Общество слепых

- Допустим.

- Билеты там экзаменационные, курсовые. Пригодилось бы? Разве нет?

Следователь задавал рваный ритм, то закидывал вопросами, то молча и пристально смотрел на меня или долго чиркал в своем журнале. На этот раз пауза уж слишком затянулась, я даже занервничал. И не зря, как потом оказалось.

- А что ты там сжигал в подвале? – как бы нехотя и не отрывая взгляда от журнала спросил следователь.

- Бумагу.

Паузы между вопросами стали больше и это было мне на руку, я лихорадочно искал выход из этого стремного лабиринта. Пишите, пишите гражданин следователь, мне нужно подумать немного.

- Следы заметал? Мы можем, и экспертизу сделать, - мрачно сказал следак.

- Делайте. Я же вам уже говорил, что я даже не печатал ничего. Просто…

- Что просто?

- Руки замерзли, гайки крутить. У коммунальщиков же зима в марте заканчивается, не топят уже пять дней. А в подвале сыро к тому же. Ну я и поджигал бумагу, чтобы пальцы хоть отогреть.

- Бред какой-то, - тихо сказал следак, но я заметил как он еле заметно улыбнулся. В марте месяце отсутствие тепла в домах сближает людей как любая общая беда.

- Может это и выглядит как бред, но у меня нет смысла врать. Ничего я не печатал! Да и не смог бы я ничего напечатать, понимаете? Там барабана не было. Я даже его собрать полностью не смог бы, станок этот. Я просто хотел посмотреть, чем можно барабан заменить. Ну сам вал в токарке допустим можно заказать… Но там понимаете, сложность есть. Там покрытие такое… как вам объяснить?

Оставалось надеяться, что Илья сбежал, а не сидит в соседнем кабинете с пресловутым барабаном в руках и не дает такие же нелепые показания. У меня вспотела спина и начали нервно подергиваться руки. Я зажал ладони между коленей.

- Ты когда его нашел, вообще понимал, что это за машина?

Тут я решил врать уже без оглядки. Будь что будет.

- Конечно! Я еще до армии хотел в Полиграфический поступать, но не сложилось. На подготовительные курсы ходил, там в библиотеке у нас были и описание, и инструкции по ремонту. Меня вообще эта тема интересовала. Я когда его увидел на свалке, у меня… я вообще не поверил даже…

- А чего тебя сейчас на Радио и Телевидение потянуло? Двигал бы по полиграфии уже, раз интерес имеешь.

- На ТВ будущее. Ну и в журналистике тоже.

После этого наступила продолжительная пауза. Следователь что-то долго писал, мы молчали, наверное, четверть часа если не больше. Я ждал и гадал, что там на этой бумаге? Какой приговор мне готовит этот парень в сером помятом костюме. Наконец, он закончил писать и поднял на меня взгляд.

- Ну, значит так. Машинку твою мы конфискуем, будем выяснять откуда она вообще могла всплыть.

Я строго кивнул. Мол, раз так надо то я полностью на стороне следствия. Нужно выяснить, что это вообще за безалаберное отношение к подотчетной технике. Чего это у нас ротапринты по свалкам валяются.

- Я тебе административное правонарушение выписал. Ты ни сном ни духом, что это за машинка такая, понял?

Я снова с серьезным видом кивнул.

- Собрал ты ее по незнанию, просто хобби у тебя такое. Технику любишь. Ты ведь любишь технику?

- Люблю. Да.

- Ты особенно не радуйся. Я тебя побеспокою, если по станку этому какая-то информация появится. Живешь с матерью?

- Да, с мамой.

- За отсутствием состава я закрыть не могу, так как печатный станок налицо, и ты его все-таки собирал в подвале.

- Ясно, товарищ следователь.

- Раз ясно, тогда пиши, с моих слов записано верно и подписывай.

Он развернул на столешнице исписанный журнал и подвинул его ко мне.

Илья и Саня встретили меня как настоящего героя, да я и сам был горд собой и своим безрассудным поступком. Как потом выяснилось Илья не стал избавляться от барабана, а той же ночью по-тихому занес его на склад в надежде, что пропажа остального железа обнаружиться не сразу, если вообще это вылезет на свет божий. Такое ведь периодически случается на всех складах и предприятиях нашей страны, и ничего… что-то списывают, на что-то просто закрывают глаза, но никого обычно не наказывают.

- Андрюха, ну ты дал жару! Я думал, ты уже на Лубянке паришься, - сказал Илья и криво так улыбнувшись добавил, - выкрутился значит.

- Я сам думал, что тебя повязали и в соседнем кабинете прессуют. Надеялся, что ты хотя бы барабан выкинул.

Илья начал осторожно, видимо в голове его копошилась мерзкая мыслишка, что просто так из отделения никого не выпускают. Он был прав, я и сам считал, что мне сказочно повезло. Следователь был молодой, я был в ударе от страха и мои сбивчивые показания сделали свое дело. А может у следователя мама тоже страдала гипертонией. Я рассказал ребятам как все было, что со мной провели беседу о внешней угрозе с запада, на меня повесили административное правонарушение и конфисковали печатный станок.

- Тебе жопа, Андрон. Хана твоим планам на учебу, - Саня был категоричен.

Илья же наоборот, успокаивал меня как мог:

- Да не слушай ты его. Потаскают немного в отделение, скорей всего. Если все будет норм, и без залетов, то через годик административку твою спишут в архив. Не парься, брат.

Глава 2

Психическая атака.

Вот с тех самых пор, когда Илья понял, что на меня можно положиться, что я готов на безрассудные поступки ради товарища или ради общего дела, между нами и возникла эта самая дружба. Конечно, в дальнейшем мы могли ссориться и совсем не по мелочам, мы могли не сойтись в каких-либо важных принципиальных вопросах. Но в конечном итоге все это было не так важно, потому что он знал, что я его никогда и ни при каких обстоятельствах не сдам. И в ответ на это чем мог он помогал мне по жизни.

Последствия нашего подпольного бизнеса оказались менее ужасны, чем я ожидал. Один раз к нам домой зашел участковый, посмотрел на наш быт, на наши милые семейные отношения с мамой, провел со мной короткую разъяснительную беседу о вреде западной пропаганды, на этом, собственно, все и закончилось. Но нет, не совсем так. Мама послушала и ей стало плохо. После ухода участкового она тихо плакала, упрекала меня, что я в 22 года так и не нажил ни грамма ума, что вот если бы был жив отец… и так далее, и тому подобное.

***

Мне тяжело и неловко, когда женщины плачут. Чужие, свои - без разницы. Не люблю. С раннего детства, с того самого дня, когда мы похоронили бабушку, а ровно через две недели умер мой отец. Уж сколько я тогда слёз повидал… на всю жизнь бы хватило.

В те дни наша квартира напоминала погребальный конвейер. Гробы на столе сменяли друг друга, по комнатам бродили печальные люди, знакомые и не очень. Чужие. Некоторые наблюдали за мной очень внимательно, как хищные птицы, которых я видел зимой в вольере зоосада. Они словно ждали чего-то, какого-то тайного знака. Другие просто гладили по голове и сочувственно улыбались, третьи наоборот, прятали глаза. Я хорошо запомнил их голоса, напоминавшие шелест книжных страниц. Шелест, переходящий в еле различимый свист.

- Ш-ш-шу… ш-ш-ш, - доносилось с кухни.

- Ш-ш-с-ссс, - отвечали из коридора.

Люди ушли, растворились, но свист этот долго ещё мерещился мне по ночам.

Мать слегла почти сразу. Она молчала, не плакала, и лицо у неё было серым как простыня. После похорон ходить она не могла очень долго, да и потом, когда начала понемногу вставать с постели, отказывалась разговаривать или узнавать близких. Я был совсем крохой и жутко испугался. Кто же теперь будет бегать за продуктами, если я считать сдачу не могу, да и через дорогу мне нельзя!

Первое время в магазин меня сопровождал сосед по коммуналке, прапорщик Рымарь. Мы тайно называли его Дуремаром, потому что от него страшно воняло кислятиной, мочой и гуталином. Впрочем, в те времена каждый взрослый имел свой аромат. От моего отца, например, исходил стойкий запах пота, но только пока он был жив. Когда его гроб стоял сутки на столе в гостиной из него пахло то ли мылом, то ли ягодами. Прапорщик переводил меня через проезжую часть, закуривал папиросу такую же вонючую как и он сам, после чего командовал - Давай хлопец, дуй до молока. Я бежал в магазин, а Рымарь пристраивался в хвост длиннющей очереди, состоящей из подобных ему Дуремаров.

Мы пересекались на обратном пути. Я - с хлебом, картошкой и девственно белой бутылкой молока и Рымарь - тоже с бутылкой. Но его бутылка была загадочного, темно-бурого цвета. Словно её содержимое добывали из утробы сказочного чудовища. Обычно я ждал Рымаря на лавочке городского парка, наблюдая, как он заливает в себя страшную бурую жидкость. Иногда он пил с приятелями, но чаще один. После того как Дуремар разделывался со своей жуткой бутылкой он соловел и шатался так, что было непонятно, кто кого переводит через дорогу.

Потом я стал бегать за продуктами самостоятельно. Отморосила осень, и город завалило хрустким снежком. Однажды зимой мама встала с постели и встретила меня на пороге. А у меня в руках авоська с продуктами, а в кармане правильно сосчитанная сдача. И мама заплакала в первый раз за столько месяцев. Ну и я тоже. С тех пор, если вижу бабу в слезах, у меня начинает сердце на куски рвать.

Совместные походы за продуктами сблизили меня с Дуремаром, я даже стал при друзьях называть его уважительно - Иван Карпыч. В те редкие минуты, когда Рымарь бывал трезвым, он рассказывал про Восточный Берлин, где ему довелось служить после войны. И тогда мне приходилось терпеть тяжелый смрад его ядреной папироски. Но было ради чего, ведь рассказчик он был просто замечательный.

Я вслушивался в его голос, в вой ветра за окнами, в нервное дребезжанье форточки. И тогда мне казалось, что по углам полупустой комнаты притаились диверсанты, потолок резали лучи прожекторов, в ушах звучала немецкая речь и почти наяву слышались выстрелы. Где-то за стеной предательски скрипели половицы, наводя на меня ужас. Я представлял себя волком, который отбился от стаи и теперь одиноко брел по заснеженному полю навстречу гибели. Я мог поклясться, что в эти минуты на спине у меня встает дыбом шерсть, то ли от холода, то ли от ужаса.

- Карпыч, а страшно было?

- Ну, ещё бы. У меня брат в памяти ещё зверства немцев, а тут прямо в самом логове приходилось жить. Прямо у забора с колючкой, где стену начинали строить. Вот прямо там, где всё начиналось. Ты представь, с вышки смотришь всю ночь - глаза слипаются, и чёрти что примерещиться может. Иной раз казалось, что сейчас немчура либо палить начнёт, либо ещё того хуже - психическая атака.

- Что за атака такая?

- Психическая. Сам лично не видел, я же на фронте не был, но мне рассказывали.

Я продолжал допытываться. Мне почему-то представлялись психи, которых побрили наголо, надели смирительные рубашки, построили в шеренгу и заставили идти в атаку.

- Да нет, Андрейка. Психическая, это когда на психику воздействуют.

- Газами? - спрашиваю.

- Нет, это газовая.

- Тогда чем?

- Страхом, Андрейка. Страхом легче всего управляться с людьми.

- Что же вы за войска такие, если им страшно? - спрашивал я и криво так улыбался, хотя мне и самому было жутковато.

- Да вот в том то и дело, что страшно было не только нашим. Им тоже.

- Но им-то чего бояться, Карпыч? Мы же хорошие.

- Мы хорошие, но красные. Одно это им уже на психику давит, понимаешь?

Рымарь вспоминал социалистическую Германию, говорил про жизнь в воинской части но, сколько я не допытывался, сколько не просил его рассказать мне про настоящих немцев, про тех, что живут за Берлинской стеной, прапорщик только плечами пожимал. Никого мол, не замечал. Ни одной живой души, будто повымерли все. Днем оттуда не было слышно ни заводского шума, ни рыночных криков, ни рева моторов. Только лай собак. Иногда ночью можно было разобрать приглушенные звуки музыки, видеть, как зажигаются огни в домах. Но в окнах не мелькали тени. Не было слышно ни голосов, ни смеха, ни звона посуды.

Вроде пару раз Карпыч видел, как проносились по шоссе Мерседесы, тихие словно швейные машинки. И всё. Как будто на той стороне жили самые настоящие призраки или вурдалаки.

- Может, им совестно было? - спрашивал я, но прапорщик задумчиво молчал, раскуривал свою дрянь и таился в густом дыму.

- Как думаешь, Карпыч?

- Чо?

- Совестно, говорю. За Бухенвальд.

- Может…

Однажды мы сидели с Рымарем на кухне, и прапорщик сказал фразу, которая навсегда лишила меня покоя.

- А может, и нету их на самом деле… всё подстроено.

- Кого нету? - спрашиваю.

- Немцев. Вообще никого нет кроме нас.

Рымарь поморщился и выпустил сквозь зубы смрадный дым, затушил папироску в блюдце и поднялся с табурета.

- Это как?

Дуремар не ответил, подмигнул и вышел с кухни.

Карпыч уходил в длительные запои, всё чаще оставался по ночам в парке, где облюбовал скамейку, на которой спал, укрывшись шинелью. Стали поговаривать, что Рымарь серьёзно страдает неизвестным душевным недугом. Мама строго настрого запретила мне бывать в комнате прапорщика и слушать его бредни.

- Он сумасшедший, - сказала она, - ты разве не видишь?

Я это видел. Я много чего научился замечать. Например, что у Карпыча появились новые слушатели - двое мужчин в светло-серых костюмах и шляпах. Я несколько раз наблюдал их за доминошным столом в парке. Эти двое покупали Рымарю вино, он пил, соловел, и язык его развязывался всё больше и больше. И тогда Карпыч начинал кричать, что-то доказывал, хватал собеседников за руки. Я мог слышать только отдельные слова.

- Я вам говорю! Нет доказательства их существования! Никто их не видел… вот ты! Ты бывал за границей?

Мужчина в костюме пожимал плечами.

Меня так и подмывало подобраться поближе и подслушать. Я полз словно муха на варенье, и вместе с тем боялся увязнуть в сладкой жиже. Но ещё большую жуть на меня нагоняли эти двое в костюмах. Они по-гусиному вытягивали шеи и внимательно смотрели по сторонам. И тогда страх начинал гнать меня вперёд с ещё большей силой. Наверное, именно так чувствуют себя те, что идут в психическую атаку. Я подкрадывался, прятался за кустами, и снова чувствовал себя волком. На этот раз загнанным. Так продолжалось всё лето и осень.

Арест Карпыча грянул словно гром среди ясного неба. Вернее, это был не арест. Морозным январским утром в квартиру вошли серьёзные люди в коротких душегрейках, из-под которых смешно топорщились полы белых халатов.

В коридоре нашей коммуналки стояла новогодняя ёлка, и они в своих ватниках и халатах были похожи на помощников Деда Мороза, которые пришли разгружать машину с подарками.

Серьёзные люди постучались в комнату прапорщика и, не дожидаясь пока тот ответит, вышибли дверь и вошли. Всё произошло быстро, никто из соседей так толком ничего и не понял.

Рымаря связали смирительной рубашкой, вынесли на носилках из квартиры и с тех пор его никто больше не видел.

Я часто вспоминал его рассказы и думал, что забрали прапорщика совсем не в дурку. Скорей всего, Рымаря использовали тайные спецслужбы, и он ещё долгое время ходил в психические атаки на врагов нашей Родины. Ведь войн всегда хватало. Войны велись и ведутся повсюду, затухая в одном уголке планеты и с утроенной силой разгораясь в другом. Все вокруг всегда хотели заполучить нас и нашу землю. И мы с самого детства знали - наша страна самая лучшая.

***

Я набрал код и ввалился с мороза в нагретый подъезд. Отряхнул снег и не дожидаясь лифта взлетел на третий этаж. На лестничной площадке из-за всех дверей доносился шум, музыка и смех. Обычно перед всякого рода вечеринками в малознакомой компании в меня вселялся какой-то бес нетерпения. Он щекотал меня изнутри, в предвкушении чего-то необычного, что вот на этот раз обязательно со мной случится нечто, произойдет какая-то судьбоносная встреча, которая навсегда изменит мою жизнь.

Я остановился перед дверью, отдышался и попытался понять, присутствует ли и в этот раз внутри меня тот самый нетерпеливый черт. Нет, сейчас я был совершенно спокоен. Возможно, виной тому была компания Ильи, которая веселилась за дверью. Ничего необычного или судьбоносного я там точно сегодня не увижу. Впрочем, за мое презрение и показное безразличие его знакомые взамен платили мне точно таким же чувством глубокой неприязни. Борясь с желанием развернуться и пойти обратно домой, я надавил на кнопку звонка.

Дверь распахнулась, и я почувствовал запах импортного табака, алкоголя, духов и прочих атрибутов загадочной иностранной жизни.

- Ба! Какие люди, заходи.

Илья с порога налил мне полстакана напитка, напоминающего коньяк, и заставил немедленно выпить.

- Есть хочешь?

Я мотнул головой и промямлил что-то про оливье.

- Это Дарья, - Илья махнул рукой в сторону дивана и подмигнул, - она, кстати, одна пришла, ты интересовался. Там Олег, он тоже в МГУ учился, может вы пересекались. Остальных ты знаешь, вроде.

Я мельком оценил Дашу, попытался определить кто из присутствующих мог быть Олегом.

- Угу. Не суетись, я не пропаду.

В этот момент я увидел Саню, который томно курил и беседовал с брюнеткой баскетбольного формата и у меня немного отлегло. Будет с кем пообщаться, если уж совсем станет невмоготу.

- Альбомчик новый хочешь заслушать? Или позже?

- Не, давай сейчас. Наушники у тебя где-то были.

Я устроился в спальне, где стоял проигрыватель для винила, Илья передал мне наушники и торжественно достал с полки яркую желтую упаковку с черным и розовым текстом.

– Та-дам!

Я взял в руки альбом и прочитал Never Mind the Bollocks, Here’s the Sex Pistols.

- Пытался перевести, но я в английском не очень, сам понимаешь… - оскалился Илья.

- Не-а. Не понимаю. У тебя отчим из-за границы не вылезает, а ты английский не знаешь. Позорище. Потрещал бы с ним на инглише…

- Ага. Я его видел только один раз. Как раз перед их свадьбой.

- Да ладно! Что, с тех самых пор?

- Я тебе говорю! Вообще. Один только раз лицезрел. Мать к нему ездит куда-то там иногда.

- За границу? – спросил я.

- Не, ее не выпускают. У него в Прибалтике квартира, в Риге что ли, я особо не интересовался. Да пофиг. Мне главное, что хата свободна, - ответил Илья и развел руки в стороны, демонстрируя уровень свободы, помолчал и добавил, - и чтобы шмотки периодически подгоняли, и на том спасибо.

***

Мне всегда была интересна загадочная фигура отчима Ильи, этого неуловимого атташе, выскочившего из ниоткуда, словно черт из табакерки. Причина моего интереса была банальна, я просто ревновал. Да, я был тогда влюблен в Илюхину мать как последний идиот. Елена Александровна или просто Лена, как она просила себя называть скорей всего об этом даже не догадывалась. Она была лет на двадцать старше меня, рано родила и рано развелась с отцом Илюхи.

Как и всякая настоящая любовь она обрушилась на меня внезапно. Это было сразу после службы в армии. Я зашел однажды к Илье, но его не оказалось дома и Лена предложила мне дождаться сына. Мы сидели на кухне и пили чай. Елена Александровна видимо, только что приняла ванну, ее длинные рыжие волосы были влажными и растрепанными, щеки горели, а глаза… боже, я вдруг захотел схватить ее лицо в ладони и целовать эти горящие щеки, ее лоб и губы. Она закинула ногу на ногу, на кончиках ее пальцев болталась домашняя туфля, Лена смеялась и что-то рассказывала. Я всеми силами старался быть равнодушным и смотреть куда угодно, только не на ее прекрасные длинные ноги.

Лена продолжала трещать без умолку, она была такая естественная и доступная в своем халатике на голое тело, что у меня вполне могла случиться поллюция прямо там, на кухне. С того момента я совершенно потерял голову и мечтал только о том, как однажды мне представиться возможность остаться наедине с Леной и уж тогда…

Но мечты так и остались мечтами. Я нашел свое счастье в учебе на журфаке, Лену нашел атташе, вот так все и закончилось, не начавшись. Скорей всего моя страсть тогда была обусловлена тем, что мне всего-навсего не хватало сексуального опыта, а может быть я просто влюбчивый по натуре человек. Нет, не в том смысле, что я влюбляюсь постоянно в первых встречных девчонок, нет. Но если уж я вклеился в кого-нибудь, то у меня это доходит до настоящей паранойи. Я буду мучиться, злиться на себя и на весь белый свет но никогда и ни за что не подам вида, не признаюсь, что влюблен. Но и остыть своим чувствам не даю, даже если вижу, что шансов у меня нет. Зато перед какими-то мимолетными отношениями страх мой испаряется. В общем, любовь это довольно странная и не поддающаяся логике материя, которую я не в состоянии объяснить.

***

Я погрузился в прослушивание альбома. Музыка действительно была довольно странная, вокал резал слух и мне даже казалось, что музыканты несколько раз сваливались в какое-то бессмысленное нагромождение звуков. Но я старался уловить каждый гитарный риф, чтобы расшифровать и понять их стиль. Тексты были оголтелым протестом против лживого западного общества. Но это был протест бездействием. Типа, у нас все хреново, но мне на все насрать. Мы пустые, потому что мир, это ложь, бла… бла… бла. Этакий манифест молодежного отчуждения. Очень как-то одноклеточно, но чертовски смело. Однако, о загнивании Запада я видимо был осведомлен гораздо больше, чем сами музыканты, поэтому примерно на середине их оголтелых протестов я потерял интерес и стал разглядывать обложку альбома. На обратной стороне был список треков. Ни фотографий, ни имен исполнителей или их биографии - ничего. Снизу я прочитал следующее: © 1977 Virgin Records Ltd. Published by Glitterbest Ltd.

Я все-таки честно дослушал альбом до конца, снял наушники и вышел в люди. Пока я был занят прослушиванием, остальные времени зря не теряли. Сашка зажимал на кухне рослую баскетболистку, Илья обхаживал обещанную мне Дарью, остальные были заняты тем, чем обычно заняты люди в новогоднюю ночь; пили, ели, танцевали или жались по углам, если было с кем. Я почувствовал себя лишним и уже пожалел о том, что вообще пришел сюда. Но и уходить было глупо. Я решил было вернуться в спальню, чтобы послушать что-нибудь более удобоваримое, но тут меня заметил Илья.

- Ну как тебе?

Я пожал плечами.

- Честно? Не очень. Ну а если говорить прямо, откровенное говно.

Я плюхнулся на стул, напротив дивана, на котором расположились Илья и Даша. Девочка действительно была стоящая - красивая, длинноногая с большими и как мне показалось немного печальными глазами и тонкими чертами лица. Я даже пожалел, что битый час просидел в спальне слушая бредовую музыку, но почти сразу отогнал эту мысль, так как был знаком с контингентом Илюхиных друзей и вряд ли Дарья чем-то отличалась от стальных. Обычная, охочая до красивой жизни телка.

- Да ладно! Сейчас это самые крутые ребята на западе, вся Британия на ушах, как во времена Битлов.

- Ну ты сравнил. Не, ну тексты у них вполне себе смелые, а вот музыка… извини, конечно… слушать это невозможно.

- О чем там, кстати?

Меня всегда немного удивляло, как люди могут слушать и хвалить подобное дерьмо, не врубаясь в смысл. Ну я еще могу понять, будь это Queen, или Цепеллины. Там правда тоже тексты иногда трудны для восприятия, но они по крайней мере музыку делают стоящую. Меня так и подмывало сказать какую-нибудь гадость но я решил не нагнетать, вкратце пересказал, о чем идет речь в этом довольно революционном альбоме, и вдруг подумал, что для меня это прослушивание было как нельзя вовремя.

В газете в которой я работал в отделе культуры, статьи мои были сплошь про отечественную эстраду и кино. А тут можно тиснуть обличительный материал, хотя любое упоминание рок-музыки, даже критическое, строго регулируется сверху. Но если написать осторожно, то могут пропустить в печать. Главное, чтобы статья не была с «душком», чтобы редакция не почувствовала ни малейшего намека на лояльность или боже упаси на скрытый интерес. Только правда-матка: культурное разложение, наркозависимость и духовная нищета.

- Так это точно свежак, ты уверен? – спросил я.

- Ну да, так отчим сказал. А что?

- Отчим? Ты же его вроде не видел…

- Мать сказала, когда предавала барахло. Это стопудово, брат! Так и сказала, типа новинка, только что выпустили. С пылу так сказать…

- Там на обложке дата стоит, значит альбом пять лет назад вышел. Ты что, не видел? На обороте.

- Не-а. Это ты у нас журналюга. Прямо как мент, все замечаешь, без мыла в жопу влезешь. Дата у него где-то там.

- Я не собираюсь лезть ни в чью жопу, я просто констатирую факт, Илья. На обложке стоит семьдесят седьмой год.

- Ну ты и нудный, Андрон.

Ну да, я еще с детства был склонен замечать незначительные детали, натура у меня такая. Что я могу с этим поделать? Мне, наоборот казалось странным, что все остальные не видят очевидного. И обвинять меня в занудстве было не совсем корректно. Хотя я возможно и перегнул палку, и проблема эта не стоила даже выеденного яйца, но все-таки решил, что последнее слово должно быть за мной. Мне вдруг захотелось показать всем присутствующим, что я единственный здесь, кто может сказать то что думает, независимо от того, понравится это хозяину вечеринки или нет. Возможно, меня будут ненавидеть в этой компании еще сильней, мне плевать.