Фьорелла. Закон любви. Часть 1

Всё же как жаль, что Фьорелла лишилась родителей! Недаром в народе говорят: «С родным отцом и матерью не нужен ни адвокат, ни чужой стол со скатертью»[225].

Витторе был хорошо знаком с отцом Фьореллы Паломмы. Именно Доменико Феличе Сильвестри представил виконта старшему брату, Бернардо Гуидо, когда тот искал опытного адвоката и надежного поверенного. Отец Фьоры характеризовал виконта Моразини своему родственнику как одного из лучших выпускников Неаполитанского университета, человека редкой учености и безупречной репутации.

По окончании университета Витторе Жиральдо удостоился докторской степени in utroque iure — «в обоих правах». Это престижное звание означало, что он в равной мере овладел каноническим и гражданским правом, двумя основами юридической науки современности. Каноническое право — свод норм, созданных католической церковью, регулировало всё: от брака и развода до управления церковным имуществом и дисциплинарных разбирательств. Гражданское же право касалось дел мирских и определяло порядок взаимоотношений между гражданами.

Такая двойная квалификация была редкой и высоко ценимой. Она открывала двери как в светские, так и в церковные суды, позволяла с одинаковой уверенностью вести дела перед прелатами и перед магистратами. Для юриста подобная степень была не просто свидетельством знаний — это было доказательством широкого кругозора и способности находить решения там, где пересекались мирские законы и воля церкви.

Виконт Моразини не относился к тем аристократам, что довольствуются безмятежным прозябанием в тени фамильных гербов. Богатство, доставшееся по праву рождения, он воспринимал не как освобождение от труда, а как возможность заниматься тем, что приносит истинное удовлетворение. Для Витторе право было не просто ремеслом, а искусством, в котором можно блистать в тишине судебных залов так же ярко и безупречно, как его старший брат Альфредо Северо — на арене дипломатических баталий.

Виконт с детства отличался острым чувством справедливости и стремлением помогать тем, кого она обошла стороной. Мать и отец твердили, что у младшего сына сердце из масла[226]. В Неаполе так обычно говорят о человеке мягком, отзывчивом, легко сопереживающем и в то же время ранимом. Так же, как и масло, Виторе Жиральдо плавился под тяжестью чужой беды. Для одних эта черта была признаком доброты и человечности, для других — слабости, которой опасно обладать в мире, где часто побеждает не правый, а сильный.

Но сам виконт не умел и не мог быть другим: сострадание являлось для него не выбором, а природной сутью. Витторе рано понял, что именно знание законов дает возможность защищать слабых, восстанавливать попранные права и противостоять тем, кто привык вершить судьбы лишь силой положения и кошелька.

Младший Моразини обладал острым умом и природной тягой к разгадыванию сложных узлов человеческих и имущественных конфликтов. Успехи в этой сфере дарили ему то, чего не могло дать одно лишь богатство, — возможность менять судьбы людей к лучшему, направлять ход событий так, чтобы пресловутой справедливости в мире, где закон мрет, если сила прет[227], становилось чуточку больше.

К тому же он прекрасно понимал, что в современном Неаполе аристократ, обладающий квалификацией in utroque iure, становился фигурой особого веса: его мнение ценилось и в светских, и в церковных кругах, а возможность действовать в обеих юрисдикциях открывала двери к самым закрытым и выгодным делам. Для виконта труд на юридической ниве был не столько средством заработка, сколько ареной, где он мог испытать свои силы, утвердить фамильное имя и, что главное, получить удовлетворение от того, что его работа приносит пользу тем, кто без него остался бы незащищенным.

Бернардо Гуидо Сильвестри, когда Витторе с ним познакомился, как раз искал юриста, который мог бы поспособствовать восстановлению попранной справедливости. Он был крупным мерканте[228] — купцом, торговавшим дорогими тканями в широких масштабах по всему Апеннинскому полуострову и за его пределами.

Его права оказались ущемлены после того, как влиятельная генуэзская гильдия, имеющая полумонополию на торговлю шелками и бархатом, попыталась заблокировать поставку партии дорогих тканей из французского Лиона. Под надуманным предлогом (нарушение регламента качества) ткани были изъяты прямо на складе в порту. Поставщики получили уведомление о расторжении сделки.

На деле же это было результатом интриг конкурентов, которые опасались, что роскошный лионский бархат и шелк вытеснит генуэзские ткани с рынков Апеннин. Потеря партии грозила не только убытками. Для Сильвестри это было и делом чести, и вопросом репутации: в торговых кругах любое пятно на имени могло означать потерю доверия и выгодных сделок на годы вперед. Он нуждался в человеке, который сумеет не только отстоять его интересы в суде, но и вернуть доброе имя в глазах поставщиков и влиятельных клиентов, с которыми уже были заключены контракты на поставку арестованных тканей.

Витторе Жиральдо взялся за дело с присущей ему тщательностью и холодной рассудочностью. Он досконально изучил все контракты, таможенные декларации и постановления гильдии, выискивая малейшие противоречия в их доводах. В суде аргументы прозвучали веско и неоспоримо: он сумел доказать, что изъятие тканей было незаконным, а действия генуэзской гильдии — результатом недобросовестной конкуренции.

Процесс завершился полным восстановлением прав Бернардо Гуидо Сильвестри: партия дорогих тканей была доставлена в Неаполь, а гильдию обязали выплатить компенсацию за простой товара и ущерб репутации.

Это дело стало громким успехом Витторе. Он не только вернул клиенту ценный груз, но и укрепил его положение на рынке, избавив от опасного давления конкурентов. С тех пор синьор Сильвестри стал доверять виконту Моразини все юридические дела. Витторе сделался постоянным поверенным влиятельного мерканте.

После того как Бернардо Гуидо признали погибшим в результате нападения на судно берберийских пиратов, в силу вступило завещание, составленное при посредничестве Витторе. Согласно его положениям, управление делами компании переходило к назначенному синьором Сильвестри при жизни диретторе[229], а Витторе Жиральдо отводилась роль прокураторе и раппрезентанте легале[230].

Эти должности предполагали контроль за финансовыми и торговыми операциями, а также представление интересов наследниц (вдовы покойного и его племянницы, получивших равные доли наследства) в коммерческих делах. Витторе должен был действовать от их имени и в их интересах, но не являлся при этом формальным опекуном или попечителем. Его обязанностью было защищать права и доли наследниц в компании при любых торговых и финансовых операциях.

Тем же завещанием вдова покойного, Лукреция Пьерина Сильвестри, была назначена тутриче — опекуншей племянницы супруга. Это назначение регулировалось как каноническим правом, так и светскими законами королевства.

Вдова имела преимущественное право на опеку, поскольку считалось, что именно она способна наилучшим образом позаботиться о благополучии подопечной. В этом случае опека носила ограниченный характер: она подразумевала полную ответственность за содержание Фьореллы Паломмы на средства, полученные Лукрецией после смерти мужа. Однако распоряжаться состоянием, доставшимся девушке в наследство от дяди, вдова не могла. Эти средства поступали на банковский счет, открытый на имя Фьореллы, и предназначались исключительно для приданого.

По тому же завещанию к Витторе Жиральдо переходило право быть куратором наследства Фьореллы, полученного после смерти родителей — обязанность, которую при жизни исполнял родной брат отца. Помимо этого, на виконта Моразини возлагались функции доверенного лица в вопросах, касающихся будущего брака Фьореллы Паломмы. Ему поручалось вести все переговоры о брачном договоре с семейством Эспозито.

Лукреция Пьерина, зная, как высоко супруг ценил знания и способности виконта Моразини, вступив в права наследницы, попросила его быть и ее поверенным тоже. Он, разумеется, возражать не стал.

Таким образом, Витторе Жиральдо Ранелли оказался глубоко вовлеченным в дела вдовы и племянницы покойного нанимателя.

После первой встречи с Фьореллой в роли доверительницы, чьи интересы Витторе был обязан отныне защищать, виконт, по обыкновению, решил занести события дня в дневник. Но впервые столкнулся с тем, что не хватает слов, чтобы передать то, что чувствовал. В памяти всплыло французское выражение, приписываемое Дени Дидро: «Si vous voulez écrire sur la femme, trempez votre plume dans l’arc-en-ciel et secouez la poussière des ailes d’un papillon. — Если хотите писать о женщине, обмакните перо в радугу и стряхните пыльцу с крыльев бабочки». В отношении Фьореллы Паломмы эта фраза была более чем уместна.

Впервые Витторе увидел синьорину Сильвестри девочкой-подростком. Теперь же она стала необыкновенно красивой и утонченной девушкой. Ее грудь всё еще продолжала набирать женственные очертания, приятные мужскому взгляду, но врожденная грация уже ощущалась. Такой легкости и изяществу движений невозможно научиться — ими нужно обладать от рождения.

Это было воздушное, почти бесплотное создание с густыми волосами цвета воронова крыла и широко распахнутыми бархатно-серыми глазами, слегка затененными густыми длинными ресницами.

Ее светлая кожа молочного тона с мраморным блеском казалась светящейся, будто была тщательно отполирована с помощью стриджиле[231]. Поры кожи, словно в них спрятаны частички слюды, сияли молодостью и здоровьем.

При встрече синьорина Сильвестри так изящно, словно ландыш на нежном стебле, склоняла голову, что Витторе думал: «Право слово, это какое-то эфирное создание в оболочке пленительной женственности. Эта юная девушка настолько красива, грациозна и очаровательна, что будь на моем месте бесчувственный чурбан, и тот не остался бы равнодушным к желанию полюбить ее».

Голос Фьореллы с нежной шелковистостью тембра был удивительно красив и мягок. Легкое грассирование[232] придавало речи особое очарование, делая похожей на журчание чистого ручейка, перекатывающегося по мелким камушкам. Ее улыбка была искренней, по-настоящему человечной и сердечной, и отзывалась в душе Витторе щемящей, трогательной теплотой.

Но самым важным открытием, приятно удивившим виконта, стало то, что в этой очаровательной головке с милым, кукольным личиком явно обитал живой и восприимчивый мозг.

Серые глаза девушки, похожие на перламутровый бархат, смотрели на мир не по годам зрелым и проницательным взглядом. В их глубине отражались не только благопристойность и рассудительность, но и творческая мечтательность и одухотворенность. Казалось, в них находит отражение живущая в ней светлая греза. Взгляд Фьореллы был абсолютно свободен от пустого и нарочитого девичьего кокетства, что выделяло ее среди многих юных синьорин, привыкших прятать истинную сущность за маской легкомысленной игривости. В синьорине Сильвестри не чувствовалось ни капли жантильности. Она вела себя очень естественно, но при этом с полным ощущением собственного достоинства.

Надо признать, у виконта Моразини были довольно-таки непростые отношения с женским полом. Первый бал его буквально опьянил. Семнадцатилетний Витторе пытался ловить глазами юных прелестниц, которых там было в изобилии, но видел лишь кружащие в танце палевые, розовые, голубые, светло-сиреневые платья, порхающее кружево, разлетающиеся ленты, косынки из газа и воздушные воланы. Перед его взглядом проносилась нескончаемая круговерть муаровых тканей, по которым каскадом лился яркий свет мерцающих свечей. Он видел тюли и муслины, нежным туманом окутывающие манящие девичьи формы. Следил за взмахами рук, поворотами голов, скольжением ножек в атласных туфельках по паркету. Его сердце радостно замирало от озорной битвы юбок, окрыленных танцем. Голова кружилась от сверкания мириад бриллиантовых искр в подвесках, ожерельях и диадемах. А перед взором всё плыли и плыли, покачиваясь, изящные фигурки, затянутые в тугие корсажи, обнаженные женские плечи и глубокие декольте, практически оголяющие манящие груди.

Молодой виконт был очарован разноцветьем юных красавиц, но первый же более тесный контакт с одной из них оказался для него неожиданно отрезвляющим. Прелестница сама потянулась к его губам — смело, без смущения, — а затем, словно это было самое естественное в мире, сама назначила свидание. Чуть позже она стала и его первой женщиной.

Витторе, воспитанный в духе порядочности и благородства, счел своим долгом предложить девушке руку и сердце. Но его предложение встретили с игривым смехом, в котором звенела легкая насмешка:

— Витторе, глупыш, я родилась не для того, чтобы стать виконтессой!

И, чуть прищурив глаза и коснувшись указательным пальчиком кончика его носа, добавила:

— Маркиза — вот тот минимум, на который я готова согласиться.

Ее слова, произнесенные с очаровательным кокетством, прозвучали для юноши как холодный, отрезвляющий душ. Он впервые ощутил, что мир красивых женщин может быть полон не только нежных улыбок и волнительных прикосновений, но и расчетливых амбиций, а титулы и положение в нем подчас значат больше, чем чувства. Успокаивало одно: он не был у этой красавицы первым.

Именно поэтому Витторе не слишком удивился, когда прочитал в одном из открытых писем мадам д’Эпине[233] к одному ее другу, остроумцу и скептику аббату Галлиани, такие слова: «Женская стыдливость и добродетель нынче стали не более чем брошами, которые при желании можно приколоть или снять с себя. Честность объявлена главным врагом эпохи. На троне антиморали воцарились ложь и обман. Порок получил общественное признание».

Со временем виконт и в самом деле стал замечать, что женщины нынче одеваются так, чтобы выглядеть максимально раздетыми. Довольно недвусмысленную по своей формулировке фразу: «j’aimerais que la nuit nous trouve sous les mêmes drap — я бы хотел, чтобы ночь застала нас под одним одеялом» — практически любая представительница высшего света расценит как самый изысканный комплимент.

Любовь стала всего лишь галантной игрой. И, как любую игру, ее можно начать и закончить в любой момент. К тому же вести ее нужно легко и грациозно, и не дай бог, бурно и разрушительно. Глубокие чувства, сильная страсть, жгучая ревность вызывают в свете лишь вздохи неодобрения.

Самым ценным в событии и желанным предметом обсуждения становится пикантность. Всеобщий восторг вызывают застигнутая врасплох целующая парочка, неверная жена, выходящая, крадучись, из комнаты гостя, жених, запустивший руки под юбку камеристки невесты. Никто не смотрит вглубь, всех интересует исключительно непристойность. Замужняя синьора, у которой нет чичисбея, всеми порицается. Ее супруг в этой роли вызывает насмешки.

Подлинная любовь, по мнению Витторе, вынуждает всецело и навсегда посвятить себя объекту привязанности. А то, что происходит в спальнях теперь, больше похоже на альковный договор, по которому тела отдаются взаймы во временное пользование, дарящее всего лишь несколько мгновений наслаждения. Верность объявлена замшелым пережитком прошлого. Девизом времени стало желание du nouveau toujours du nouveau — нового, всегда нового! А когда люди вечно жаждут новизны, всё становится бессмысленным и незначительным.

Чуть позже Витторе начал удивляться тому, что его уже не так сильно коробит, когда знакомый адресует другому язвительное замечание: «Если супруга тебе еще не изменила — это вовсе не твоя заслуга. Поверь, она вовсе не хотела остаться верной тебе. Просто не было подходящего случая для измены».

Истинная, глубокая супружеская любовь без адюльтера в самом деле оказалась разменянной на медяки галантного флирта. Любовь в принципе потеряла свою значимость и интимность. Она стала зрелищем на потребу публики. Чувства выставляются теперь напоказ и демонстрируются публично. Личная жизнь стала публичным актом.

Женщины открыто говорят о своих изменах, соревнуются в количестве фаворитов. Та несчастная, о которой после смерти узнают, что у нее был ТАЙНЫЙ любовник, сто раз перевернется в гробу от всеобщего осуждения. Мужчины геройствуют только тогда, когда точно знают, что на них смотрят. Люди произносят «умности» дабы выглядеть значимыми, сыплют остротами в желании стать всеобщими любимцами. Стремление к позированию и театральности, всякого рода экивоки, уловки и увертки — вот новый caprice de l’époque[234].

Витторе помнил, как одна из приятельниц старшего брата, герцогиня ди Новоли, очень умная, кстати, женщина досадовала на происходящее вокруг: «У нас, в Неаполе, всё НИЧТО и всё вертится вокруг НИЧЕГО. Все занимаются НИЧЕМ и волнуются НИ О ЧЕМ. Женятся и выходят замуж НИ ЗА ЧТО НИ ПРО ЧТО. Дилетанты ума считают душу пустым местом. Что остается в таком случае нам, бедным женщинам? Те, кому не достает мудрости и душевного богатства, подстраиваясь под запросы времени, начинают развлекать окружающих этой ПУСТОТОЙ, не любя при этом НИКОГО и не дорожа абсолютно НИКЕМ!»

Близкий друг Витторе, Массимо Фабрицио Джиротти, виконт Сальгари, придерживался сходного с герцогиней мнения: «В наше время видеть в женщине личность, уважать ее — значит оскорблять ее красоту. Напротив, неуважение делается средством преклонения перед нею. Остроумные и язвительные высказывания мужчины — его лучшая рекомендация в глазах женщины. Если она может мгновенно понять непристойный смысл колкостей и знает, как быстро и изящно среагировать на них, ее будут считать умной и восхитительной».

Наверное, именно поэтому, случайно встретив на мессе в главной церкви Позитано девушку, в синих глазах которой светились мысль, благородство и нравственная чистота, Витторе Жиральдо не только выделил ее среди прочих прихожанок, но и впервые ощутил желание иных — более глубоких, серьезных и продолжительных отношений.

Арабелла Беатриче (тогда она звалась Анджелиной Беатой) стала той, с кем он захотел идти по жизни рядом. Она была не просто хороша собой — ее облик пленял гармонией, абсолютно лишенной показной манерности. Но куда важнее было то, что красивая внешность являлась отражением не менее красивого внутреннего мира.

Девушка была чрезвычайно умна и начитана. Ее речь отличалась живым интересом к собеседнику, умением слушать и понимать. В ее словах всегда чувствовалась искренность. Она обладала редкой доброжелательностью, но при этом имела твердые моральные принципы.

В Арабелле удивительным образом соединялись деликатность и внутренняя сила, мягкость и стойкость, благородство и жизнелюбие. Она ценила книги и музыку, в ее суждениях звучало уважение к культуре и искусству, но вместе с тем она умела радоваться простым вещам — свежему ветру с моря, красивому закату, виду цветущего куста камелий и конной прогулке.

Ее присутствие всегда приносило ощущение покоя и света, а улыбка могла рассеять тучи даже в самый мрачный день. Витторе видел в ней не только женщину, к которой тянется сердце, но и душевного спутника, с которым хотелось связаться свою жизнь навеки.

К сожалению, их помолвка так и не переросла в то, о чем мечталось. По велению Судьбы Витторе пришлось оказаться в собственной истории любви «третьим лишним». Арабелла стала любимой супругой его старшего брата, и отныне он мог видеть ее лишь в роли невестки, не позволяющей себе излишней близости ни в словах, ни во взглядах.

Эта влюбленность еще долго не покидала сердце Витторе. Она жила в нем тихой, ноющей болью, подобно старой ране, которая никак не может зажить до конца. Каждый раз, встречая Арабеллу на семейных приемах или случайно видя на светских раутах, он ощущал то же волнение, что и в день их первой встречи.

Витторе страдал от осознания того, что та, кому отдал сердце без остатка, так и не стала его женой. Любовь не выливалась в слова и признания, она сделалась молчаливой частью его сущности. Ему казалось, что, даже если сердце когда-нибудь откроется новым чувствам, в глубине души непременно останется след любви к Арабелле как напоминание о первой женщине, которую искренне хотелось назвать своей.

Но новых влюбленностей в жизни Витторе Жиральдо больше не случалось. Вращение в высшем свете очень быстро доказало виконту, насколько герцогиня ди Новоли и виконт Сальгари были правы.

Как ни странно, в их женский век женщина и в самом деле перестала восприниматься как личность. Она стала не больше, чем mixtum compositum[235], смесью отдельных, приятных глазу деталей, которые составляли меню блюд эротического пиршества. В ней ценились изящная щиколотка, крохотная ножка, узкая талия, стройный стан, хрупкое запястье, нежная кожа и чувственные, по-детски припухлые губки. Красоту ума и душу затмили décolleté и retrousse[236]. Первейшими женскими ценностями стали трепетная грудь и тугое жаркое лоно.

Виконту стало бросаться в глаза, что мужчины-аристократы предпочитают девушек с формами девочки-подростка — хрупких, плоских, с тоненькими и узкими плечиками, не успевшими окрепнуть, и грудью, едва намеченной под легкой тканью лифа. Моду на это болезненное смешение детской внешности и взрослого предназначения ввел французский король Людовик XV. Многие его фаворитки выглядели скорее воспитанницами монастырской школы, чем зрелыми метрессами.

В Версале эта тенденция утвердилась как эталон: белоснежная кожа без малейшего следа загара, почти прозрачные руки, тонкая талия, лицо с мягкими детскими чертами и открытый взгляд больших, выразительных глаз, в которых доступность соседствует с тщательно разыгранной невинностью. Придворные живописцы и модные портретисты подхватили этот образ, закрепив его на полотнах и гравюрах, а затем он разошелся по всей Европе — от Парижа до Неаполя.

В результате женщины стали подгонять себя под этот искусственный стандарт: стягивать талию до изнеможения, скрывать зрелые формы под тугими корсетами, осветлять кожу до болезненной бледности.

Культ детскости, этот Цайтгайст[237] современности, черной гнилью поражал умы мужчин, внушая им, что истинная женская красота заключается не в зрелости и умудренности, а в хрупкой, почти инфантильной оболочке, за которой часто прячется пустота.

Фьорелла Паломма Сильвестри в этот модный образчик вписывалась лишь внешним видом. Она действительно была по-детски мила, тиха и скромна, но Витторе никогда не назвал бы ее инфантильной, доступной и пустой. В ней ощущалось что-то неизъяснимо цельное и неуловимо особенное, выделяющее из череды всех знакомых ему девушек. То ли это были глаза, большие, задумчивые, светящиеся внутренним, теплым светом, живой мыслью и доброжелательностью, то ли голос — глубокий, чистый, озвучивающий всякий раз умные и взвешенные мысли. От нее исходил особый интеллектуально-нравственный свет, который иначе как окрыленностью назвать трудно. Возможно, этот эффект рождался из поэтического дара, жившего в ней и просившегося наружу.

Среди неаполитанских аристократок редко можно увидеть некрасивую девушку; возможно, не очень часто можно увидеть поразительно красивую. Но между этими двумя крайностями лежит нечто более привлекательное, чем правильность черт, — очарование, манкость, грациозное сияние манер и внутренняя одухотворенность, которая мало кому из них свойственна. Фьорелла была именно такая.

Постепенно общение Витторе с девушкой становилось всё более тесным, и виконт начал чаще вспоминать слова Николя де Шамфора: «Il est des femmes où tout est à louer, rien à corriger. — Есть женщины, в которых всё достойно похвалы, и нет ничего, что следовало бы исправить». Казалось, эта фраза была сказана именно о ней, о Фьорелле Паломме Сильвестри.

Нежная красота девушки всё глубже и глубже проникала в сердце Витторе. Его тело стало послушно откликаться на ее присутствие: легкий перестук каблучков вызывал учащенное сердцебиение, улыбка — волнительную щекотку в груди, а закушенная от смущения губа — горячий и стремительный прилив крови. Виконт понял это не сразу, но в какой-то момент признал: он давно смотрит на Фьореллу не глазами, а сердцем.

Нежные чувства к девушке постепенно стали частью его сущности. Мысли о ней звучали в голове постоянным рефреном. Ее образ всплывал всякий раз, когда хотелось подумать о чем-то приятном. Постепенно синьорина Сильвестри стала ассоциироваться для него с образом счастливого будущего — той мечтой, к которой стремится каждый человек.

Но Фьорелла была помолвлена. Это знание вызывало в виконте безрадостные мысли: судьба вновь готовила ему роль третьего лишнего в чужой истории любви. Воспоминания о прошлых ранах еще не успели до конца затянуться. Витторе остро чувствовал, что вторжение в отношения синьорины Сильвестри с ее женихом может обернуться не только болезненным поражением для него самого, но и разрывом брачных договоренностей между Фьореллой и юным Эспозито, а это, несомненно, оставит шрамы на чувствительном сердце девушки.