Фьорелла. Закон любви. Часть 1

Но даже наличие близкого друга не могло изменить капитана Филанхьери в главном: он неизменно оставался единоличником. Даже в быту сохранял странную, почти показную независимость: заказывая фарфоровые сервизы, он всегда выбирал солитер[154] — наборы, рассчитанные на одну единственную персону.

Это было не столько проявлением высокомерия, сколько следствием эгоизма, доведенного до грани утонченной привычки. В этом выборе была вся суть Алессандро: его жизнь — это личная территория, на которую не допускал никого, даже самых близких. Одиночество было частью его натуры, его внутреннего мира, где он возводил границы, за которыми оставался только он и его мысли. Сервизы солитер являлись символом этой отчужденности, желанием оставаться наедине с собой, даже когда рядом был друг.

Но надо хорошо знать Шеймуса О’Рурка, чтобы понимать: он никогда не смирился бы с таким положением дел. Ирландец медленно, но настойчиво сдвигал и рушил внутренние барьеры, которые капитан Филанхьери так тщательно возводил вокруг себя.

Шей был человеком, для которого дружба значила гораздо больше, чем простое общение или обмен любезностями. Товарищество было для него единением душ и сердец, глубоким и искренним союзом, где не оставалось места для горделивого одиночества. Рыжий умел проникать туда, куда не допускали других. Он был ветром, который незаметно скользит сквозь щели, чтобы наполнить комнату свежестью.

Приятель знал, когда лучше промолчать, а когда прорваться сквозь молчание, как корабль через штормовые волны. И хотя Алессандро всякий раз пытался удерживать его на расстоянии, Шеймус не сдавался. Он был слишком живым, слишком открытым, чтобы позволить другу замкнуться в своей эгоистичной независимости.

Ирландец мог запросто подойти к столу капитана, накрытому сервизом солитер, без лишних слов пододвинуть к себе тарелку с закуской и пальцами ухватить с нее ломоть сыра или хамона. Ему не нужно было говорить: «Твоя личная территория — теперь наша общая земля», его дружеское обращение делало это за него. И такое поведение не было навязчивым. Оно было естественным, как дыхание, как сама жизнь.

Шеймус растворялся в дружбе, искренне и без остатка, превращая ее в союз, где одиночество и закрытость становились немыслимы. И хотя Алессандро порой чувствовал себя раздраженным этим нарушением границ, он не мог отрицать, что дружба О’Рурка представляла для него огромную ценность и являлась тем единственным, что заставляло хоть иногда позабыть о своей отчужденности и отстраненности. Шей был из породы тех, кто не просто ломает стены, а возводит мосты, и Алессандро, поначалу неохотно, но шаг за шагом, этот мост преодолел.

Ирония судьбы заключалась в том, что именно Испанское королевство, всегда такое ревностное к своим традициям и подозрительное к чужакам, оказалось для них обоих — неаполитанца и ирландца — той самой кузницей, где закалили, а потом сплавили в один крепкий морской боевой кулак, в алеасион[155], из которого отливают пушки.

Их дружба выдержала пороховой дым вражеских орудий, грозные шторма, сутки напролет в одном трюме во время штиля и подковерные интриги бумажных крыс из морских ведомств. Адмиралы письменных столов[156], подвергавшие всю их корреспонденцию перлюстрации, считали, что макарони[157] и пантанеро[158] не должны управлять таким большим и дорогим кораблем, как «Сан-Хуан-Непомусено». Они с превеликой охотой в любой момент дня и ночи были готовы выписать для них сэдулу-де-ретиро[159] — свидетельство о выходе на пенсию, и большое благо, что король Карлос III такую точку зрения не разделял вовсе.

Но, как оказалось, подковерные игры чинуш не шли ни в какое сравнение с тем, что ожидало капитана Филанхьери у родных берегов. Теперь перед новым князем ди Сатриано и ди Арианиелло остро встал вопрос: либо искать богатую невесту и с помощью ее денег пытаться восстановить былое благосостояние рода, либо быть готовым натирать голым задом Колонну-делла-Викария[160] во время позорной церемонии дзитабоны[161]. Вместе с высоким титулом Алессандро унаследовал не только «имущество на ветру»[162], но и все долги, которые успел при жизни накопить брат. Алессандро никогда не ощущал себя судном, севшим на мель, а теперь он и впрямь сел на мель в фигуральном и финансовом смысле.

Хоть Филанджери и занимал довольно высокий пост в Испанской королевской армаде, его нельзя было назвать «денежным мешком». Собирание «портретов»[163] никогда не было для него самоцелью.

Конечно, стать «соскребателем стружек», как в аристократических кругах называли обрезчиков[164] монет, ему не грозило. Пусть он и не считался в семье «поросенком святого Антония»[165], но у него было свое аппаннаджио[166]. Наследство, жалование и доход, полученный за время военно-морской службы, позволяли ему жить абсолютно безбедно. Но даже всех этих денег, сгреби он всё, до последнего медяка, не хватило бы, чтобы покрыть все долги брата. А ведь надо было еще гасить проценты и выкупать заложенные Джулиано родовые вотчины.

Учитывая унизительную альтернативу — позорную церемонию банкротства, необходимость женитьбы стала для Алессандро не просто желательной, а императивной. По вине брата его участь — сделаться охотником за состоянием, marido de dote — «мужем приданого», как называют в Испании тех, кто женится ради денег. Впрочем, о наследнике и продолжателе рода князей ди Сатриано и ди Арианиелло тоже следовало подумать.

Когда отцу стало понятно, что от старшего сына наследников не дождешься, он начал забрасывать младшего письмами с предложением кандидатур на роль жены. Алессандро понял, что все надежды на продолжение рода отец теперь возлагает исключительно на него. И всё же не торопился обременять себя супружескими узами, считая брак «церковной мышеловкой», в которую безвольные глупцы идут безропотно — и, что самое забавное, по собственной воле.

Филанджери с юности был убежден, что все современные браки строятся на взаимном обмане. По крайней мере, брак отца и мачехи был именно таким. Находясь в том возрасте детскости, когда уже начинаешь понимать, что к чему, Алессандро не раз заставал сцену, когда за ломберным столом в их палаццо сходились за игрой в тресетте[167] две пары: отец со своей любовницей, маркизой Виланти и мачеха со своим молодым чичисбеем[168], аббатом Николой Бьязони. И это было абсолютной нормой в их семье. Измена второй половине была возведена в жизненное правило. С возрастом Филанджери понял, что так живет большинство европейских семей. Поэтому, став взрослым, он начал с большим скепсисом относится к институту брака как таковому.

Именно поэтому идею супружества с одной из юных аристократок на выданье Алессандро отверг сразу. Он не намеревался сидеть на суше долго. Пасти молодую жену по светским салонам Неаполя казалось ему невыносимо скучным занятием. Устроив и поправив дела, Филанджери планировал снова уйти в море. Женись он на юной, избалованной, подвергшейся влиянию развращенного света девице — и рогов на голове будет больше, чем апельсинов на дереве. Да и возиться со зморфьозеттами[169] ему было не с руки. С ними мороки больше, чем с гардемаринами на флоте.

К тому же аристократия, некогда сиявшая как звезды на небосводе, теперь угасала, сохраняя лишь тусклые отблески былого великолепия. За громкими именами и знатными титулами, как и в его случае, нередко скрывались тоска по потерянной роскоши да горькие раздумья о том, как поддержать семью на плаву. Долги, словно тени, следовали по пятам многих дворян. Каждый шаг обнищавших аристократов по наборным паркетам светских гостиных всё больше и больше приближал их к той самой печально известной колонне Викария.

И всё же гигантская брешь в фамильном благосостоянии, которую оставил после смерти старший брат, требовала выгодного брачного союза. Это подразумевало наличие изрядного приданого у невесты. И еще. Невеста должна находиться в детородном возрасте, чтобы могла произвести на свет крепкого, здорового и сильного наследника.

Если говорить общо, задача любого аристократического брака — соединить два имени, чтобы укрепить фамильное могущество и увеличить благосостояние. Если громкое имя присоединить к собственному не получалось, то главным фактором в этой сделке становилась выгода. Обанкротившийся аристократ таким союзом приносил в жертву высокородное имя. В свою очередь представители имущей буржуазии, желая составить удачную партию, стремились присовокупить к своему состоянию весомый титул.

Богатые, но неименитые отцы, движимые исключительно честолюбивыми мотивами, с большой готовностью укладывали дочерей на брачное ложе именитых феодалов. Говоря словами Себастьена де Шамфора[170], «превращали их в навоз, удобряющий родовые земли знатных господ». При благоприятном стечении интересов обе брачующиеся стороны получали свой авантаж[171]. Таким образом, брак становился ни чем иным как обыкновенной, юридически оформленной торговой сделкой, формула которой сводится к краткому: «У вас деньги, у нас имя».

Однако в отличие от подлинной торговой сделки, где действия сторон четко регламентируются условиями контракта, подобный брачный союз обычно носил весьма условный характер. По крайней мере, свое будущее супружество Алессандро воспринимал именно так. Скорее всего формула «брака с обменом ключей»[172] будет закреплена в брачном договоре, но именно этим, обещанием придать безродной супруге статуса, обязанности мужской стороны, скорее всего, и ограничатся. Принесенная новым князем ди Сатриано и ди Арианиелло жертва, по его мнению, должна освободить от прочих обстрикций в отношении будущей жены.

Так что, если раньше любая мысль о браке была сравнима для Алессандро с «прогулкой по доске»[173], то теперь и в самом деле предстояло пришвартоваться к семейной пристани: продать свой княжеский титул за дорого и приниматься за «деланье ножек для детских чулок»[174].

Рыжеволосый здоровяк с Острова трилистников[175], рассказывал как-то, что английские виноделы для осветления, стабилизации и предотвращения скисания вина используют так называемый parbull — смесь, в состав которой входят белки яиц, лавровый лист, молоко и колодезная вода. Ее добавляют в бочки с вином. Свертываясь, она связывает мелкие взвешенные частицы, мутность и дрожжи. После выпадения осадка вино становится чище, мягче, приятнее на вкус и прозрачнее. Предстоящую женитьбу Алессандро считал таким вот «парбуллом». Дрянь несусветная, но в осадке положительный эффект будет иметь точно.

Поразмыслив, Филанджери поручил мачехе подыскать ему в кратчайшие сроки несколько кандидатур на роль невесты, а сам обратился к Неаполитанскому королю Фердинанду IV с прошением о разрешении на морганатический брак.

Лудовика Бернадетта, действуя с практичностью опытной свахи, предложила на выбор несколько девушек, но Алессандро всех отверг. Девицы были слишком молоды и недостаточно богаты. По большому счету ему было всё равно, кто станет супругой: засидевшийся в девках синий чулок[176], набожная вдова с детьми, торговка специями из Палермо, дочь мздоимца-таможенника, сицилийская сарацинка или ростовщица-иудейка. Лишь бы она была способна к чадородию и имела значительное состояние, которое с лихвой покрыло бы все долги брата.

Впрочем, внешность всё-таки тоже имела значение. Ложиться в постель с уродиной или толстухой Филанджери не хотелось. Это противоречило бы природному чувству прекрасного, которое не смогли в нем задавить суровые военно-морские будни.

Чтобы ускорить это досадливое дело, князь ди Сатриано и ди Арианиелло был готов даже дать брачное объявление в газеты или разместить его на новостных листках, распространяемых стриллоне[177] на улицах, однако мачеха предложила поступить иначе. Она дала ему адрес некоего синьора Джакомо Масколини — паранинфо[178] — свадебного посредника, который гарантировал заключение выгодного брака.

Им оказался невысокий, но подвижный мужчина с живым, цепкими взглядом, в котором постоянно мелькала насмешливая искра, словно он всегда знал чуть больше, чем говорил. Узкое лицо, тонкий, хищный нос и парик «шансельер»[179] цвета соли с перцем делали этого типа похожим на коршуна. Когда Масколини говорил, его губы растягивались в мягкую, почти дружелюбную улыбку, но глаза выдавали: эта улыбка — лишь часть затеянной им игры.

Брачный посредник взял на обдумывание задачи неделю, после чего предложил Филанджери на выбор три кандидатуры. Нанеся всем троим скоротечные визиты, князь ди Сатриано и ди Арианиелло оглядел претенденток на роль супруги с беспристрастностью опытного коневода. Он оценивал каждую кандидатку по тем же критериям, что и покупатель… племенную кобылу.

В конечном итоге выбор Алессандро пал на Лукрецию Пьерину — молодую вдову богатейшего негоцианта Бернардо Гуидо Сильвестри.

После истечения официального траура неаполитанская вдова, впрочем, как и вдова испанская, могла начать носить более яркую или дорогую одежду, позволять себе украшения, появляться в обществе: на балах, праздниках и в театре. Это воспринималось как сигнал, что она снова доступна для сватовства. Иногда вдовы символически меняли вуаль с черной на фиолетовую, что означало конец строгого траура. Они начинали чаще появляться в церкви и на общественных мероприятиях. Это было почти официальным приглашением к ухаживаниям. Наверное, поэтому слова паранинфо: «Синьора Сильвестри уже сняла траур и надела улыбку» — Алессандро понял так, как и следовало: вдова готова к новому браку.

Тридцатилетняя Лукреция, унаследовавшая состояние покойного супруга-рикконе[180], получила долю в его торговой империи и весьма внушительное состояние.

Конечно, ее происхождение (она являлась дочерью купца) оставляло желать лучшего, но огромное приданое перевешивало этот недостаток. Оно-то и сыграло для Филанджери решающую роль. Неплохим бонусом к приданому явилось то обстоятельство, что Лукреция Пьерина, в отличие от других кандидаток, понимала и немного говорила по-французски, была образована и весьма недурна собой.

Увидев ее, Алессандро решил, что слова брачного посредника: «Это не женщина — это меласса[181]» — и в самом деле имеют под собой веское основание. В Испанской армаде о подобных особах, чей внешний вид производил эффект не меньший, чем появление тяжелого линейного корабля, восторженно восклицали: «Una mujer de bandera![182] — Это флагманская женщина!». Округлые груди вдовы Сильвестри выступали из лифа платья, словно два восходящих небесных светила, показавшиеся над горизонтом. Эти «литавры Купидона»[183] были всем аристократкам на зависть. «На кормилице будущих детей можно будет точно сэкономить, — подумал Алессандро не без иронии. — Этой грудью можно выкормить целый выводок будущих Филанджери Ла Фарина». И без широкого панье под юбками было видно: с такими бедрами проблем с материнством у этой женщины не будет точно.

Алессандро прямо-таки услышал в своей голове восхищенное О’Рурка: «She’s a fine vessel, with a quarterdeck worth saluting and a forecastle fit for a king. It’d be a damn shame to sail past a fine ship like that without boarding! — Прекрасное судно с кормой, достойной салюта, и передней частью, которая годна даже для короля. Было бы чертовски стыдно пройти мимо такого, не взяв его на абордаж!»

Масколини поведал, что в предыдущем браке Лукреция Пьерина сумела выносить сыновей-близнецов, но из-за ошибки повитухи, младенцы не смогли увидеть белый свет. Неправильное ведение трудных родов привело к их асфиксии, так как пуповина обвилась вокруг шеек новорожденных, затруднив дыхание в столь критический момент. И эта трагедия лишь еще больше усилила настроенность синьоры Сильвестри на продолжение рода.

Наверное, именно поэтому вдова купца не стала долго раздумывать над предложением руки и сердца. Буквально в тот же день ответным письмом она выразила свое согласие. Единственная оговорка, которую она сделала, состояла в желании носить титул principessa[184].

Алессандро не имел против этого серьезных возражений, и всё же женитьба на женщине, принадлежащей к купеческому сословию, имела свои подводные камни. Хоть устав рода князей ди Сатриано и князей ди Арианиелло не содержал явных запретов на браки с низшими сословиями, но Филанджери в любом случае следовало обратиться за разрешением на подобный брак к королю. Да и ношение его будущей женой титула вежливости было возможно лишь с соизволения монаршей особы.

Алессандро знал, что отец Фердинанда, бывший король Неаполя, а ныне испанский монарх Карлос III, рьяно защищает престиж аристократии и частенько предотвращает «осквернение» знатных родов браками с представителями низших сословий.

Брак с женщиной из купечества считался мезальянсом, умаляющим статус князя и его потомков. Король, как верховный правитель и защитник аристократической системы, имел право вмешиваться в такие союзы. Он мог использовать свое право вето, отказав в подтверждении брака или лишив сына князя права наследования титула. Но колоссальное богатство невесты и влиятельность ее прежнего супруга были теми факторами, ради которых король мог сделать исключение.

Филанджери очень рассчитывал на это. На это, а еще на личную заинтересованность Фердинанда IV в нем самом. Король Неаполя был молод. Разбираться во всех заковыристых тонкостях подобного рода браков ему было не с руки. А вот заполучить такого опытного флотоводца, как Алессандро Дамиано Филанджери, ему очень даже хотелось. Поэтому Фердинанд без долгих обсуждений и каких-либо оговорок удовлетворил прошение нового князя ди Сатриано и ди Арианиелло.

Бумагу с разрешением на морганатический брачный союз, наследование титула старшим сыном, рожденным вследствие оного, и дарование личного титула вежливости супруге князя Алессандро получил вместе с ларцом из сафьяна ярко-голубого цвета с монограммой Фердинанда IV. В нем находился монарший подарок — фарфоровый экюэль[185] с позолоченными ручками на золоченном блюдце с королевской монограммой, произведенный мануфактурой Каподимонте[186].

Повертев фарфоровую посудину в руках, Алессандро хмыкнул:

— Отец дарит табакерку, усыпанную бриллиантами, сын — фарфоровый писсадеро[187]. Ну что ж… — он вернул посудину обратно в ларец, — пригодится в каюте, когда шторм утихнет… если, конечно, фарфор переживет качку.

В любом случае Алессандро был благодарен Фердинанду и, в особенности, его супруге, королеве Марии Каролине. Ведь именно с ее подачи амбиции и желание Лукреции будут удовлетворены, а значит, неравный и неодобряемый светом брачный союз свершится. Все нужные бумаги с королевскими печатями он получил. Титул он разменяет на капитал будущей супруги, который пойдет на выплату долгов брата.

При заключении брачного договора Филанджери сделал всё, чтобы прибрать к своим рукам «имущество фартука»[188] и отстоять принцип «мужнина владения»[189].

Алессандро не утруждал себя оказанием невесте знаков внимания. Так было с самого дня их знакомства. Филанджери полагал, что будущая жена должна считать для себя великой честью, что он удостоил ее правом носить светлейшее имя его рода. За это она будет обязана покрыть своими деньгами долги, оставленные его транжирой-братом, один или два раза забеременеть и родить ему здорового наследника.

Обсуждая брачный договор с поверенным Лукреции, синьором Витторе Ранелли, Алессандро настоял, чтобы в документе было четко указано: отношения супругов будут ограничиваться редкими разговорами — преимущественно по делу и еще более редкими выходами в свет. Возлежать с женой он намеревался лишь до момента, когда она понесет. После рождения двух сыновей супруги, по договору, освобождались от исполнения супружеского долга.

Внося эти пункты в текст, поверенный невесты едва сдерживал удивление, тогда как для Алессандро всё это было совершенно естественным. Обоюдная любовь и уважение при коммерчески-филистерском характере брачного союза, по его мнению, — не более чем химера и фантасмагория.

Когда дело с брачным договором было улажено, Джакомо Масколини с удовлетворением потер руки. Это выглядело так, будто он окончил выгоднейшую спекуляцию. Алессандро с брачным посредником был внутренне согласен. Теперь осталось дождаться, когда придут деньги на покрытие долгов или, как выражаются испанские моряки, когда «прибудет призовой флот»[190], который удовлетворит всех займодавцев и заткнет рты злословящим неаполитанским сплетникам.

Впрочем, что-что, а мнение светских болтунов Алессандро Дамиано волновало меньше всего. Он никогда не был зависим от пустых пересудов. Аристократические условности считал бесполезной мишурой, придуманной лишь для того, чтобы занять праздные умы бездельников и любителей сплетен. Его независимость носила не бунтарский, а скорее философский характер.

Филанджери был человеком, для которого внутреннее «я» и собственное видение мира стояли гораздо выше сиюминутных похвал или осуждений. Он осознанно выстраивал свою жизнь в соответствии с собственными принципами, не обращая внимания на то, что подумают о нем другие. Его безразличие к общественному мнению было результатом глубокой уверенности в своей правоте. Он считал, что истинное благополучие заключается не в приобретении одобрения толпы, а в достижении собственных целей и сохранении внутренней свободы. Это было не упрямством или тщеславием, это было проявлением независимого и сильного духа, способного идти своим путем, не оглядываясь на мнение толпы. Именно это определяло его жизненный путь и сделало его таким, каким он был — самодостаточным, независимым и свободным.

Отец Алессандро был из числа тех людей, кого в Неаполе обычно называют «нзисто»[191]. Его младший сын, став взрослым, пополнил ряды этой категории мужчин. Так же, как и его родитель, новый князь ди Сатриано и ди Арианиелло держался в стороне от высшего света. Он смотрел на аристократический бестиарий[192] взглядом стороннего наблюдателя, преимущественно сверху вниз. Любые контакты с ним вызывали брезгливость. Филанджери всякий раз морщился при этом, будто наблюдал дешевое представление в менажерии[193]. Отпускал желчные комментарии, которые не скрывали неприязнь и чувство собственного превосходства.

Но даже отстраненность не смогла уберечь Алессандро от контакта с самым мерзким представителем насквозь прогнившего бомонда Неаполитанского королевства.

Филанджери как раз готовился ехать в церковь на венчание, когда мажордом, с лицом, в коем угадывалось смутное беспокойство и неприязнь к пришедшему в палаццо визитеру, сообщил, что его светлость князя безотлагательно желает видеть герцог ди Баньяра и Баранелло. Алессандро приподнял бровь: что могло понадобиться от него самодовольному Одуванчику?

При их случайной встрече в Палаццо Реале князь ди Патерно показался ему человеком малоприятным, но безобидным — из породы светских любителей щегольнуть остроумной фразой, за которой прячется пустота. Тех самых, кто каждое слово преподносит с той же грацией, с какой танцор ведет партнершу по залу. Но рассказы мачехи добавили к этому портрету грязных красок, и теперь Алессандро был готов ко всему.

Если бы он знал причину визита заранее, то, пожалуй, приказал бы мажордому захлопнуть двери перед носом этого сладкоголосого мерзавца.

Герцог вошел в гостиную с выверенной неспешностью, будто выплывал на сцену Королевской оперы. Витиевато поздоровавшись, перешел к цели визита:

— Ваша светлость, до меня дошли слухи, что нынче собираетесь принести себя в жертву на алтарь величия вашего рода. Уверен, полагаете, что иного выхода нет, что честь требует исправить… хм… Скажем так: всё то, что натворил наш бедный Джулиано.

Одуванчик сделал паузу, позволив словам, как летучим пушинкам, осесть в воздухе, и добавил с мягкой усмешкой:

— Но, уверяю вас, выход есть всегда. Даже из самых… щекотливых положений. Главное — знать, в какую дверь выйти, чтобы она не захлопнулась за вами с грохотом скандала. Как говорила Нинон де Ланкло[194]: «Le plus grand art, c’est de se retirer en laissant la porte entrouverte et les bouches des médisants closes. — Величайшее искусство — удалиться, оставив дверь приоткрытой, а рты злословящих закрытыми».

Герцог неторопливо извлек из внутреннего кармана аккуратно сложенный вчетверо лист бумаги. Едва заметным движением головы указал на него и произнес:

— Это прощальное письмо вашего старшего брата.

Он развернул послание и протянул его Алессандро.

— Прошу вас, прочтите. А потом обсудим, стоит ли добровольно совать голову в петлю брака, который, смею предположить, чужд вам так же, как и мне самому.

Филанджери взял письмо. Одного взгляда на ровные строчки с наклоненным влево почерком хватило, чтобы узнать руку Джулиано. Сомнений не было — это послание действительно было написано старшим братом. И, как сказал Одуванчик, оно было предсмертным.

Алессандро ощутил внезапный, почти физический толчок внутреннего волнения — то странное, холодное и одновременно обжигающее чувство, которое охватывает каждого, кто неожиданно получает весточку из мира, куда путь для живых закрыт. На миг показалось, что тонкая бумага в руках сделалась тяжелее, а воздух вокруг — гуще и плотнее. Слова послания еще не были прочитаны, но сама возможность прикоснуться к последним мыслям покойного уже обжигала пальцы.