Фьорелла. Закон любви. Часть 1

Ана Менска

Фьорелла. Закон любви. Часть 1

© Все права на эту книгу защищены. Никакая часть электронной или печатной версии не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Дудина С. В., 2026

От автора

Большинство персонажей этой книги рождены писательской фантазией, поэтому любое совпадение их имен с именами реальных людей является случайностью. Все описанные события — плод авторского воображения.

В романе также присутствуют подлинные исторические лица. Однако их характеры, мотивы и поступки представляют собой художественное допущение. Автор не стремился к созданию документальной хроники, а потому данное произведение не претендует на абсолютную историческую достоверность, правдивость и полноту академических сведений.

Глава 1

— Ваша светлость, имею честь сообщить, что его величество был вынужден отменить назначенную вам аудиенцию, — произнес камергер[1] королевского двора ровным, бесстрастным голосом.

— Отказал в приеме? — Алессандро нахмурился, не скрывая удивления. — Причина во мне, или короля отвлекли неотложные государственные дела?

— Именно так, государственные дела, — придворный едва заметно поклонился. — В Палаццо Реале[2] прибыли высокие депутации из Мадрида и Версаля. Как изволите понимать, в связи с этим дворец погрузился в исключительные и весьма спешные хлопоты.

— К нам прибыл Его Величество Испанский король? — в вопросе Алессандро явно прозвучало воодушевление, в котором засквозила надежда на скорое разрешение вопроса, приведшего его на аудиенцию к неаполитанскому королю. И эта надежда была небезосновательной, ведь именно король Испании Карлос III, бывший в прошлом королем Неаполитанского королевства Карлом VII, сыграл в судьбе Алессандро Дамиано Филанджери Ла Фарина не просто важную, но во многом именно определяющую роль.

Карл был первенцем от второго брака Филиппа V Испанского с Элизабеттой Фарнезе. В детстве будущий король был лишь третьим в линии наследования испанского престола, поэтому его мать-итальянка, претендовавшая на наследство Фарнезе и Медичи, двух итальянских династий, находившихся на грани исчезновения, предприняла мощные дипломатические усилия, чтобы обеспечить своего первенца короной в Италии.

В 1731 году в 15-летнем возрасте Карл стал правителем в герцогствах Пармы и Пьяченцы. Чуть позже он был объявлен наследным принцем Великого герцогства Тосканы. Еще через три года, во время войны за польское наследство, командуя испанскими армиями, Карл завоевал Неаполитанское королевство, а в следующем году — Сицилийское, освободив их от австрийского господства. В 1738 году по мирным договорам, предполагающим отказ от прежних итальянских владений в пользу Габсбургов и Лотарингии, он был признан сувереном двух этих королевств. Таким образом, родоначальник ветви Бурбонов на неаполитанском и сицилийском престолах положил начало периоду политического возрождения, экономического подъема и культурного развития юга Италии.

Однако в начале правления Карл VII столкнулся со множеством веками нерешаемых проблем. Одной из них было пиратство в водах Средиземного моря, омывающего берега подвластных ему ныне территорий. Берберские пираты, османские корсары, каперы и приватиры[3] всех мастей, зачастую с ведома верховных властей своих государств, захватывали торговые корабли неаполитанских негоциантов, участвовали в разграблениях и набегах на прибрежные города и деревни, брали в плен для последующей продажи в мусульманское рабство христиан-католиков.

Всех их ждала разная судьба. Мужчины по преимуществу проживали дни своей жизни прикованными к веслам в качестве рабов на галерах. Неаполитанские девушки, славившиеся красотой, с радостью раскупались на невольничьих рынках Северной Африки, где они впоследствии долгие годы проводили в качестве наложниц в гаремах или были прислужницами во дворцах султанов.

Пиратство было очень серьезной проблемой. Неаполю приходилось заниматься выкупным торгом: вызволять за хорошую мзду из пиратского плена и людей, и корабли. Средства на эти нужды систематически собирались во всех церквях Неаполитанского королевства. Карл учредил так называемый Monte di Pietà per i Schiavi — ломбард, или залоговый банк, для освобождения рабов. Однако всех этих мер было недостаточно. Проблему следовало решать радикально. Требовалось не только выкупать пленников и захваченные пиратами корабли, но и развивать военно-морской флот государства, выращивая плеяду новых флотоводцев, способных конкурировать с командующими ведущих морских держав.

По замыслу Карла VII, флот Неаполя должен был стать весомым довеском к мощной испанской армаде, принося королевству весомые дипломатические козыри. В условиях, когда Испания прочно связана союзом с Францией, а Австрия — с Британией, сильный Неаполитанский флот позволил бы умело разыграть эту карту. Извечные противники были бы вынуждены бороться за привлечение Неаполя на свою сторону. Для самого королевства это открыло бы путь к мощным преференциям, превратив его в ключевого игрока в регионе, и существенным образом изменило бы баланс сил во всем Средиземноморье.

Решение этой проблемы Карл Бурбон поручил своему сподвижнику Хосе Хоакину Гусману[4]. Этот человек занимал должность первого государственного секретаря, а также отвечал за иностранные дела, войну, морское ведомство и королевский дом. В качестве министра он принялся за создание неаполитанских вооруженных сил, в частности, Арматы Наполетаны[5].

С этой целью в 1746 году им было поручено послать нескольких сыновей влиятельных аристократических родов Неаполя к себе на родину, в Королевскую роту гардемаринов[6] в Кадисе[7]. Среди отобранных пяти юношей оказался и младший сын его приятеля и подчиненного, бригадного генерала и фельдмаршала Джорджио Алессандро Филанджери Ла Фарина, князя ди Сатриано, князя ди Арианиелло.

Алессандро Дамиано с детства грезил морем, поэтому решение отца отправить 12-летнего сына в Кадис совпало с его собственным желанием. Военное ремесло стало той самой тонзурой[8], которую оставил ему в наследство отец.

В шестнадцать лет Филанджери окончил академию, шлепнул ладонью по «коже теленка»[9] и пополнил собой ряды «синих курток»[10]. Он отправился служить на один из испанских кораблей под командование военно-морского офицера Луиса де Кордова-и-Кордова[11].

Первый этап его морской карьеры был отмечен успешными походами, которые заслужили одобрение со стороны непосредственного руководства и похвалу от испанского короля Фердинанда VI[12]. Довольно скоро молодой Филанджери был повышен в звании до альфереса-де-фрагата — младшего офицера или прапорщика.

Под предводительством Луиса де Кордовы неаполитанский морской офицер «обнимался с Пало-Майор»[13] целых шесть лет. За эти годы он принимал участие в сопровождении различных конвоев Каррера-де-Индиас[14], в результате чего был достаточно быстро произведен сначала в звание старшего прапорщика (альферес-де-навио), а затем и в лейтенанты (теньенте-де-фрагата). В период с 1754 по 1756 годы Филанджери отличился в борьбе с контрабандой в Картахене-де-Индиас[15]. За это он получил повышение до капитана и принял под свое командование 40-пушечный фрегат[16].

Тогда же Алессандро обзавелся привычкой курить табак. Он знал в этом деле толк, предпочитая крепкий вирджинский — для трубки, а терпкий и ароматный из Веракруса и кубинские сигары — для особых случаев. Алессандро не терпел модных сладких смесей, отдавая должное только настоящим мужским сортам курительного табака.

В 1757 году его парусник вошел в эскадру из трех кораблей и двух фрегатов, которой командовал генерал-лейтенант Педро Фиц-Джеймс Стюарт[17]. В составе эскадры капитан Филанджери действовал в Северном, а затем и в Средиземном морях. Во время Семилетней войны[18] получил порцию «синих слив от Смуглой Бесс»[19].

Через два года корабль Филанджери прикомандировали к эскадре из 12 фрегатов, восьми корветов и шести шебек[20], возглавляемой генерал-капитаном Хуаном Хосе де Наварро де Виана-и-Буфало[21]. После смерти короля Испании Фердинанда VI эскадра перевезла его родного брата, нового короля Испании Карлоса III (бывшего до этого неаполитанским королем Карлом VII), и всю монаршую семью из Неаполя в Барселону, за что Алессандро Дамиано Филанджери был удостоен звания кавалера ордена Калатравы[22].

В 1765 году в составе Кантабрийской эскадры из девяти кораблей под командованием всё того же адмирала Наварро он сопровождал испанскую инфанту Марию Луизу на свадьбу с ее женихом, великим герцогом Тосканы эрцгерцогом Петером Леопольдом, вторым сыном императора Священной Римской империи Франца I. А сразу же после этого эскортировал для торжественного венчания из Италии в Испанию невесту наследника испанского престола Карлоса Марию Луизу де Бурбон-Парма.

18 октября 1766 года на верфи в Гуарнисо был спущен на воду 74-пушечный двухпалубный линейный корабль[23] «Сан-Хуан-Непомусено»[24]. Это парусное судно было классическим представителем крупных боевых кораблей, предназначенных для линейного строя в морских баталиях. Взойти на его капитанский мостик и командовать экипажем из пятисот семидесяти человек было доверено 32-летнему капитану де навио[25] дону Алехандро Дамиану Филанхьери.

В течение следующих шести лет корабль Филанджери в составе эскадры занимался эскортом конвоев и охраной транспортов, разведкой и прикрытием при депортации иезуитов в Папскую область в 1767 году и переброске войск из Эль-Ферроля[26] в Наварру[27] годом позже. Помимо этого, «Сан-Хуан-Непомусено» продолжил бороться с пиратством в Средиземном море.

В 1769 году кораблю Филанджери удалось захватить алжирский корсарский парусник «Машаллах»[28]. Линейный корабль дона Алехандро Филанхьери вернулся в порт приписки с двумя сотнями военнопленных, шестьюдесятью спасенными христианскими рабами и значительной добычей. После этого последовал ряд громких и успешных операций по борьбе с буканьерами[29] и флибустьерами[30] в Карибском море. За эти выдающиеся кампании бригадир[31] Филанхьери в 1771 году был повышен в звании до командующего эскадрой.

На этом посту он сменил своего бывшего командира, 83-летнего адмирала Наварро, страдающего рожистым воспалением ноги, уже перешедшем в гангрену. В реляциях, поданных на имя испанского монарха, умирающий адмирал сам рекомендовал подчиненного в качестве приемника на посту командующего эскадрой. Считая Филанджери капитаном, сомасштабным задачам, которые ставились, он отмечал его без преувеличения выдающиеся умения и навыки в морской навигации и военном деле, а также заслуживающие внимания лидерские и командные качества.

Из рук Карлоса III командующий эскадрой дон Алехандро Филанхьери получил золотую шкатулку, богато украшенную бриллиантами. На крышке было выгравировано выразительное посвящение, в коем обыгрывалось значение имени[32] одариваемого: «Homini, qui mala depellit. — Человеку, который отгоняет зло». Помимо этого, король Испании наградил Филанджери только что учрежденным в ознаменование рождения внука Королевским Достопочтенным Орденом Карлоса III — самой ценной в то время наградой.

А вот в приватной беседе монарх посоветовал одному из самых молодых командующих эскадрой армады отправиться на службу на родину, в Неаполь. «Мой двадцатилетний сын Фердинанд нуждается в таких смелых и бравых командирах, как вы», — такими были слова испанского короля, и они были сродни приказу.

Однако, вернувшись в родные края, Алессандро Дамиано не довелось сразу же влиться в когорту командующих военно-морским флотом Неаполитанского королевства. Его, как мощной снежной лавиной, накрыло семейными проблемами, требующими не просто личного участия, но и разрешения в максимально короткие сроки. Собственно, именно за этим Филанджери и прибыл в Палаццо Реале.

Алессандро даже в самом страшном сне не могло присниться, что ему, кого в Испании уважительно именовали hombre de calzones[33] — «мужчиной в штанах», — придется примерить иные «штаны», вернее, жалкие «штанишки» просящего. Тем не менее именно так всё и было. Он пришел в Палаццо Реале, чтобы подать прошение на имя Его Величества Фердинанда IV с просьбой разрешить заключить морганатический брачный союз.

В Неаполитанском королевстве, как и по всей Европе, такие браки были фактически запрещены как для членов королевской семьи, так и для высшей знати, к коей род Филанджери и относился. Династические уставы и каноническое право предусматривали, что браки членов правящих и княжеских домов должны заключаться с равными по статусу, чтобы сохранить чистоту крови и династические права.

Такой брак рассматривался как подрыв основ рода и угроза наследию. Исключения могли быть только в случае особых заслуг, политической и финансовой необходимости или личной милости короля. Однако даже в случае разрешения такой союз не признавался полностью равным обычному браку, а дети от него не имели династических прав. Проделать дыру в этом законе мог лишь король Фердинанд IV. Ходить по инстанциям и обивать пороги (в Неаполе это называют «паломничеством по семи церквам»[34]) Филанджери не хотел, поэтому решил сразу же обратиться к молодому королю.

В день судьбоносного визита в Палаццо Реале Алессандро облачился в парадную форму офицера Испанской королевской армады: темно-синий суконный мундир, расшитый золотыми галунами, сверкавшими на лацканах, красных манжетах и клапанах карманов; алый жилет, украшенный тонкой золотой вышивкой, и светлые кальсонес[35], плотно облегавшие ноги и подчеркивавшие атлетичность его фигуры. Являясь приверженцем личного стиля, адмирал пренебрег традиционными белыми чулками и туфлями с золотыми пряжками, предпочтя им новые черные английские сапоги из опоека[36] — практичные, но элегантные. Кружевная роскошь, столь любимая при дворе, у Филанджери вызывала отторжение: манжеты и жабо белой сорочки были без изысков, строго плиссированными.

И даже визит в королевский дворец не заставил его смириться с ненавистным париком. Филанджери презирал все эти новомодные парижские ухищрения: мешочки, кошелечки, сетки и банты для волос, косиц и хвоста, предпочитая ходить с распущенными волосами. Когда на море поднимался ветер, он стягивал волосы на затылке в хвост кожаным шнурком. Парик надевался им в исключительных случаях, когда требовалось присутствовать на приеме в Паласио Реале[37] в Мадриде. В эти дни Алессандро чувствовал себя филином с гнездом на голове[38]. Теперь же, сохраняя верность себе, Алессандро подвязал обычно распущенные длинные и густые волосы в низкий хвост.

Фетровая треуголка с золотой галунной лентой по краям под мышкой, толедская шпага на боку, голубая лента ордена Карлоса III, перекинутая через плечо, красная лента ордена Калатравы на шее и сияющая звезда Карлоса III, гордо блиставшая на левом боку, — всё это красноречиво свидетельствовало о заслугах и высоком положении морского офицера и должно было расположить молодого неаполитанского короля. Предполагалось, что внушительный вид будет способствовать удовлетворению подаваемого прошения. Именно за положительным решением по своему вопросу и отправлялся в королевский дворец новоявленный князь ди Сатриано и князь ди Арианиелло.

На папке из дорогой шагреневой кожи, в которой лежало прошение на имя короля, красовался герб, отражающий древнюю историю рода, ведущего отсчет от норманнского рыцаря Риккардо по прозвищу Filandiere — Прядильщик. Он прибыл в Италию, в княжество Салерно, в свите Роберта Отвиля[39] в 1045 году. Именно там к нему приклеилось новое прозвище — Farinaio — Мучник. Оно было дано ему за строительство первой в округе водяной мельницы и налаживание производства муки для местных жителей. С тех пор потомки Рикардо стали носить фамилию Филанджери Ла Фарина.

На лазурном щите герба цвета Неаполитанского залива отблеском солнечного луча сияет пентальфа — пятиконечная звезда, начертанная золотом, — символ мудрости и величия, что веками хранит этот древний род, насчитывавший к этому времени более шестнадцати поколений. Пентальфа окружена венком из ветвей лавра и маслины — знак славы и мира. Над ней взмывает вверх гордый черный орел с распростертыми крыльями, держащий в когтях золотой ключ — знак власти, открывающей врата судьбы. Над гербом, на изящной ленте из алой парчи, начертан девиз рода: «Sapientia et Fortitudo in Fide. — Мудрость и мужество в верности». Этот девиз напоминает потомкам Филанджери Ла Фарина о том, что истинное благородство заключается в сочетании разума, стойкости и преданности родной земле и долгу.

Алессандро не знал, как Фердинанд отреагирует на его просьбу, поэтому очень воодушевился, предположив, что в Неаполь прибыл король Карлос III. Испанский монарх ему благоволил. Решить вопрос с морганатическим браком при его участии будет гораздо проще. Однако надежды Филанджери вновь не оправдались.

— К нашему глубокому прискорбию, венценосный родич нашего государя испанское посольство не возглавляет, — сообщил камергер с таким выражением лица, которое это самое сожаление абсолютно не выражало. — Во главе его стоит дон Хосе Моньино-и-Редондо[40], чрезвычайный посланник Его Католического Величества. Буквально в эти минуты к нему присоединился кардинал де Берни[41] со свитой. Сами понимаете, князь, когда интересы Мадрида, Версаля и Неаполя сходятся в одном кабинете, время нашего короля перестает принадлежать ему самому.

Алессандро было ведомо, что накануне в столицу действительно прибыла французская депутация. Экстренный приезд испанских посланников окончательно подтвердил слухи, которые прежде казались лишь дерзкой фантазией досужих сплетников из кофейни «Ла Сирена». Спешность, с которой Фердинанд IV бросил все дела, ясно давала понять: Бурбоны сплотили ряды, чтобы нанести Риму сокрушительный удар.

Майский Неаполь 1771 года на глазах превращался в алтарь, на котором три ветви Бурбонского древа готовились принести в жертву «Общество Иисуса»[42]. Прибытие испанцев и французов превратило Палаццо Реале в штаб тайной войны, а сам визит выглядел как зловещий триумвират, собравшийся ради одной цели — окончательного сокрушения Иезуитского Ордена. Здесь, в Неаполе, ковался приговор, который будет стоить папе Клименту XIV[43] не только покоя, но, возможно, и тиары.

Это не было обычным дипломатическим раутом. Здесь, в Палаццо Реале, в тиши дворцовых анфилад, принимались решения, способные перекроить карту влияния во всей Европе. Мадрид прислал своего самого безжалостного законника Моньино, чья воля была тверда, как клинок толедской стали. Версаль делегировал кардинала де Берни — мастера «бархатных» интриг, способного задушить врага в «шелковых объятиях». А неаполитанский двор, ведомый хитроумным министром Тануччи[44], готовил почву, превращая южную столицу в плацдарм для финального броска на Рим.

Для Алессандро и тех, кто умел читать между строк официальных бюллетеней, этот союз выглядел кульминацией многолетнего заговора. Три короны, три столицы и один общий враг в черной сутане.

По большому счету, Алессандро был согласен с политикой испанского короля Карлоса III, изгнавшего иезуитов из своих владений. Для человека его круга и образования было очевидно: «Общество Иисуса» давно перестало быть просто монашеским орденом, превратившись в невидимую, но мощную империю внутри самих государств.

Бурбонам, стремившимся к абсолютной власти, иезуиты были костью в горле. Они подчинялись лишь своему генералу в Риме — «черному папе», — демонстративно игнорируя волю земных монархов. Их исповедники стояли за спинами королей, их учителя формировали умы наследников, а торговые флоты и банки опутывали колонии сетью, в которой золото оседало в казне Ордена, минуя королевские пошлины. В глазах венценосцев иезуиты были фанатичными заговорщиками, чья верность Риму всегда стояла выше верности местному трону.

Аристократия же, к которой принадлежал и сам Алессандро, видела в иезуитах иных врагов. Для просвещенных умов, впитавших идеи Вольтера[45] и Дидро[46], Орден оставался оплотом мрачного средневекового догматизма, тормозившим бег времени. Светских вельмож раздражала их интеллектуальная гордыня и то, с какой ловкостью иезуитская казуистика оправдывала любые средства ради достижения цели.

Но крылась здесь и более приземленная причина: богатства Ордена были столь велики, а влияние на образование и цензуру — столь удушающим, что знать видела в их изгнании долгожданную возможность вздохнуть свободно и, чего греха таить, поучаствовать в дележе брошенных поместий и коллегий. Наступал век разума, и в этом новом мире, пахнущем чернилами просветителей, людям, знающим слишком много чужих тайн, больше не было места.

Камердинер, не меняя выражения лица, предложил:

— Если ваша светлость пожелает, вы можете оставить прошение на имя Его Величества во дворце. Я вижу, что все необходимые бумаги при вас. Я могу дать распоряжение одному из придворных, чтобы он проводил вас в приемную секретаря прошений[47].

«Как жаль, что дядя скончался, — подумал Алессандро, — его протекция и помощь со всеми этими дворцовыми проволочками была бы сейчас как нельзя кстати».

Джакомо Маттео Филанджери Ла Фарина, родной брат отца, занимал должность джустицьере[48] — королевского ставленника, представлявшего власть государя на провинциальном уровне, а впоследствии — камергера неаполитанского короля. Когда Карл Бурбон уселся на испанский трон, дядя отошел от дел, начал болеть и тихо скончался вслед за женой и единственным сыном.

— Я был бы вам премного обязан, — ответил Алессандро на предложение камергера.

Однако и с подачей прошения не обошлось без проволочек. В приемной секретаря выяснилось, что тот по распоряжению Его Величества был отозван в королевский зал приемов и неизвестно, сколько времени займет его отсутствие. В связи с этим Алессандро Дамиано предложили провести время в компании других высокородных дам и синьоров, ожидающих приема, и присоединиться к ним за вторым завтраком, который был накрыт в зале для гостей дворца.

Эта комната напоминала больше не парадную гостиную, а античный венериум[49]. Впрочем, Филанджери всегда знал: Неаполь — город, где порок возведен в ранг искусства, а его правители испокон веков задавали в этом тон. Чего стоила одна Джованна Неаполитанская[50], чье имя в народной памяти неразрывно сплелось с титулом Королевы греха! О ее ненасытности слагали жуткие легенды: поговаривали, будто эта венценосная блудница приказала соорудить пустотелое изваяние кобылицы[51], чтобы, скрывшись внутри, предаваться противоестественной страсти с племенными жеребцами.

Алессандро огляделся. По периметру залы были расставлены величественные красные кресла, которые светские остряки именовали «тронами алькова»[52]. Ближе к нему громоздились буфетные столы, заставленные серебром. На них ярким пятном красовались бутылочные передачи из мейсенского фарфора с ручками в виде сцепившихся змей. Таким образом охлаждались вина из Шампани. Возле этих столов с наполненными игристым бокалами в руках небольшими группками кучковались мужчины.

За столом по центру, на котором красовались этажерки с пирожными, креманки с десертами и блюда с прочими легкими закусками, восседали дамы. При появлении Филанджери оттуда послышалось перешептывание светских сорок на французском под чашечку ароматного шоколада. Алессандро считал этот густой сладкий напиток наиболее подходящим для светских сплетен. Одна из дам поднесла к глазам лорнетку[53] и вперила в него изучающий взгляд.

Алессандро внутренне поморщился. Он питал к великосветскому обществу ту же неприязнь, что дьявол — к святой воде. Его трудно было причислить к категории des aristocrates aux manières pleines de galanterie — тех безупречных аристократов, чьи манеры были до приторности исполнены галантности. К пустой суете светских menus plaisirs — мелких удовольствий и праздных развлечений — он также оставался глубоко равнодушен, предпочитая звону хрусталя суровый рокот штормящего моря. Но больше всего Алессандро ненавидел придворное языковиляние и сплетни. Последние разносятся по аристократическим салонам Испанского и Неаполитанского королевств, словно клубки пуха чертополоха по земле, разжигая повсеместно костры осуждения и злословия. Он вообще не любил не по делу трепать языком. По большей части ему требовался лишь один собеседник — он сам.

Утверждение, что окружение всасывает в себя человека с потрохами и заставляет жить по своим обычаям и правилам, к Филанджери было не применимо тоже. Светские забавы казались ему невероятно глупыми и скучными. Его не привлекала роль вуайера[54], когда дамы просили покачать их на качелях и делали всё возможное, чтобы юбки при этом задирались самым пикантным образом. Игры в «пастуха и пастушку», «крестьянскую любовь», гадание и «огонь горячей руки»[55] казались ему верхом пошлости.