Фьорелла. Закон любви. Часть 1

С его точки зрения, вмешаться — значило поступить непорядочно, а Витторе Жиральдо привык добровольно ограничивать свободу действий, если они вступали в противоречие со свободой других. Ему казалось недопустимым менять по своей воле курс жизни другого человека.

И всё же, несмотря на внутреннее сопротивление, в момент обсуждения брачного договора Фьореллы виконт Моразини неожиданно для себя решился открыть ей то, что давно носил в душе. Решил признаться в чувствах, которые она пробудила в его сердце, потому что не мог их больше скрывать.

В этот день Фьорелла Паломма выглядела особенно светлой. Ее непорочность не имела ни тени нарочитости или показного целомудрия — напротив, она исходила от нее так естественно, что невозможно было представить девушку без этого качества. Легкое фишю[238], сотканное словно из воздуха и прикрывавшее белоснежным кружевом линию декольте, казалось видимым символом ее девственной чистоты, безмолвным, но красноречивым.

Витторе невольно ловил себя на том, что взгляд снова и снова возвращается к ней, что его манит гармония внешней красоты и внутреннего света. Он видел, как ее глаза мягко светятся, как в улыбке рождается искреннее тепло, и в какой-то момент понял: не сможет сегодня удержать свои чувства при себе. Ему казалось, что если промолчит, то упустит единственный шанс сказать правду, которая стала частью его самого.

И потому, когда разговор коснулся брачного договора, который может навсегда забрать ее у него, забыв о прежних опасениях, решился поведать Фьоре о том, как глубоко она вошла в его жизнь. Что давно перестала быть для него простой доверительницей. Что теперь он воспринимает ее как женщину, без которой уже не может представить свое будущее.

Однако сделать это не довелось. В гостиную вошла чета новобрачных, и хрупкая гармония момента разлетелась вдребезги, словно тонкое стекло. Крайне угрюмый, недовольный взгляд князя ди Сатриано и ди Арианиелло заставил Витторе поспешно убрать руку, накрывавшую ладонь Фьореллы. Витторе отчего-то показалось, что это его прикосновение к девичьей ладошке само по себе стало вызовом для синьора Филанджери.

Дальнейшее произошло столь неожиданно, что на миг показалось — всё это дурная сцена из плохо сыгранной пьесы. Тетка Фьоры еще не успела представить супругу племянницу, как князь уже направился к столу, где лежали листы брачного договора. Не тратя времени на формальности, он взял верхний лист и, бросив холодный, испытующий взгляд, спросил:

— Что это?

Витторе спокойно пояснил, что перед ним текст брачного договора, уже подписанный женихом синьорины Сильвестри, и что сегодня должна быть поставлена недостающая подпись опекунши невесты — теперь уже супруги князя.

И вдруг, словно гром среди ясного неба, прозвучало жесткое и безапелляционное:

— Моя жена не будет ничего подписывать без моего ведома. Оставьте договор. Я ознакомлюсь и потом решу, стоит ли его вообще подписывать.

В комнате повисло общее и довольно тяжелое недоуменное молчание. Витторе прекрасно знал: Лукреция Пьерина без малейших колебаний поставила бы сейчас подпись под документом. Более того, если бы нашлась возможность выдать племянницу замуж уже завтра, она непременно ухватилась бы за нее обеими руками. Виконт почти читал эту готовность на ее лице. И вот теперь такой резкий, неприятный камуфлет[239] перечеркнул желанный ею ход событий.

Но на этом неожиданности не закончились. Дальнейшее приняло еще более любопытный и тревожный оборот. Князь, не утруждая себя вежливыми формулировками, приказным тоном потребовал от Витторе предъявить ему завещание синьора Сильвестри, в котором было закреплено положение, что племянница в случае его смерти должна перейти под опеку вдовы.

Когда виконт уведомил его светлость, что не может удовлетворить эту «просьбу» — а словом «просьба» он явно польстил князю, ибо услышанное больше походило на ультиматум, — так как не имеет документа при себе, синьор Филанджери перешел на тон, не терпящий возражений. Он потребовал доставить завещание в кратчайшие сроки. После этого приказал собрать для Фьореллы всё самое необходимое, объявив, что отныне она будет жить на его вилле.

Эта новость застала девушку врасплох. Синьорина Сильвестри встретила распоряжение супруга синьоры Лукреции с явной тревогой: ее взгляд стал совершенно растерянным, а в чертах лица проступило ошеломление, будто внезапно оказалась на зыбкой, предательской почве болотной топи. Она явно не понимала, что происходит и почему жизнь без ее воли и согласия должна так резко поменять направление.

В глазах девушки промелькнуло то особое, почти детское выражение незащищенности, когда человек тщетно пытается спрятать страх за маской внешнего спокойствия, но выдает себя легким дрожанием губ, расфокусированным взглядом и напряженными, чуть замедленными движениями.

Витторе отмечал каждую такую деталь: вот Фьорелла машинально оперлась ладонями о столешницу, словно искала в этом жесте твердую опору; вот судорожно обхватила себя руками, пытаясь создать вокруг себя защитный кокон; вот закусила губу, опасаясь, что голос дрогнет, если придется вымолвить хоть слово.

Ее встревоженность и волнение отозвались в сердце Витторе искренним, почти физическим сочувствием. Ему до безумия захотелось обнять девушку — крепко, как обнимают того, кого хотят уберечь от беды. Обнять и успокоить. Но он не сделал этого. Это было бы слишком личным и крайне неуместным. В саму ситуацию виконт не вмешался тоже. Он ясно понимал: князь действует в рамках семейного права. Любое возражение с его стороны выйдет за пределы адвокатских полномочий. Более того, Витторе показалось, что рискни он сейчас поддаться душевному порыву, то не только не поможет делу, но и серьезно навредит синьорине Сильвестри — поставит ее в еще более сложное положение. Это лишь усилит давление со стороны князя.

Сдержав порыв, Витторе ощутил, как внутри крепнет непреклонная решимость. В груди зрела твердая уверенность: момент придет. Он скажет Фьорелле то, что так долго хранил в сердце, — откроет свои чувства. А уж после этого пусть она сама решит, кому довериться и на кого опереться: на него или на своего жениха.

Но, кого бы Фьорелла из крепкого основания этого нового треугольника не выбрала, ее избранник непременно возьмет девушку под свое крыло и станет щитом от давления князя. А то, что это давление точно будет, Витторе сегодня понял так же ясно, как и любой опытный адвокат, умеющий отличить свидетеля правды от свидетеля лжи.

* * *

Витторе вновь достал «ящик безопасности», где хранились самые важные документы, связанные с делами семейства Сильвестри. Он аккуратно положил его на письменный стол, отпер замок и вынул папку с бумагами, касающимися наследства Фьореллы.

«Нужно будет еще раз самым внимательным образом изучить каждую строчку, каждую подпись, каждую печать, — подумал он. — Я не имею права оставить князю ни единой лазейки к наследству Фьоры. Это ее деньги. И я, как ее адвокат, обязан сделать всё возможное и невозможное, чтобы интересы своей доверительницы защитить».

Он представил себе холодный, властный взгляд князя ди Сатриано и ди Арианиелло и ощутил, как внутри крепнет решимость. «Если я, как прокуратор[240] синьорины Сильвестри, позволю этому человеку добраться до ее наследства, то не буду стоить и ломаного кавалло[241]. Моя задача — не просто вести дела Фьоры, но и стать непреодолимым щитом для всех, кто захочет эту преграду перешагнуть. Эти деньги — гарантия безоблачного будущего девушки, их сохранность — дело моей чести».

Витторе открыл папку, намереваясь приступить к изучению документов. Он знал: впереди ждет непростая борьба. И он уже внутренне был готов к партии, где ставкой служила судьба той, кого избрало сердце.

Однако поработать адвокату не удалось. Дверь кабинета отворилась — и на пороге появился виконт Сальгари. Массимо Фабрицио был единственным человеком, кто позволял себе входить вот так — без доклада и без стука.

— Ну вот! Так я и знал. Река течет, а лодка и рыбак всё на том же месте[242]. Когда бы я к тебе в студио ни заглянул — вижу бедного друга по уши зарытым в бумагах. Осторожнее, Витторе! Так недолго превратиться в бумажного червя… или, чего хуже, в кабинетную моль.

Витторе медленно отложил папку в сторону, поднял глаза и приветливо улыбнулся:

— Здравствуй, Массимо. Рад тебя видеть.

Он поднялся из-за письменного стола, обошел его сбоку и крепко пожал руку приятелю.

— Кстати, участь кабинетной моли не так уж и плоха, — заметил он с легкой усмешкой. — Эта гадость живет в тепле, среди умных книг и дорогой бумаги.

Сальгари хмыкнул, качнув головой:

— Ну да, среди страниц порхает, но ничего не понимает, потому что их не читает, а с аппетитом поедает.

Он сделал пару шагов к столу, подцепил пальцами один из лежащих документов, прищурился, будто пытаясь прочесть заголовок, и снова откинул его на столешницу.

— Ты, я вижу, тоже питаешься бумажками вместо нормального обеда. Ставлю на кон свою треуголку: ты опять забыл сегодня пообедать.

— У меня неотложная работа, Масси, — ответил Витторе, слегка пожав плечами.

Сальгари театрально закатил глаза и развел руками:

— Работа, работа… А желудок, между прочим, тоже требует адвокатской защиты! Так что сегодня я выступлю в роли прокуратора голодного доверителя.

— Моего желудка? — решил уточнить Витторе, слегка приподняв бровь.

— Его самого, — подтвердил Сальгари с широкой улыбкой. — Я заезжал по делам к брату, рассчитывал у него перекусить. Ты же знаешь, на дармовщинку и живот запоет, как соловей[243]. Но, видимо, сегодня не мой день. Серджио по обыкновению торопился на очередное свидание, и мой желудок с расстройства и печали запел страдальческую песню о еде.

Он слегка постучал себя по животу, изображая драматическую тоску оного, и продолжил:

— И тут я вспомнил о тебе. Подумал: «Если уж тратить на еду деньги, то непременно в хорошей компании». Заглянул в остерию «Паперо д’оро»[244] на углу — там сегодня свежие кальмары, и синьор Луиджи клянется, что его соус лучше, чем у Господа на небесах. Так что давай, закрывай кабинет и айда обедать.

Витторе усмехнулся и с притворным вздохом произнес:

— Что-что, а убеждать ты умеешь.

— Еще бы! — ответил Сальгари с гордостью. — Я, между прочим, в какой-то мере тоже адвокат…

— Ты всего-навсего прослушал курс уголовного права в университете, — возразил Витторе.

— Ну а я о чем? — подхватил Сальгари, хитро блеснув глазами. — Давай бросай всё и пойдем расследовать убийство бедного кальмара с последующим расчленением.

Витторе тихо рассмеялся, покачал головой:

— Ну ты и загнул… Ладно, твоя взяла. Но предупреждаю: после обеда я вернусь в свою бумажную крепость.

— Вернешься-вернешься, — согласился Сальгари, хлопнув приятеля по предплечью, — но хотя бы с живым блеском в глазах и сытым видом, а не как голодная моль в архиве. Бокальчик-другой прохладного белого — и твои тяжбы, не дожидаясь суда, сами с собой подпишут мировое соглашение.

Витторе в ответ хлопнул приятеля по плечу.

— Ладно, иди, я тебя догоню. Нужно убрать важные бумаги. Не люблю оставлять документы на столе.

Массимо Фабрицио ушел, а Витторе, задумавшись на миг, решил поступить иначе. Он аккуратно сложил бумаги в «секретный ящик», защелкнул замок и позвонил в колокольчик, покоившийся на столе.

Через минуту дверь кабинета мягко отворилась, и на пороге появился помощник.

— Вы меня звали, ваше сиятельство? — почтительно спросил Карло Боннуччи.

— Звал, Карло, — кивнул Витторе. — Хочу попросить вас отвезти эти документы, — он указал рукой на ящик, — в палаццо Моразини. Передайте их моему мажордому. Я сейчас ухожу и сегодня уже не вернусь. Работать буду дома.

— Хорошо, ваше сиятельство. Все сделаю, не беспокойтесь.

— Не буду, синьор Карло, — ответил Витторе с лукавой улыбкой.

Брови старика, густые и мохнатые, словно две гусеницы, удивленно поползли на лоб.

— Вы сказали «синьор», я не ослышался?

— В ответ на ваше «сиятельство», — пояснил Витторе с хитрым прищуром. — Мы же договаривались, Карло: вы просили называть вас по имени, а я допустил по отношению к себе уважительное «синьор». Я наш уговор соблюдаю. Вы — нет.

Старик смутился, потерев крючковатыми пальцами подбородок, ответил:

— Хорошо, ваше… — он оборвал себя и поправился: — Хорошо, синьор Витторе. Постараюсь впредь и я соблюдать уговор.

Он сделал шаг к столу, порываясь взять ящик с документами, затем добавил:

— Кстати, копия завещания синьора Сильвестри уже готова. Вам ее принести или отправить вместе с этими документами к вам домой?

— Нет, Карло, — покачал головой Витторе. — Отправьте копию завещания с надежным посыльным на виллу князя ди Сатриано и ди Арианиелло, в Позилипо. Это он просил предоставить экземпляр документа.

— Князь хочет взять на себя обязанности супруги по опеке над племянницей? — уточнил Боннуччи, в очередной раз поразив Витторе своей прозорливостью.

— Да, Карло, — коротко ответил виконт, не вдаваясь в подробности.

— Да уж… Эта проблема из тех, что не стучит, а вышибает двери, — покачал головой старик, тяжело вздохнув.

— То-то и оно! — подхватил Витторе. — Именно поэтому хочу еще раз просмотреть все документы, касающиеся этого дела. Я не оставлю князю ни единой лазейки. Мне нужно просчитать все возможные последствия переложения опекунства на его плечи.

Карло Боннуччи чуть прищурился, кладя ладонь на крышку «секретного ящика».

— Ваше умение просчитывать шаги противной стороны наперед всегда импонировало мне, синьор Витторе. И я нисколько не сомневаюсь в вашем профессионализме. Но, если позволите, я готов помочь.

— Помочь? — Витторе слегка поднял бровь.

— Да, — кивнул Боннуччи, — вы и сами знаете, что я умею неплохо выискивать ловушки, прячущиеся в формулировках. Может, смогу заметить то, что ускользнет даже от вашего въедливого взгляда? Согласитесь, четыре глаза зорче и острее, чем два.

Витторе на мгновение задумался, затем позволил себе легкую улыбку:

— Ладно, Карло. Будем работать вместе. Сначала все документы просмотрю я, ну а потом на них взглянете вы. Это дело слишком важно для меня. Не хочу оставить князю ни шанса.

— Не переживайте, — старик постарался успокоить патрона. Боннуччи уже давно понял, что в деле синьорины Сильвестри по уши увязла не только голова виконта, но и сердце. — Вместе мы с вами сила, с которой трудно справиться.

Витторе добродушно усмехнулся и ответил:

— Согласен. Когда на море шторм, управлением судна занимаются и капитан, и его первый помощник[245].

Глава 5

— Синьорина Фьорелла, вы и дальше намерены ковырять фриттату[246], не отправив в рот ни крошки? — Алессандро попытался сдержать недовольство, которое раздражающей волной поднималось из глубин груди.

Девушка не подняла глаз. Завораживающие, глубокие, как озера в тени гор, они были опущены на тарелку. Молча подцепила вилкой кусочек яичницы… медленно отправила его в рот… и вновь стала выковыривать кусочки сальсиччи[247], словно занималась не завтраком, а неким упрямым ритуалом, единственной целью которого было действовать ему на нервы.

Это тихое, негласное сопротивление, замаскированное под показным смирением, бесило Алессандро до дрожи. Он сам себе не мог объяснить, почему ему важно, чтобы эта юная синьорина вела себя иначе. Чтобы не прятала от него своих больших говорящих глаз. Глаз робкого олененка, бдительно замершего посреди деревьев в глубине леса. Чтобы, когда украдкой поднимала их, бросая быстрый, осторожный взгляд в его сторону, в них не было этой холодной настороженности и отчужденности.

Он хотел, чтобы она сидела так же прямо, с тем же сиянием на лице, как вчера, когда впервые увидел ее — светящуюся внутренним светом, увлеченно беседующую с тем самым охотником на чернила[248], что совсем недавно истрепал ему все нервы.

За молчаливой покорностью синьорины Сильвестри Алессандро ощущал противодействие — скрытое, но упорное, словно девушка бросала ему вызов без единого слова. И отчего-то это противление хотелось непременно сломить.

— Вам не нравится, как готовит мой повар? Вы привыкли есть на завтрак что-то иное? — продолжил он донимать девушку вопросами.

Вместо ответа синьорина опять, не поднимая глаз, молча отправила в рот вторую вилку с яичницей.

— Я могу попросить повара приготовить для вас что-то специальное, если скажете, что именно хотите.

Признаться, Алессандро сам удивился своему предложению. Никогда и ни в чем он не прогибался. Но сейчас по непонятной для себя причине был готов пойти навстречу пожеланиям тихой строптивицы. Однако она не захотела воспользоваться предложением.

— Благодарю, ваша светлость… — девушка впервые за всё время знакомства князя с ней обратилась к Алессандро напрямую. И, как ни странно, что-то внутри него весьма обрадовалось этому и обнадеженно встрепенулось. Но после благодарности последовало абсолютно безэмоциональное: — У меня нет аппетита.

Алессандро недовольно прищурился:

— Надо полагать, причиной его отсутствия послужило наше, не слишком приятное вам, общество?

Девушка медленно отложила вилку, взяла льняную салфетку, аккуратно коснулась ею уголков губ и лишь после этого тихо произнесла:

— Аппетит, ваша светлость, иной раз ведет себя, как высокородный аристократ: уходит, не объяснив причин, возвращается, когда ему заблагорассудится, а порой и вовсе… — она вновь подняла глаза и на мгновение задержала взгляд на Алессандро, — навязывает нам свою волю, подчиняя сиюминутному капризу, не считаясь ни с нами, ни с обстоятельствами.

Синьорина Сильвестри смотрела на него в упор ровно столько, сколько требовалось, чтобы он уловил скрытый намек, — и лишь затем отвела взгляд, положила салфетку на край тарелки и, чуть приподнявшись, сделала попытку покинуть стол.

Один лишь короткий, властный взгляд князя на стоявшего за ее спиной лакея — и тот, словно по команде, шагнул вперед, ловко отодвигая стул и позволяя сидевшей синьорине подняться.

Девушка присела в легком, безупречно отточенном реверансе, едва коснувшись носком паркета.

— Ваша светлость, позвольте выразить признательность за оказанную честь разделить с вами утреннюю трапезу, — сказала она, не глядя на того, к кому обращалась. Формальная благодарность с оттенком холодной учтивости прозвучала в строгом соответствии с великосветскими требованиями.

Алессандро поднялся, как того требовал этикет, и, провожая девушку взглядом, отметил про себя: «Малышка обладает недурными манерами. Никакой фальши — ни в жестах, ни в интонации. Движения мягкие, без нарочитой демонстрации; взгляд — хоть и опущен, но исполнен внутреннего достоинства. Родословная купеческая, а повадки — как у той, кто привык сидеть за столом рядом с герцогами».

Филанджери кивнул, дозволяя синьорине Сильвестри покинуть столовую. Провожая ее взглядом, он почувствовал странное, почти раздражающее любопытство, смешанное с искренним интересом: «Она не просто тихая строптивица… В ней есть что-то, что возвышает над той средой, из которой она вышла. И я хочу знать, откуда это взялось».

Возвращаясь к трапезе, Алессандро заметил на себе заинтересованные взгляды. Две оставшиеся за столом женщины — мачеха и новоиспеченная супруга — уже отложили столовые приборы. Во время завтрака они молчали. В момент словесного поединка между ним и синьориной Сильвестри вмешаться не рискнули, но следили за происходящим с тем тихим напряжением, которое выдают частые, быстрые и изучающие взгляды.

Теперь, когда юная синьорина покинула столовую, Алессандро с неожиданной остротой ощутил, как тяготит его присутствие обеих женщин. Ему хотелось, чтобы они поскорее насытились и удалились, освобождая его от следящих пристальных взглядов. Но несравненно лучше было бы, если бы они сделали это раньше, предоставив ему возможность остаться с малышкой наедине. Тогда он ни за что не дал бы ей ускользнуть, не позволил бы так легко уйти, спрятав от него и глаза, и слова, которые, он был уверен, хотела, но так и не рискнула произнести.

Алессандро ощущал это и сейчас, но еще острее — вчера, когда они втроем — он, жена и ее племянница — сидели в тесном пространстве кареты. Князь почти физически чувствовал поток невысказанного недоумения и скрытого возмущения, исходивший от синьорины Сильвестри.

Внешне она была безупречно спокойна. Сидела прямо, вела себя сдержанно, словно не замечая его. Казалось, она целиком погрузилась в созерцание пейзажа за окном. Но он — опытный в чтении человеческих реакций — был уверен: за этой показной невозмутимостью скрывается сильное недовольство тем, что пришлось подчиниться чужой воле.

И странное, почти необъяснимое чувство зашевелилось в нем: раздражение в ответ на ее раздражение. Он — бывший командующий эскадрой Испанской королевской армады — привык, что его распоряжения воспринимаются как нечто само собой разумеющееся, чему никто не осмеливается противиться — ни внешне, ни внутренне. Но в ту минуту Алессандро ясно ощущал неявную, но упорную волну внутреннего противостояния, и это бесило неимоверно.

Почему-то ему до боли захотелось сломить это сопротивление, заставить синьорину Сильвестри подчиниться. Хотелось, чтобы она подняла на него свой манкий взгляд, чтобы не прятала глаза, а смотрела прямо и открыто, без желания избежать непосредственного зрительного контакта. И это желание родилось не теперь — оно зародилось еще в тот момент, когда впервые увидел ее в гостиной палаццины Сильвестри. И с той минуты это почему-то стало важным для него. Важным настолько, что в свою первую брачную ночь, врезаясь телом в готовое к ласкам жаркое лоно Лукреции Пьерины, он ловил себя на мысли о холодном сиянии магнетических глаз ее племянницы.

Филанджери не любил, когда кто-то — тем более женщина — вызывает в нем подобную смесь раздражения и притяжения. В прошлом он умел мгновенно гасить подобные искры — холодностью голоса, сталью взгляда, безжалостной отстраненностью. Но с этой девчонкой всё было иначе.

Вот и теперь, за завтраком, Алессандро остро ощутил: присутствие синьорины Сильвестри нарушает привычный порядок его жизни — тот железный внутренний устав, по которому жил долгие годы. Ее упрямое молчание и умение прятать мысли за непроницаемым лицом действовали на него посильнее дерзких реплик. Она была слишком хороша собой, чтобы он мог так просто от ее присутствия отмахнуться. Его глаза сами собой, как намагниченные, следили за каждым взглядом, каждым жестом этой малышки.

Он знал: такие petites pucelles[249], как она, очень опасны. Их сила не в словах и не в действиях, а в самой их сущности — в той невидимой магии, что источает юная красота, соединенная с наивностью и врожденным чувством собственного достоинства. Такие девушки не штурмуют бастионы в лоб — они медленно, почти незаметно подтачивают их изнутри, пока однажды стены не рушатся, а с ними и внутренняя броня того, кто обычно властвует и диктует свою волю.

Для крепкого и сильного мужчины, привыкшего к штормам и сраженьям, к пороху и крови, такие belles fragiles[250]— настоящий вызов. Внешне они кажутся мягкими, утонченными и ранимыми, но при этом обладают скрытой внутренней силой, создающей контраст между их внешностью и характером. Они не сопротивляются явно, но в их взглядах, жестах и молчании есть нечто такое, что будоражит, рождает желание укротить и подчинить, однако чаще всего оно так и остается недосягаемым. Это недоступное манит сильнее, чем любые галантные заигрывания, потому что заставляет мужчину чувствовать себя охотником на территории, где он не привык отступать.

Притягательность этих fruits défendus[251] — в чистоте, которая не принадлежит никому. В той невинности, которая словно светится изнутри, но при этом всегда остается за гранью досягаемости. Для сильного мужчины такие девушки — как незапятнанный снег, по которому хочется пройтись первым. Как одинокий распустившийся на весенней полянке первоцвет, который непременно хочется сорвать, чтобы доказать себе: ты единственный, кто в праве обладать этим совершенством.

Но еще сильнее всех machos[252] тянет к тем, кто не просто невинны, но еще и горды. Кто не склоняет голову, не сдается, кто в своей юности и неопытности несет такую внутреннюю силу, которая заставляет брутального мужчину чувствовать себя не завоевателем, а завоеванным и покоренным.

И Филанджери еще вчера понял: эта pâle vestale[253] с кротким взглядом способна стать не просто капризом или мимолетным желанием. Она может обернуться бурей, которая перевернет всю его жизнь. Но, что самое страшное, ему может захотеться безо всякого принуждения подставить под эту бурю свои паруса.