Фьорелла. Закон любви. Часть 1

От потока размышлений Алессандро отвлек голос супруги:

— Ваша светлость, я хотела бы после завтрака устроить морскую прогулку. Мне кажется, вы были бы не прочь вновь почувствовать себя под парусами. У жениха Фьореллы Паломмы есть довольно миленькая ланча[254]. Я могу отправить посыльного к Луке Саверио — думаю, он не откажет в любезности одолжить ее для прогулки по заливу.

Новоявленную княгиню ди Сатриано и ди Арианиелло тут же поддержала княгиня вдовствующая:

— Алессандро, дорогой, это чудесное предложение! — воскликнула Лудовика Бернадетта. С момента подписания брачного контракта мачеха князя пребывала в приподнятом настроении. Мысль о том, что все невзгоды, нависшие над домом, вскоре полностью отступят, вдохновляла ее неимоверно.

— И правда, зачем держать супругу в четырех стенах, когда можно насладиться красотами залива и свежим бризом? Лично я отправилась бы на такую прогулку с превеликим удовольствием! — продолжила воодушевленно восклицать урожденная маркиза Тиччиано. — К тому же ваша супруга сегодня выглядит немного бледной, — мачеха с несколько лукавой, но деликатной улыбкой мельком взглянула на Лукрецию. — Брачная ночь, очевидно, не прошла для нее бесследно. Морская прогулка ей необходима, как глоток свежего воздуха. В конце концов, когда, как не в медовый месяц, устраивать такие романтические вояжи?

Лудовика отвела взгляд от пасынка и вновь взглянула на его супругу. Чуть склонив голову, заговорила с легкой улыбкой:

— Лукреция, ma chère[255], надеюсь, не будете возражать, если стану называть вас нуорой[256]?

Лукреция Пьерина, натянуто улыбнувшись мачехе супруга, промурлыкала в ответ:

— Конечно же, нет, синьора. Я была бы рада, если бы мы стали добрыми подругами.

Затем, переведя взгляд на мужа, она мягко обратилась к нему:

— Ну так что, ваша светлость, отправить посыльного к синьору Эспозито?

Не успел Алессандро открыть рот, как вдовствующая княгиня решительно вмешалась:

— Конечно же, отправить! О чем разговор?! Это великолепная идея!

Однако князь, нахмурив брови и пытаясь сдерживаться, с ноткой упрека произнес:

— Синьора Мадре[257], вы решили, что вправе распоряжаться моим временем? — его голос прозвучал неожиданно холодно. — Кажется, вы забыли, что у порога нашего дома толпится алчная свора займодавцев, которые не намерены ждать ни минуты. Я распорядился, чтобы нанятая мной команда адвокатов и поверенных прибыла сегодня на виллу к полудню. Малую гостиную уже должны были переоборудовать в уффичо[258] для работы восьми человек.

Почувствовав нарастающее напряжение, он чуть смягчил тон, но слова всё равно звучали как горькая ирония:

— Медовый месяц, по милости покойного брата, мне придется провести именно там, в окружении счетов, исков и бумаг. А вы, если будет желание, можете составить моей дражайшей половине компанию на морской прогулке.

Алессандро произнес это с таким выражением, что в комнате сразу же повисло глухое молчание. Лукреция, чуть прикусив губу, бросила на него быстрый и цепкий взгляд, словно желая понять, что скрывается за столь резкими словами. А Лудовика, растеряв всю прежнюю уверенность, лишь нервно поправила кружевное фишю.

После недоброй отповеди Алессандро резко отбросил на стол салфетку и, поднявшись, словно очертил взглядом вокруг себя невидимую, но непроницаемую границу. Стул, вторя его раздражению, громко вжикнул ножками по наборному паркету.

— С вашего позволения, синьоры, — сухо произнес он, склонив голову в едва заметном полупоклоне. Его голос звучал ровно, но в нем вибрировала напряженная нота, как в перенатянутой басовой струне, готовой вот-вот лопнуть. Не дожидаясь ответа, Алессандро развернулся и твердым, почти чеканным шагом покинул столовую.

* * *

Лукреция Пьерина побледнела, ее пальцы нервно сжали край салфетки. Она всего лишь хотела устроить безобидную морскую прогулку! Хотела немного снять напряжение, которое поселилось между ней и супругом с брачной ночи. Но попытка, как оказалось, лишь усугубила ситуацию.

Князь взял ее ночью всего лишь раз — механически, без желания, без страсти. Она это всем нутром чувствовала. Ни одного ласкового прикосновения, ни единого нежного слова, ни даже мимолетного поцелуя. Это было мучительно — чувствовать себя не женщиной, а какой-то восковой фигурой, тряпичной куклой, которой отвесили мизерную порцию брачных обязательств. Даже ее прежний супруг, немолодой и далеко не самый здоровый, в брачную ночь проявил куда больше пылкости. А крепкий, сильный мужчина, который подавал такие надежды… Увы, эти самые надежды разбились о ледяную стену его безразличия.

Лукреция пыталась найти оправдание мужу. Возможно, все мысли князя заняты долгами брата, которые обрушились на него лавиной, и теперь он должен в кратчайшие сроки разобраться с ними. Тут не поспоришь: проблем и забот у его светлости действительно немало, хоть лопатой разгребай. Но с другой стороны… если бы не эти долги, не это тяжкое наследие, разве могла бы она мечтать о таком муже? Красивом, статном, волевом — и, к тому же, князе.

Жизнь Лукреции до сей поры была далеко не беззаботной. В семнадцать лет ее выдали замуж за шестидесятипятилетнего купца, торговавшего восточными пряностями. Этот брак, к счастью, не принес детей, но зато отнял у нее четыре года жизни, после которых супруг скончался, к ее великому облегчению, от мучившей его подагры.

После годичного траура отец настоял на новом замужестве. На этот раз Лукреция согласилась на брак с гораздо большим энтузиазмом. Второй супруг, Бернардо Гуидо Сильвестри, был тоже немолод, ему было около пятидесяти, но, по крайней мере, был чрезвычайно богат и недурен собой. В этом браке она долго не беременела. Лишь через четыре года смогла выносить и родить мальчиков-близнецов, которые из-за страшной ошибки повитухи не прожили на этом свете и дня.

После гибели синьора Сильвестри Лукреция Пьерина наконец-то получила большие деньги и вожделенную свободу. Теперь она сама могла распоряжаться своей жизнью. Отец-деспот скончался два года назад. Он не мог больше диктовать ей свою волю. Она стала богатой вдовой. Все денежные средства мужа и половина его компании достались ей. Лукреция верила, что всё у нее теперь будет хорошо.

Лишь три обстоятельства омрачали ее радость. Во-первых, Лукреции приходилось жить под одной крышей с племянницей покойника — и не просто терпеть ее присутствие, но и полностью содержать. Не сказать, что Лукреция была злобной и жадной женщиной — к Фьорелле она относилась вполне сносно. Но сама обязанность вновь подчиняться чужой воле, пусть даже предписанной завещанием, раздражала ее несказанно.

За это Лукреция Пьерина, в глубине души, была сердита на покойного супруга, который, по ее мнению, оставил обременительную ношу. К счастью, по окончании годичного траура Фьорелла должна была выйти замуж за Луку Саверио Эспозито. Значит, содержать племянницу мужа Лукреции предписывалось лишь год, после чего ее обязанностью будет лишь устроить свадьбу девушки — и навсегда избавиться от забот о ней.

Во-вторых, вдове Сильвестри приходилось мириться с тем, что ровно половина компании супруга перешла в руки этой самой девчонки, с которой покойный носился, словно та была его родной дочерью.

А в-третьих, ее собственная доля, унаследованная после смерти мужа, до ее замужества должна находиться под опекой виконта Моразини — безгрешного, высоконравственного идеалиста, не способного пойти на сделку с совестью. Этот «чистюля» не только вмешивался в дела компании, но и возомнил, что вправе контролировать, насколько добросовестно всеми уважаемая синьора Сильвестри исполняет обязанности опекунши.

Для Лукри[259] это было почти оскорбительно: чужой человек, пусть и с титулом, наблюдает за каждым ее шагом, словно за ученицей, коей доверили временное управление. А Лукреция хотела сама держать в руках и ключи, и печати, и свободу решений.

Наверное, именно поэтому она поначалу встретила предложение синьора Джакомо Масколини, свадебного посредника, с прохладой. Перспектива вновь испытать судьбу в брачной лотерее не казалась ей заманчивой. Но стоило взглянуть на нового кандидата, как прежние сомнения растаяли, словно утренний туман под солнцем. Ее сердце, еще недавно запутавшееся в сетях неуверенности, затрепетало, как встревоженная птица, вырвавшаяся из тесной клетки.

Эта встреча стала решающим аккордом, способным разом усмирить все колебания. Перед ней стоял мужчина, который казался невероятным воплощением мужской породы — не просто красивым, а обладающим той пленительно-властной привлекательностью, перед которой любая женщина смиренно склоняет колени. Высокий, статный, с горделивой осанкой, он излучал силу и врожденное благородство. Лицо, обветренное морским бризом, было отмечено решительной линией подбородка, а темно-карие глаза — проницательные, полные отваги, достоинства и живого ума — словно пронзали ее насквозь, запуская по телу волну сладостно-приятных мурашек.

Но красота была лишь одной из граней этого редкостного бриллианта. Мужчина был знатен, принадлежал к древнему и уважаемому роду, чье имя звучало во всех уголках Неаполитанского королевства. Однако его положение в обществе было лишь бледной тенью его подлинной значимости.

Князь ди Сатриано и ди Арианиелло — бесстрашный капитан испанского королевского флота, легендарный властелин морских просторов, гроза пиратов, чье имя внушало трепет и ужас на берегах всего Средиземноморья. Его боевые подвиги увенчала слава; его имя было на устах и испанского, и неаполитанского монархов, которые щедро осыпали его наградами, знаками почета и редкими привилегиями.

Он был не просто воином — он был героем, живой легендой, чья жизнь сплетала романтику дальних странствий с опасностью морских битв и остротой побед, добытых ценой риска. Всё это только усиливало его неотразимость: блеск титулов, гремящая слава и ореол приключений делали фигуру почти мифической. Он казался ей героем древних эпосов, сошедшим на землю.

Именно таким предстал перед Лукрецией претендент на ее руку. И разве могла она устоять перед подобным напором? Разве могла душа, жаждущая настоящей, сильной любви — той, которой не было отпущено в двух прежних браках — остаться холодной к магнетической ауре силы, властности и знатности этого редкостного красавца? Только взглянув на него, Лукреция сразу поняла: вот он — ее судьба, ее любовь, ее единственный и неповторимый. Все прежние колебания исчезли, уступив место сладкому, волнующему предвкушению грядущего счастья.

Но вдову Сильвестри пленяла не только сама личность будущего супруга. Ее тщеславие согревала мысль, что после венчания сможет именоваться Signora Principessa[260]. Да, это будет лишь titolo di cortesia — титул вежливости, не имеющий юридической силы, — но сам факт, что для окружающих она станет не просто синьорой, а синьорой княгиней, будоражил воображение неимоверно.

А мечта о сыне, который при жизни отца будет носить титул герцога, а после его смерти унаследует титул князя, окончательно склонила к принятию положительного решения. Не раздумывая, Лукреция подписала брачный контракт, по которому всё ее имущество переходило под власть mano maritale[261]— мужниной руки, как того требовал обычай и закон.

«Да, пожалуй, мне грех жаловаться, — подумала Лукреция Пьерина. — Судьба подарила возможность занять место рядом с мужчиной, который в ином случае был бы недосягаем. Теперь остается лишь одно — научиться ладить с его непростым характером. Мне нужно подстроиться под него, найти ключ к его сердцу, пусть даже то кажется холодным и неприступным».

Лукреция сделала глубокий вдох, допила утренний кофе, и твердо решила: она будет терпеливой. Ведь, возможно, за этой твердокаменной стеной скрывается что-то большее, то, что еще только предстоит открыть.

* * *

Бедной женщине было совершенно невдомек, что самое худшее, что она могла сделать, приглашая супруга на морскую прогулку, — упомянуть в этой связи жениха синьорины Сильвестри. Разве могла она предположить, что имя Луки Саверио Эспозито, прозвучавшее мимоходом, станет для Алессандро настоящей мулетой[262], раздразнившей внутреннего зверя?

Его душу захлестнуло странное, почти болезненное чувство, которое не мог назвать и не мог определить. Оно было чуждым и крайне неприятным. Князь ди Сатриано и ди Арианиелло никогда прежде не испытывал ничего подобного. Это было нечто сродни злости. Странная смесь раздражения, неприятия и желания прирезать этого недоумка, которого и в глаза-то никогда не видел.

Светские условности диктовали свои правила, и Алессандро прекрасно понимал, что по-хорошему должен хотя бы сегодня уделить внимание новоиспеченной супруге. Час-другой в ее компании не сыграют большой роли. Встречу с адвокатами и поверенными на это время можно отложить. Он вполне мог сделать над собой усилие, мог бы улыбнуться, притвориться, сделать пару ни к чему не обязывающих комплиментов. Но в глубине души князь чувствовал: вся эта игра в семейную идиллию не для него. Она претит ему.

Ночью он едва принудил себя овладеть роскошным телом Лукреции. В выборе будущей матери наследника он не просчитался ни на грано[263]: выдающиеся proas[264], рассекающие воздух подобно носу фрегата; крепкие costados[265], как надежные борта судна; красиовое coronamiento[266], венчающее корму; жаркое hornillo[267]… — всё было достойно восхищения. Но сама близость оказалась холодным, лишенным страсти действом.

Алессандро знал: долг перед фамильным именем требует наследника, и чем скорее, тем лучше. Однако мысль о повторении соития вызывала в нем лишь усталое раздражение. Естественное желание не пробуждалось. Лукреции не было в его мыслях — там, будто живые, стояли манящие серые глаза, от коих не мог избавиться ни на минуту.

Эти огромные пытливые глаза словно держали его в плену. Они дразнили своей глубиной, своей непознанной тайной. Он ругал себя за то, что брачной ночью думает об этих завораживающих глазах. Образ юной синьорины Сильвестри прочно засел в голове. Он был там, где его не должно было быть вовсе! Потому что по-хорошему это место должна занимать Лукреция Пьерина, его законная отныне жена.

Женщина ластилась к нему ночью уютной кошкой, шептала на ухо какую-то нежно-любовную белиберду. Возбуждала руками его вялый, уснувший орган, а тот, отчего-то решив, что достаточно сбросить один заряд, после чего можно уйти на заслуженный покой, никак не хотел отзываться на ее ласки. Казалось, вдохнуть в него должной мощи не было по силам даже самой богине Пертунде[268].

Алессандро остановился перед дверями малой гостиной, за которыми раздавались голоса членов команды, призванной разгребать авгиевы конюшни, устроенные Джулиано Лучио. Тяжело вздохнув, князь провел ладонью по лицу. Досада, раздражение, глухое недовольство собой — всё переплелось в сознании в тугой узел, который ни развязать, ни разрубить. Но сильнее всего его мучила одна мысль: почему никак не может выкинуть из головы мысли о Фьорелле Паломме?

Ну вот и свершилось! Наконец-то он произнес это имя хотя бы мысленно.

Фьорелла Паломма… Красивое имя сластило язык, как капля Канарской, мальвазии[269], упавшая в рот — с нотами меда, спелых фруктов и долгим, тягучим послевкусием. Оно звучало мягко, плавно, как шепот ветра, скользящего над цветущими лугами. Фьорелла[270] — маленький цветок, хрупкий и ранимый. Паломма[271] — голубка, символ чистоты и мира, крылатое создание, что одним своим присутствием способно унять любую бурю в сердце.

Это имя словно музыка, гармонично сплетенная из нежности и силы, невинности и скрытой власти. Оно пробуждает в душе что-то неясное, тревожное, но зазывное и манящее. Его носительница — и вправду цветок, к которому так и тянется рука, чтобы сорвать. И птица — та, которую хочется поймать, прижать к себе и спрятать за пазуху, чтобы никогда не отпускать.

Алессандро повторил имя вслух, едва слышно, почти шепотом, как магическое заклинание. «Фьорелла Паломма», — слова скользнули с его губ, оставив лакомый привкус — неуловимый, но притягательный. Имя звучало как стих, как нежная мелодия, которую хочется слушать снова и снова, пока она не станет частью души.

Мозг внезапно прошило осознание: чем настойчивее будет пытаться вытеснить из себя это имя, тем глубже оно будет впиваться в него, превращаясь в мучительное, опасное, почти запретное желание, потому что его носительница — яд, что уже проник в его тело, заставляя сердце болезненно и сладостно сжиматься, а разум — метаться в бесконечной борьбе с самим собою.

* * *

Не сказать, чтобы Алессандро был приверженцем мизогинии[272], но и промискуитет[273], столь любимый большинством команды, включая его старпома, он не одобрял. Быстрые случки — где придется и как придется — были не в его характере.

О’Рурк — совсем иное дело: у ирландца существовало почти языческое правило — ни один выход в море не начинался без того, чтобы приятель не коснулся женских прелестей, причем непременно тех, что ранее ему не принадлежали. Сам он с лукавой ухмылкой называл этот ритуал: «To tickle the fancy — пощекотать фантазию, угодить капризу»[274].

Не чужд он был и «козлиной жиги»[275] — шумной постельной пирушки, где дам оказывалось двое, а то и трое. Филанджери не раз подшучивал над старпомом, за стремительность и легкость любовных налетов прямо в глаза называя его «самцом колибри»[276].

Но, надо отдать должное, при всём разгульном образе жизни, Пэллиррохо умудрялся, словно по воле какого-то морского святого, не оставить после себя ни одного бастарда. На этот счет у Шея имелось убеждение, такое же твердое, как дубовая палубная доска: «Корзинку[277], братцы, я сплету только дома, в Ирландии!» — и этим правилом он никогда не поступался.

Алессандро же никогда не считал себя галаном[278]. Buscador de faldas — «искателем юбок» или rompe-corazones — «разбивателем сердец» он тоже не был. Во время учебы в Роте гардемаринов его пресептор, надзирающий за воспитанниками, любил повторять:

— Каждый из вас, птенцов сего учебного заведения, должен на всю жизнь запомнить одно важное правило: остерегайтесь женщины — спереди, лошади — сзади, вражеского корабля — сбоку, а священника — со всех сторон.

Три последних наставления Алессандро, по обыкновению, пропускал мимо ушей (что ему — лошадь, священник и вражеский корабль?!), а вот первое всякий раз брал на вооружение. Оно легко ложилось поверх другой истины, внушенной с детства отцом:

— Все беды в жизни имеют одно имя — «Женщина». Женщины, в массе своей, дурная порода: лучшая из них лишь на скруполо[279] превосходит худшую. Кроме души, которая принадлежит Богу, женщина не стоит и розового шипа. А та самая грядка, в коей Адам посеял первое семя[280], — зыбкая топь, где мужской рассудок, едва коснувшись, вязнет, оставляя на поверхности лишь отпечаток неоспоримой и необратимой глупости. Женское лоно — самая коварная западня для мужчин. Пусть глупцы и поэты величают эту «адову дыру» «Матерью всех святых», для тебя она должна стать злобной мачехой. Помни слова Плиния Старшего[281]: «Мужчина — единственное из всех животных, кто после первого совокупления испытывает отвращение».

Алессандро с юных лет привык к утонченным, но ядовитым пересудам светских салонов, где сплетня всегда облачалась в изысканный оборот. Там говорили, что синьорина X «глотнула свежего воздуха» — и каждый понимал: она обзавелась новым любовником. Синьорина Y «осталась без подвязки» — что в аристократическом сленге означало утрату девственности до брака. А синьорина Z «подвернула лодыжку» — милое эвфемистическое утверждение, что успела забеременеть, не дождавшись венца[282].

За этими легковесными фразами и отполированными словами, произносимыми с полуулыбкой и абсолютно безгрешным видом, скрывалось зловоние всеобщего падения нравов и тянулся аромат скандала, будоражащего и возбуждающего интересы таких же безнравственных слушателей.

Стоило ли удивляться, что к шестнадцати годам Алессандро стал относиться к слабому полу не столько с любопытством, сколько с холодным высокомерием. Окружающая действительность лишь укрепляла его в этом чувстве. Вернувшись на побывку в родной Неаполь, он невольно отметил, что порода мужчин здесь куда привлекательнее женской.

Девушки на заре молодости порой блистали красотой, хотя их черты зачастую были резковаты, а кожа имела теплый оливковый оттенок. Но девственная прелесть исчезала слишком быстро. Она сменялась суровым взглядом, угрюмым выражением лица и утратой грациозности, столь необходимой женскому обаянию.

Впрочем, это правило редко распространялось на аристократок крови. Те сохраняли свою красоту часто до таких лет, когда сама эта красота уже становится, по общепризнанным меркам, предосудительным анахронизмом.

Но потакать прелестным юным аристократкам в их салонных затеях — будь то «тяни и отпусти» или «дай и возьми»[283] — Алессандро не находил ни удовольствия, ни смысла. Несколько раз повращавшись в высшем свете, он пришел к трезвому заключению: умная, красивая и при этом порядочная женщина — явление столь же редкое, как и полный парад планет. Увидеть такое явление можно разве что по особой милости небес.

В плотском смысле гардемарин Филанджери познал женщину довольно поздно. Ею оказалась родная сестра его камераде[284] по академическому общежитию — особа живая, смелая и лишенная тех робких манер, что столь часто встречались в девицах ее круга. Она сама стала инициатором близости: с легкой улыбкой пригласила его в дом своего семейства, и, оставшись наедине, действовала без малейшего смущения. Ее руки уверенно потянулись к штанам. Прежде чем он успел опомниться, девица уже овладела ситуацией, и, как искусная наездница, оседлав его бедра, распаляла в нем бесстыдными телодвижениями горячего жеребца.

Для Филанджери всё происходившее было одновременно ошеломляющим и опьяняющим: он еще не знал подобных прикосновений, не слышал того прерывистого женского дыхания, что способно лишить разума и воли. И хотя он был неуклюж и неопытен, девица умело провела его по хорошо известной ей тропке, обучив всем премудростям нехитрого дела.

Однако очарование нового опыта оказалось недолговечным. Спустя месяц, вернувшись в комнату академического общежития без предупреждения, Алессандро застал ту самую девицу — его первую наставницу в делах амурных — в объятиях другого. И не кого-нибудь, а их общего с ее братом камераде, того самого, с кем делил хлеб, службу и тесное пространство куарто[285].

Она сидела на коленях у молодого человека, смеясь и шепча что-то на ухо, а ее руки, блуждавшие у него штанах, не оставляли сомнений в характере занятий. Всё было слишком похоже на то, что недавно случилось с ним самим. Сцена с соблазнением повторилась точь-в-точь, только роль нового ученика в ее школе страсти была отдана другому.

Алессандро охватило странное чувство — не ярость и не ревность, но холодное, почти физическое осознание собственной наивности и безмозглости. Он молча закрыл дверь, оставив парочку в том же положении, что и обнаружил, и ушел, отчетливо понимая: первый урок «любви» обернулся еще и первым уроком разочарования в ней. Мысль оформилась в четкую беспощадную формулировку: любовь делает нас беззащитными, а те, кто, казалось бы, любят нас, способны причинить самое горькое разочарование и самую большую боль.

После того случая Алессандро сделал окончательный вывод: любовь — всего лишь неприятная форма несмертельной болезни, при которой человек слепнет, глохнет и заметно глупеет. А ознакомившись с язвительными опусами Николя де Шамфора, он и вовсе стал разделять его точку зрения: «Любовь — не более чем соприкосновение двух эпидерм». Однако и в этом случае Алессандро поступал согласно принципу fais le bien[286], которым руководствовался во всех иных делах.

Молодой Филанджери заключил свою душу в клетку и выбросил от нее ключи. Взяв на вооружение испанскую поговорку: «El amor es el vino que más pronto se avinagra. — Любовь — это вино, которое скисает быстрее всего», он перестал «заниматься любовью» в привычном смысле — он попросту сношался, удовлетворяя телесные потребности и не вовлекая в это дело сердце. Чувства и привязанности стал считать скоропортящимся продуктом, а потому не видел смысла тратить на них силы и энергию.

С галантными дамами не знался. Называл их паласио[287] борделями высокого класса. С женитьбой не торопился: в его глазах непременным следствием этой «засады» должно было стать «ношение бычьего оперения» — рогов, а рогоносцем Алессандро становиться не желал ни при каких обстоятельствах.

Отцовские наставления в письмах наподобие: «Лучше плохая жена, без коей хуже, чем хорошая, без которой куда как лучше!» — он пропускал мимо ушей. Ему не была нужна даже самая замечательная жена, что уж говорить о плохой.