об увлечениях, о том что нравится и о том, что раздражает. Мне показалось, что Даша так же как и я избегает щекотливой темы и за все время не словом не обмолвилась об Илье. Мы были словно два волка, которые встретились случайно в зимнем лесу, принюхивались и заглядывали украдкой друг другу в глаза. По крайней мере мне очень хотелось так думать, но я не могу сказать думала ли она о том же самом.

За окном уже начало смеркаться, я забыл причину по которой оказался в гастрономе, но теперь у меня не было желания покидать это место. Я вдруг захотел остаться здесь навсегда, просто сидеть напротив Даши и разглядывать ее красивое лицо, смотреть как она улыбается. Но всему хорошему рано или поздно приходит конец. Реальность вернулась и навалилась на меня тяжким бременем. Дарья посмотрела на висевшие в зале часы.

- Андрей, мне бежать надо. Дома уже заждались наверное. С работы позвонила, сказала что еду, только в гастроном заскочу… а уже пять почти.

Мы вышли на улицу, где все еще валил снег. Я не знал что сказать, а времени оставалось все меньше и меньше. «Попроси у нее номер телефона, болван! Не отпускай ее просто так! Ну что же ты ждешь?» - твердил голос в моей голове, но я всеми силами старался его заглушить.

- Мне на метро, - сказала Дарья и протянула руку.

Наверное это все. Ну да, чего я собственно говоря ожидал? Просто Даша увидела меня в очереди, вспомнила Новый год… ну посидели, поболтали о всякой ерунде. Это же все имеет простое объяснение. А я уже размечтался, нарисовал себе картинку про двух потерянных в лесу волков… Чушь какая-то.

Я просто чуть дольше подержал в руке ее маленькую теплую ладонь, буркнул: «пока», и побрел в противоположную сторону.

Через пару шагов я остановился, оглянулся и как год назад начал вглядываться в темноту, разыскивая красный пуховик. Сквозь падающие белые хлопья я увидел, как Даша идет в сторону станции метро. Не оглядываясь.

Да, против Ильи шансов у меня просто нет. Я представил как он трахает Дарью, как она извивается под ним, а он шепчет ей на ухо какую-нибудь гадость о ее киске или что-то в этом роде… Я хотел вызвать в себе отвращение к Даше, но образ этот возымел обратный эффект. Это было невыносимо, мне нужно было переключиться на более важные вопросы. В конце концов мне тоже надо быть дома и заняться делами. Позвоню Горшку и попрошу помочь со статьей, понедельники ведь никто еще не отменял.

***

Мама скорей всего уже и не ожидала увидеть меня сегодня. Да еще и с пакетом молока.

- Ты куда пропал то? Пять часов, остыло уже все! Есть будешь?

Я поймал себя на мысли, что это просто прекрасно. Мы снова вдвоем - мама и я. И нет никакой посторонней женщины, о которой нужно беспокоиться, которую надо ублажать, думать о том, понравится ей или нет… какой бы распрекрасной она ни была.

- Ага, мам. Я только позвоню.

Я набрал Олега Дмитриевича и слушая длинные гудки в трубке, все-таки думал о сегодняшней встрече с Дарьей, о том какая у нее гладкая кожа на щеках, о том какой блеск излучали сегодня ее глаза и еще раз почти тактильно ощутил ее теплую ладошку в своей руке. Одновременно с этим какой-то еле заметный червячок ревности точил меня изнутри. И эта червоточина не давала такому уютному домашнему вечеру стать по настоящему счастливым.

Наконец Горшок снял трубку и я услышал его хриплый голос:

- Слушаю.

- Вечер добрый, это я… Андрей. Не заняты?

- Андрюшка! Нет, нет… все нормально, говори. Рад слышать.

- Олег Дмитрич, разговор есть. В общем, помощь ваша нужна.

- Помогу чем смогу, Андрюш.

- Завтра можем встретиться, Олег Дмитрич?

- Ах ты-ж! Я завтра в Останкино целый день… разве что в обед. Срочное что-то?

- Да ладно, я сам тогда.

Но Горшок уже ухватился за меня как курцхаар за подстреленную куропатку и не хотел отпускать добычу. Его помощь кому-то нужна, а это для Дмитрича святое. Эх… Артем не оценил, а мне такая функция моего бывшего шефа вполне подходит.

- Я тебе пропуск на студию выпишу. Во сколько приедешь?

- Ну, в обед. Я не знаю, как вы скажете…

- Давай в час. Знаешь где бюро пропусков?

Я не знал, так как никогда не был на телецентре. Горшок мне все объяснил и пообещал что пропуск будет меня ждать в понедельник уже часам к двенадцати.

- Паспорт не забудь. До завтра.

Мы молча ели приготовленную мамой солянку и слушали по радио нечто заунывное про сельскую жизнь и любовь. Музыка, сопровождавшая постановку нагоняла неимоверную тоску и рвала мою душу на куски. Мама даже не заметила что со мной творится что-то неладное, а может быть просто старалась не подавать виду. Иногда мне казалось, что она вообще не замечает моего присутствия и вообще ведет себя странно. Пару раз я заставал ее на кухне или в гостиной, сидящей на табуретке или в кресле с совершенно стеклянным взглядом. Иногда она разговаривала сама с собой, но я не придавал этому особого значения. Видимо ей было одиноко, да и смерть моего отца она пережила довольно тяжело.

- Ма, ты помнишь соседа нашего по коммуналке? Рымаря?

- Ивана Карповича? Помню, конечно… а что?

Я впервые рассказал маме о том, о чем поведал мне в свое время отставной прапорщик перед самым своим арестом. О восточной Германии, о строительстве Берлинской стены, о собственных страхах и об утопической теории про западных немцев. Я не стал ей рассказывать только про странных друзей Дуремара, которые появились незадолго до прихода санитаров. И конечно же я умолчал о том, как следил за этими странными людьми прячась за кустами сирени. Думаю, мама снова стала бы нервничать, а мне сегодня нужно выспаться а не бегать пол ночи за водой и таблетками.

- Да ну… ерунда какая-то, - резюмировала мама, - как это такое может быть, что там никого нет? Нам по телевизору только и показывают, то самолет захватили, то у них цены растут.

- Я за что купил, за то и продаю. Я сам за границей не был, и не знаю у кого спросить можно. Я факты люблю, мам. Я же журналист или где?

- Ой, моя Элеонорка ездила в Болгарию по турпутевке, - внезапно вспомнила мама, - так что Болгария есть. И болгары есть.

- Элеонорка это которая бухгалтер у вас была? – спросил я, хотя прекрасно знал, что бухгалтерша на последней маминой работе была Зинаида Андреевна.

- Нет! Бухгалтерша, это Зинаида…

- Да знаю я мам! – рассмеялся я и тут же получил полотенцем по голове.

- Паршивец.

- Болгария не считается, - сказал я и встал из-за стола.

***

В воскресенье, ровно в половине первого я был уже у входа в Останкино. Телецентр жил своей жизнью и не имел права на отдых, потому что людям нужно что-то посмотреть по телеку не только по будням но и в выходной день, чтобы потом это обсудить, осудить или единогласно одобрить. Я бы даже сказал - особенно в выходной день.

Получив пропуск я поднялся по лестнице к лифтам, где меня уже поджидал Горшок.

- Давай поднимемся наверх, здесь столовая хорошая есть. Там все обсудим, заодно и поедим. Голодный?

Я сказал что не очень, но за компанию поем. Тем более хочется посмотреть, что это за столовка такая хорошая в Останкино. Мы поднялись на лифте, прошли каким-то невероятным лабиринтом коридоров и наконец попали в довольно маленькую столовую, нашли свободный столик и расположились за ним. Горшок здорово поседел за то время, что мы не виделись. Шутка ли, потерять сына в расцвете сил и лет… переживал конечно же и думал наверное об этом постоянно. Но несмотря на это держался Горшок бодро.

- Хорошо что позвонил, Андрей. Рад, что не забываешь старика. Так что там у тебя за проблема? Статья не выходит?

- Да в общем то затык сейчас по ряду вопросов. Статья - это так, повод всего лишь.

Я изложил Олегу Дмитриевичу вкратце свою проблему. Не имея опыта в международной журналистике я должен выдавать материал, о природе которого понятия не имею. У меня нет возможности общаться с иностранцами, пока еще я никуда из страны не выезжал. Конечно, я могу состряпать фельетон на заказ, оперируя только штампами и заготовками, но как воспримет это мой новый шеф? До этого я уже написал несколько статей и обзоров, но там было все относительно просто. Я под кальку копировал уже готовые материалы с якобы проверенными фактами, чуть добавлял от себя, подправлял стилистику и сдавал шефу на подпись. Но я находился буквально в растерянности, зачем я оканчивал МГУ? Чтобы просто переписывать готовые тексты? Мне хотелось получать больше фактов и на их основе строить и подавать материал. В общем, мне нужен был совет, насколько я свободен в своем творчестве.

- Факты? На одних только фактах далеко не уедешь, Андрюш.

- Ну вы скажете тоже… Я когда в культуре работал, то хотя бы с людьми общался, фильмы смотрел, спектакли. Интервью брал, с натурой работал. И если фильм был полное дерьмо, я мог написать, что авторы не дотягиваю, героиня поверхностно отыграла… ну вы поняли…

- Слушай. Не хватает фактов, включи воображение. И вообще, ты себе как представляешь взять интервью у иностранца? Он что, правду тебе скажет? Они же враги наши идейные, у них в башке только и мыслей, как нас всех уничтожить.

Дмитрич говорил тихо, но я все равно боязливо поглядывал по сторонам.

- Олег Дмитриевич, я ведь в международники поэтому и подался, думал что у меня свободы будет больше…

- Может хочешь обратно вернуться? - съязвил Горшок.

Конечно же о возвращении и речи быть не может, сказать что я хочу вернуться, это признать что все мои труды были напрасны. И не только мои, ведь Дмитрич тоже приложил немало усилий для моего перехода, поэтому я тут же ответил:

- Нет, конечно.

- Понимаешь, Андрюша… свобода она ведь не всегда нужна и не всегда полезна. Я тебе так скажу, в каждой редакции своя степень свободы имеется, но по большому счету разница будет невелика, культура это или политика. А у правды как у и монеты две стороны, а цена одна, понимаешь? Я когда во время войны военкором работал, меня здорово натаскали в первые годы. Я тебе сейчас расскажу историю, но это строго между нами, Андрей. Никому ни-ни, понял?

Я кивнул.

- Я в августе сорок первого был под Вязьмой, немец тогда пер страшно, по всем направлениям. Дороги разбитые, грязь… Еле выбрались, водитель мой контуженый машину вел, кровь ушами хлещет… а он все равно баранку крутит, не стонет. В общем, спешим в Москву. Вернулись слава Богу в редакцию и я ребятам нашим возьми да и расскажи. Секретов между нами не было. Ну я сводку подготовил для газеты и к начальству значит. Прихожу. Сидит наш редактор Светлов и парторг, Степаненко Богдан Иванович. Хороший мужик был. Прочитали они статью и Степаненко говорит, какие к черту немцы в Вязьме! И тычет мне картой, вот мол смотри! Минское направление. Вот где они сейчас! Где Вязьма, а где Минск! Тут ещё выясняется что кто-то из наших доложил, мол я слухи распускаю и деморализую личный состав.

- Жесть какая-то, - сказал я.

- Погоди, Андрей. Это ещё не все. Жесть дальше будет. Закрыли меня в подвале, прямо там, в здании газеты. Связали руки, ноги. Сиди, говорят. Будем разбираться. Не знаю сколько уж я там сидел, может часов пять, может больше. Потом пришел Богдан Иваныч и два солдата с ним. Развязали, постригли меня и побрили, дали чистое исподнее и я при них переодеваюсь. А у самого руки трясутся, не знаю что и думать. И они молчат. Завязали мне глаза и вывели во двор. Я стою босой в грязи, дождь льет как из ведра. Пришел так же Светлов, я его голос услышал. И тут Богдан Иваныч вдруг зачитывает мне приговор, громко так, с выражением. За деморализацию личного состава в военное время и так далее…

Горшок минуту помолчал и задумался, наверное снова переживал тот непростой эпизод своей жизни.

- Да. Я тогда на колени упал, плакал даже. Да, Андрюш, вот прямо в ногах у них валялся. Но меня снова поставили на ноги и Богдан Иваныч скомандовал - огонь!

- Ну и? - спросил я, с трудом веря в то что услышал только что.

- И ничего. Стреляли в воздух. Я чуть не помер тогда, Андрюш. И без пули сдох бы прямо там во дворе, идти обратно сам не мог, ноги не шли. А потом дали мне сто грамм спирта, мой листок обратно. Степаненко сказал, у тебя мол 20 минут есть чтоб все исправить. А у меня руки не слушаются, я карандаш держать не могу. Но кое как справился, жить то хочется.

Мы молчали несколько минут. Я переваривал услышанное.

- И вот скажи мне теперь, кому стало бы лучше узнай народ, что немцы уже под Вязьмой? Героизма бы у них прибавилось? Сомневаюсь. Богдан Иваныч толковый был мужик, дельный. И душевный, кстати. Он много чего понимал в партийной работе и пропаганде. Это уже через года два, уже в 43 можно было с фронта правду писать, когда мы немцев обратно на Запад погнали. Правда, Богдан Иваныча уже не было с нами… Жаль его…

- Погиб? – спросил я.

- Расстреляли через полгода. За измену Родине.

- Как же так… Он что предатель был?

- Да какое там! Завистников везде хватает. Вот такая у меня для тебя история есть, Андрей. Она и про правду… и про факты твои. Правдивей некуда.

- Не сравнивайте. Тогда время было другое, война.

- Брось! Время, оно всегда одно, Андрюш. Я вот в Останкино сегодня по какому поводу, знаешь?

- Нет.

- Программу снимают ко дню журналиста. И меня как участника войны и военкора пригласили рассказать, что оно и как в те годы происходило. Обмен опытом и советы старшего поколения… Ты думаешь им понравится, если я сейчас выйду и расскажу как очевидец эту вот правдивую историю?

Я промолчал. Конечно же, эту историю не то чтобы не одобрят, я думаю Горшка за такие откровения и из партии выпереть могут.

- В общем у кого-у кого, а у вашего поколения свободы для творчества выше крыши. Фантазия у тебя имеется, так что дерзай. Ты главное помни, на Западе про нас правды никогда не напишут, да и про себя тоже. Адмирал Мерино или Пиночет могут младенцами питаться, но они этого не заметят, найдут им любое оправдание. А мы что, рыжие! Будем бороться с ними тем же оружием. Так что ты тоже можешь особо не стесняться. Ясно?

Горшок глянул на часы и присвистнул.

- Однако, заболтались мы с тобой. У меня перерыв уже заканчивается. Дорогу сам найдешь?

Я кивнул и побрел по коридору, раздумывая о том, что только что услышал.

***

Я блуждал лабиринтами Останкино и никак не мог вспомнить, в какой стороне находятся лифты. Пару раз я уточнил у спешащих по своим срочным делам работников, они указывали в совершенно противоположных направлениях и в итоге я совсем потерялся.

В конце концов лифт я все-таки отыскал, в кабину мгновенно набилось человек пять, кто-то нажал кнопку и мы двинулись вниз. Я вышел на первом этаже, но совершенно не узнал холл, в котором мы встретились с Олегом Дмитриевичем. Я снова стал приставать к работникам телецентра.

- Скажите, центральный выход в какую сторону?

- Это не здесь, тут павильоны только. Вам нужно к лестнице.

- Простите, это куда?

Мне снова указывали направление и я брел какими-то лабиринтами, пока не оказался в полутемном коридоре с большими металлическими дверями по обе стороны. Коридор местами расширялся, превращаясь в огромные темные залы.

Я шел и думал о том, что мне только что рассказал Горшок. Неужели все это правда? У меня были несколько иные представления о войне, о работе военкоров и уж тем более о партийных руководителях в армии. Я представил на минуту, что бы я делал на месте Дмитрича, попади я в подобную ситуацию. Тоже умолял бы наверное, плакал. Хватал бы их за руки, обещал бы все на свете, но не в расход… на передовую, под танки, куда угодно, только простите. А может нет? Гордо и молча стоял бы и ждал расстрельную команду, думал о том, что вот сейчас пострадаю за правду но не упаду на колени, не стану унижаться и плакать. Дудки вам, не стану я переписывать донесение… если немцы под Вязьмой, значит так и напишем! И пускай расстреливают. Ну и что дальше? Расстреляли бы, а потом сами переписали сводку или поручили бы какому-нибудь зеленому писаке поменять Вязьму на Минск и дело в шляпе. Так что понапрасну бы погиб герой-журналист Андрей такой-то…

Олег Дмитриевич так спокойно рассказывал про расстрел, словно это все не с ним происходило! И этого ублюдка, который таким вот образом решил поучить жизни молодого военкора он еще называет отличным мужиком! Душевным! Он мол прекрасно разбирался в партийных делах. Хороши дела, без суда и следствия расстреливать своих же сотрудников. Это что, шутка такая?

Я заметил что одна дверь была приоткрыта, в щель пробивался свет и приглушенные голоса. Я сомневался лишь мгновение, затем решил посмотреть, что происходит внутри.

Это был внушительных размеров павильон, освещаемый огромными софитами. Я не сразу заметил то, что находилось по центру этого павильона. Первое что бросилось в глаза, это пульт звукозаписи, группа работников в наушниках и с рациями в руках, оператор, статисты, администраторы, и длинная стрела съемочного крана, которая в этот момент описывала широкую дугу прямо над их головами. Я постепенно привык к яркому свету и увидел, что в центре площадки находится огромный полотняный экран с видами Нью-Йорка, на переднем плане несколько фонарей, искусственных деревьев, скамья и пара статистов в пальто и шляпах, которые по всей видимости изображали обычных прохожих. Откуда-то сверху, из самой темноты над софитами падали хлопья искусственного снега. Я было подумал, что снимается какой-нибудь сериал или телефильм из жизни о загнивающем Западе, если бы не увидел в самом центре этой живой картинки нашего корреспондента в США, Анатолия Вишневского. Вишневский что-то говорил в микрофон, который держал в руке, и медленно двигался в направлении одного из операторов. Мне стало интересно и я прислушался. Голос ведущего дублировался из небольшого динамика на пульте. Вишневский что-то рассказывал о выступлении Рейгана перед Конгрессом США, но я не мог расслышать о чем конкретно шла речь. Работники вполголоса разговаривали друг с другом, кроме того оператор с крана тоже бубнил что-то по рации.

Наблюдая за действием, я не заметил, что ко мне уже спешат два представителя доблестной милиции. Один из них грубо схватил меня за руку и потащил к выходу. Второй в то же самое время придавал мне ускорения, толчками в спину. Все это они проделали быстро и не говоря ни слова. Только когда мы оказались в коридоре и дверь за нами захлопнулась, у ментов прорезался голос.

- Вы что делали в студии? Пропуск есть?

- Какой пропуск? Да подождите, что вы меня хватаете! У меня здесь встреча!

- Пропуск! – не унимался один из ментов. Он носил сержантские погоны. У второго было только две лычки и наверное это доставляло ему невыносимые страдания, иначе трудно объяснит его излишнее рвение. Он все еще держал меня за локоть и при этом так дергал мне руку, словно хотел вытрясти из меня этот злосчастный пропуск.

- Да есть у меня пропуск, успокойтесь…

- Я тебе щас успокоюсь! – оба мента выкрикнули это в один голос.

Однако они отпустили меня и я стал рыться в карманах в поисках пропуска. От волнения я никак не мог вспомнить, куда я его засунул, перерыл все, в том числе бумажник. Наконец я нащупал его кармане куртки и протянул сержанту. Тот повертел бумажку в руке.

- Это что?

- Пропуск, - ответил я.

- Это на телецентр пропуск. В студию как попал?

Я попросил мне не «тыкать», сержант что-то злобно прошипел, но перешел на «вы» и повторил свой вопрос. Я честно рассказал все как и было. И про встречу в столовой и про то что я просто заблудился. После чего старший остался со мной, а младший побежал за руководством. Минут через десять он вернулся в сопровождении старлея. Тот внимательно изучил сначала листок со штампом, затем долго всматривался в мое лицо.

- Документы проверяли?

- Э-э… сейчас, - старший сержант стушевался и обратился к напарнику, - Борисов, ты паспорт у него проверял?

Борисов удивленно пожал плечами и промямлил:

- Чего я-то сразу? Мы же вместе…

- Отставить, - устало сказал сталей, - ваши документы.

Я протянул паспорт и лейтенант приступил к изучению документа. Скучающее выражение на его лице не изменилось, видимо ничего необычного он в моем паспорте не отыскал. Он вздохнул с сожалением, но документ мне не вернул.

- Давайте пройдем, - предложил он.

Меня отвели в отдельную комнату, где я прослушал продолжительный ликбез о том, что ломится в закрытые двери не стоит, особенно в такой тяжелый момент для страны. В Польше беспорядки, протестующие убили сотрудника тамошней милиции. Спросили, хочу ли я чтобы у нас тоже так было. Я ответил, что нет, не хочу. Рассказал им что я журналист международник, в подтверждение чего предъявил удостоверение с работы. Изучив документ они немного оттаяли. Для приличия менты еще несколько раз полистали мой паспорт, позвонили в бюро пропусков, дабы удостовериться в подлинности моего пропуска. Когда все необходимые процедуры были выполнены, а компромата на меня накопать не получилось, ментам стало скучно и они решили отпустить меня на все четыре стороны.

- Хорошо, сейчас быстренько составим протокол и можете ехать, - заверил меня старлей.

Он заполнил бланк и передал его мне. Попросил прочесть и расписаться. В бланке говорилось, что я такой-то обязуюсь не разглашать. В противном случае ко мне будут применены административные меры, вплоть до уголовной ответственности.

- Что так строго то? – спросил я.