Фьорелла. Закон любви. Часть 1

Восемнадцатилетие Фьореллы ознаменовалось важным событием: Бернардо Гуидо, заботясь о будущем племянницы, устроил ее помолвку с сыном влиятельного делового партнера. Джанбаттиста Эспозито был арматоре[115]. Он владел кораблями, на которых синьор Сильвестри перевозил свой товар.

Решение дяди не стало для Фьореллы неожиданностью. Девушка, обладая редкой для ее возраста рассудительностью, понимала неизбежность замужества. Оставаться обузой для единственного родственника, несмотря на его щедрость и любовь, представлялось ей недопустимым.

Однако, помимо прагматических соображений, в ее решении согласиться на этот брак присутствовала и другая, более личная причина. В общем и целом младший Эспозито пришелся Фьорелле по душе. Лука Саверио был неплохим парнем двумя годами старше нее. Он не был хорош собой, но в нем Фьора[116] обнаружила довольно неплохого собеседника, с которым было легко и приятно общаться. Лука обладал даром поддерживать разговор, но не стремился при этом выпячивать свое «я». Его скромность сочеталась с естественностью, что придавало личности вполне законную притягательность.

Именно эти качества, наряду с рациональным расчетом, пробудили в сердце Фьореллы искру симпатии. Именно это сделало помолвку не просто выгодным союзом, но и залогом крепкого, основанного на взаимном уважении, брака.

И всё же это было не тем идеалом супружества, который Фьорелла рисовала в воображении и который наблюдала в собственной семье. В ее доме всегда царила атмосфера любви и преданности. Отец, словно рыцарь, боготворил мать. Он бережно сдувал с нее пылинки и заботился о каждом ее желании. Она же, в свою очередь, всегда смотрела на него влюбленными глазами и будто каждый новый день по-новому очаровывалась им.

Их отношения были полны нежности и поддержки, что создавало в доме атмосферу уюта и гармонии. В семье Фьореллы было принято делиться радостями и заботами, обсуждать проблемы и вместе искать решения. Она росла, наблюдая, как родители ценят друг друга, как они находят время для романтических свиданий даже спустя годы совместной жизни. Это создавало в ее душе представление о любви как о чем-то сентиментальном и возвышенном, а о браке — как о крепком партнерстве, где царит атмосфера дружбы и взаимной поддержки.

Впервые задуматься о том, а не поспешила ли с помолвкой, Фьорелле пришлось в день обсуждения брачного договора. Именно тогда девушка впервые встретилась с поверенным дяди, Витторе Жиральдо Ранелли.

Она и раньше слышала от родственника эту фамилию. Дядя отзывался об адвокате как о человеке исключительного ума, поразительной проницательности, безупречной честности и порядочности. Он называл его Мастером своего дела с большой буквы. Говорил, что его адвокат способен развязывать самые запутанные юридические узлы, что этот юрист выигрывает дела не хитростью, а смекалкой и знанием тонких нитей и подковерных швов всех законов.

Фьорелла очень удивилась, когда синьор Ранелли представился ей виконтом Моразини. Оказалось, что поверенный дяди имеет благородный титул, но это не мешает ему быть уважаемым адвокатом. Казалось бы, человек, принадлежащий к высшему свету, должен быть далек от суеты судебных заседаний и беготни по чужим делам. Однако виконт Моразини делал всё это, и знатное происхождение нисколько не умаляло его профессиональных качеств.

Когда после обсуждения брачного договора Фьорелла выразила дяде свое удивление на сей счет, он ответил, что высокий статус адвоката еще больше подчеркивает его исключительную компетентность.

Оказалось, что синьор Ранелли был не только блестящим юристом, доктором обоих прав[117], тонко чувствующим все лабиринты гражданского и канонического законодательства, но и человеком, вхожим в высшие коридоры судебной, светской, и церковной власти, способным с редкой объективностью и неподкупностью разобраться в самых сложных делах, не снижая при этом планки высочайшего профессионализма. Его знание обоих прав было не просто глубоким — оно было пронизано истинным пониманием справедливости и уважением к букве закона.

Но отнюдь не профессиональные качества виконта заставили Фьореллу задуматься о том, а не была ли помолвка опрометчивым шагом. Дело в том, что при встрече с поверенным дяди девичье сердце Фьореллы Паломмы впервые взволнованно забилось.

Этот молодой мужчина был невероятно хорош собой. На вид ему было лет тридцать или чуть больше — возраст зрелой мужественности, смягченный красотой черт лица, всегда готового к искренней улыбке. У виконта были красивые серо-зеленые глаза, излучавшие мудрость и спокойствие. Эти глаза, как у девушки, были опушены длинными черными ресницами, придающими им притягательную таинственность. Мягкие, слегка припухлые губы и небольшое углубление на подбородке не умаляли его мужской сущности, а лишь делали ее более чувственной. Когда виконт возбуждался, на его щеках проявлялся юношеский румянец, а когда улыбался — раскрывались очаровательные ямочки.

В тот день синьор Ранелли был без парика. Дядя рассказал, что в обычные дни адвокат его не носит, приберегая для судебных заседаний. Вне стен суда виконт предпочитал не прятать собственные волосы — темно-каштановые, густые и слегка вьющиеся. Они казались настолько мягкими, что Фьорелла ощутила острое желание провести по ним рукой. Ей захотелось физически прочувствовать их шелковистость.

Голос Витторе Жиральдо был тверд, решителен, полон внутренней силы, но при обращении к Фьорелле чудесным образом смягчался, приобретал теплоту, заботу и ласковость. И взгляд его менялся тоже. Он становился более личным, не похожим на формальное внимание, уделяемое остальным присутствующим.

Кроме семейства Эспозито (отца и сына) и их поверенного, во время обсуждения брачного договора в гостиной находились также дядя и тетя Фьореллы. Но девушка в тот момент ни на кого не обращала внимание. Воздух в комнате сгустился от взаимного притяжения, возникшего между ней и виконтом Моразини.

Синьор Ранелли время от времени что-то спрашивал, она, смущаясь, отвечала. Из-за волнения не всегда так, как стоило бы, путано, сбивчиво, неуклюже. Она ощущала себя глупой маленькой пташкой, пытающейся вырваться из клетки накативших на нее волнующих эмоций.

Позже, оставшись одна в тишине спальни, Фьорелла с горечью анализировала произошедшее. Она не могла понять, почему рядом с виконтом чувствует душевное волнение, которое заставляет пылать щеки и возбужденно биться сердце. Не могла понять, почему перехватывает горло и слова с трудом связываются в предложения. Она бранила себя за сбивчивые ответы, за неумение держаться с достоинством, за то, что в самый важный момент сердце билось, как заполошное, выдавая неуместное волнение окружающим.

Фьора страшилась, что оставила о себе у виконта впечатление неуклюжей глупой девчонки, недостойной его внимания, и в то же время ругала себя за то, что вообще переживает обо всём этом. Какое ей дело до того, что будет думать виконт? Между ней и им — несколько непреодолимых ступенек социальной лестницы. К тому же она невеста Луки Саверио. Ей следует думать о нем и лишь о нем!

Но, несмотря на все эти внутренние уговоры и барьеры, мысленные ручейки настырно торили в них прорехи и текли в сторону понравившегося мужчины. А глупое сердце с того дня стало ждать следующей встречи с виконтом Моразини. Как оказалось, ждать пришлось недолго. Она состоялась через месяц, но была сильно омрачена ощущением новой утраты.

Дело в том, что, спустя четыре недели после помолвки Фьореллы, в ее жизнь пришло еще одно горе. Корабль с ценным товаром, который на этот раз сопровождал дядя лично, был захвачен берберийскими пиратами. Бернардо Гуидо Сильвестри оказал морским разбойникам отчаянное сопротивление. За непокорность и противодействие разъяренный предводитель корсаров приказал его со связанными за спиной руками сбросить за борт. Дядю объявили погибшим.

После известия о внезапной кончине супруга его вдова, Лукреция Пьерина, которая была старше Фьореллы на одиннадцать лет, решила избавиться от обузы в виде племянницы почившего супруга. Со смертью синьора Сильвестри подписанный им как опекуном девушки брачный договор, в связи с изменившимися обстоятельствами, утратил силу, и женщина решила воспользоваться этим. Она стала принуждать Фьореллу уйти в монастырь.

Однако обречь юную племянницу на безбрачие и затворничество не удалось. Судьба распорядилась иначе. Бернардо, предчувствуя гибель, успел составить завещание, в котором четко прописал свою волю: Фьорелла Паломма — единственная продолжательница рода Сильвестри, и ни о каком постриге в монахини речи быть не может в принципе.

Завещание содержало еще одно важное распоряжение: по окончании годичного траура Фьорелла должна будет выйти замуж за Луку Саверио Эспозито. Составить новый контракт поручалось поверенному дяди, виконту Моразини. Опека над Фьореллой до дня замужества, а также полное обеспечение ее содержания, возлагались на Лукрецию Пьерину. Она же должна была от лица Фьоры подписать новый брачный договор.

Именно всё это и разъяснил Витторе Жиральдо при новой встрече, омраченной таким нерадостным событием. Адвокат дяди говорил долго. Он сначала зачитывал завещание, потом подробно разъяснял отдельные пункты. Из этих объяснений Фьорелла узнала, к примеру, что половина компании родственника отойдет именно к ней. Это будет ее доте. По словам адвоката, это существенная прибавка к денежным средствам и тенуте[118], доставшимся ей после смерти отца. Витторе Жиральдо упомянул, что по утратившему силу брачному договору именно деньги и поместье отца составляли ее приданое. Он сказал, что теперь за счет прибавки полученной в наследство доли компании синьора Сильвестри она стала по-настоящему завидной невестой.

Фьорелла обратила внимание, что, когда виконт Моразини говорил об этом, его голос заметно дрогнул, а на щеках проявился румянец смущения. Она многое в тот день замечала. Его участливые и сочувствующие взгляды украдкой. Его дернувшуюся было к ней руку в тот самый момент, когда она, не сдержав эмоций, всхлипнула. Его недовольство словами тетки Фьоры, которая решила прощупать возможность обхода запрета почившего мужа относительно монашества девушки. Витторе Жиральдо ответил ей довольно резко: «Воля покойного в этом вопросе изложена четко и никаких разночтений не имеет».

Прощаясь, виконт дольше, чем это было положено, задержал ладонь Фьореллы в своей руке. Он явно хотел сказать что-то еще, но свидетелем этой сцены была Лукреция Пьерина, поэтому синьор Ранелли решил отказаться от своих намерений.

Эта встреча с понравившимся Фьорелле мужчиной была не столь волнительной, как памятная первая. Нет, девушка и в этот раз ощутила нечто большее, чем простую симпатию к виконту. Но всё же на сей раз ее мысли в первую очередь были заняты смертью дяди и собственной судьбой. Она остро переживала повторное сиротство. Пыталась понять, сколько еще бед и испытаний выделит на ее долю Господь.

Год пролетел незаметно, словно легкий ветерок, уносящий с собой мгновения, которые невозможно вернуть. Бо́льшую часть этого времени Фьорелла была предоставлена самой себе. Самым комфортным ее существованием было молчание, потому что только оно позволяло расслышать поэзию у себя в голове.

Они жили с Лукрецией в доме дяди в Позиллипо. Девушка часто и подолгу гуляла в одиночестве по берегу морю. Она облюбовала одну безымянную скалу у самой кромки моря и подолгу сидела на ней, всматриваясь в морские дали.

Здесь, под безграничным небесным куполом, под шепот волн снисходило вдохновение, и она сочиняла стихи. Лирические сонеты и поэтические арабески[119] рождались глубинами ее души и сознания. Возвращаясь домой, Фьорелла записывала их в альбом, который когда-то давно подарил отец.

Ее поэтические творения были о разном: о завораживающих рассветах и пылающих закатах, о буйстве штормовых волн и безмятежности тихой глади, о провидении Господа, который управляет всем на Земле, о проказнике-ветре, что играет в какую-то забавную игру с ее локонами и по-хулигански задирает подол платья.

Но чаще всего это были стихи о поселившемся в сердце чувстве. В них она задавала мучительные вопросы самой себе: почему разум бессилен перед глупым сердцем? Почему оно рвется навстречу тому, с кем быть не суждено? Кто вообще решает, в кого мы должны влюбляться, а в кого нет? И почему долг и любовь никогда не идут рука об руку по одной дороге?

С мужчиной, поселившим в душе эту смуту, ставшим объектом девичьих грез и лирическим героем поэтических творений, Фьорелла за истекший год встречалась не единожды. И после каждой встречи с виконтом Моразини корила себя за свои чувства.

Что с того, что Витторе Жиральдо нравится ей? Судьба ее уже решена. Она станет женой будущего судовладельца. Корабли мужа станут перевозить ткани компании покойного дяди. Половина его наследия будет принадлежать ее будущей семье. После свадьбы она уже не сможет больше встречаться с виконтом. Право распоряжаться ее долей в компании перейдет к мужу, Луке Саверио. Глупая влюбленность в Витторе Жиральдо позабудется, растворится в реальности, оставив лишь легкий след в памяти, который со временем будет затерт повседневной рутиной и суетой. И поэтическое вдохновение, подобно нежному цветку, который увядает без солнечного света, завянет тоже. Оно уступит место скучным обязанностям и прозаическим ожиданиям, связанным с новой, бесцветной жизнью.

Но пока чувство и вдохновение еще не покинули, она много писала. Писала о боли расставания и несбыточных мечтах, о горькой правде и сладких надеждах, о борьбе с предопределенностью и попытках найти свой собственный путь, о том, как трудно смириться с судьбой, когда сердце выбирает иную дорогу, нежели указывает долг.

Она не знала, какие именно мысли бродят в голове Витторе Жиральдо, когда виконт подолгу задерживает на ней взгляд. Поведение мужчины по отношению к ней было исключительно безупречным, выверенным до мельчайших нюансов. Он окружал ее подчеркнутой галантностью, каждое слово и жест дышали утонченной любезностью.

Синьор Ранелли всегда находил повод оказаться рядом, ненавязчиво предлагал помощь, будь то подача веера в жаркий день или поддержка руки при спуске по крутой лестнице. Он заботливо следил, чтобы ей всегда было комфортно: мог вовремя налить в стакан воды из графина или предложить удобное место за столом, на которое не падали бы прямые лучи солнца.

Фьорелла ощущала эту заботу, как легкое дуновение теплого ветра в прохладный день, и это заставляло сердце биться чаще. Его улыбка, хоть и всегда вежливая и сдержанная, становилась мягче, когда взгляд случайно встречался с ее взглядом. Когда взоры пересекались, Фьорелле казалось, что между ними вспыхивает некая невидимая искра, которая заставляет сердце трепетать или замирать.

Временами мужчина смотрел с какой-то особенной теплотой и глубиной. В такие минуты девушке казалось, что он ищет ответы на какие-то свои вопросы, не осмеливаясь при этом озвучить их.

Фьорелла Паломма уже поняла, что виконт Моразини в самом деле симпатизирует ей, но при этом держится с некоторой дистанцией, словно сознательно отгораживается невидимой стеной. Она не могла понять, почему он поступает именно так. Что скрывается за этой отстраненностью? Предосторожность, диктуемая положением в свете? Условности отношений «адвокат — клиент»? Или, быть может, существуют какие-то иные обстоятельства, о которых ей неведомо? Помолвочные обеты с другой девушкой, например. А вдруг это всего лишь маска, прикрывающая более серьезные чувства, нежели обыкновенная приязнь к ней?

Вопросы без ответов мучили Фьореллу, заставляя вновь и вновь прокручивать в памяти каждый взгляд, каждое слово, каждое непроизвольно сделанное виконтом движение, ища ключ к разгадке загадки.

Однажды бастионы сдержанности Витторе Жиральдо всё-таки дали слабину. Это случилось неожиданно. Виконт в тот день, как обычно, нанес Фьорелле неоговоренный заранее визит. Он взвалил на себя обязанность контролировать исполнение вдовой синьора Сильвестри роли опекунши, поэтому старался заставать девушку одну. Ему нужно было, чтобы авторитет тетки не довлел над подопечной.

По обыкновению синьор Ранелли начал расспрашивать Фьореллу о жизни, о нуждах и потребностях. Она всегда смущалась этих вопросов. Неосознанно девушка начала вертеть находившийся в руках альбом со стихами. Одно неловкое движение — и из него на пол выскользнул листок, который Фьорелла еще не успела вклеить. Витторе Жиральдо тут же наклонился и поднял его. Заметив, что это стихи, спросил: «Можно?» Фьорелла поняла, что мужчина просит дозволения прочесть написанное. Она знала: на этом листке был вчерашний опус. С замиранием сердца, девушка кивнула, выразив тем самым согласие.

Фьорелла вздрогнула, когда виконт Моразини начал читать вслух:

Морская бездна, словно затаясь, Глядит из глубины зелеными глазами И через миг, суровой сутью воплотясь, Уже бушует исполинскими волнами… Но снова солнца луч пронзает хлябь небес, Рождая летний штиль, нетронутый ветрами. Не в силах бури жизни укрощать, Дрейфую по штормящему я морю… Устав сопротивляться и страдать, Приняв сполна божественную волю, В молитве к небу руки вознеся, Смиряюсь я с начертанным судьбою[120].

Окончив чтение, мужчина перевел на девушку удивленный и восхищенный взгляд:

— Синьорина Фьорелла, это ваше? Это вы написали?

Фьорелла Паломма напряглась, но кивком головы подтвердила предположение Витторе Жиральдо.

— Да, — произнесла она тихо, чувствуя, как сердце после вопроса виконта, словно резвый жеребенок, пустилось вскачь. Глаза и весь облик мужчины выражали искренний интерес, и это совершенно не способствовало ее успокоению.

— Это невероятно, — продолжил говорить он. Было заметно, что виконт не в силах скрыть эмоции. — Вы действительно сумели меня удивить.

Синьор Ранелли сделал паузу, пытаясь подобрать правильные слова, чтобы выразить свои ощущения.

— Ваша способность передавать чувства и мысли просто поражает. Встретить у девушки вашего возраста такую емкость содержания и зрелость суждений… Я поражен, право! Каждый образ, каждая метафора… Они не просто красивые, они несут в себе целый мир, заставляют задуматься о вечных истинах. За каждой фразой стоит глубокая личная история, как будто вы приоткрываете перед читателем дверцу в свой внутренний мир. Это не просто поэзия — это приглашение к диалогу, к размышлениям о том, что для вас действительно важно. И вот еще… Вы не боитесь быть уязвимой в стихах. Когда говорите о смирении перед судьбой, я чувствую, как ваше сердце бьется в этих поэтических строках. Такое признание требует мужества. И эта искренность делает ваш талант поистине уникальным.

Ощутив невероятный внутренний трепет от слов и самой реакции мужчины, Фьорелла зарделась:

— Спасибо, — тихо вымолвила она. — Я просто… стараюсь передать в стихах то, что чувствую. А море… Море всегда было особым местом для меня. Мы с моим отцом подолгу сидели на берегу. Папа пересказывал мне древнегреческие мифы или читал стихи на латыни, а я… Я до боли в глазах вглядывалась в морские дали и мечтала… Мечтала о том, чтобы увидеть те земли, о которых говорил отец. О великолепных островах на горизонте, где небо встречается с морем. О великих героях и божествах, которых он описывал с таким пылом. Я представляла, какая захватывающая жизнь разворачивается на тех далеких берегах — жизнь, полная приключений. Я воображала Трою, Афины и Олимп, и видела, как боги спускаются с небес к людям. Они говорили на тех самых таинственных языках, которым обучал меня папа.

Я представляла, как стою на баке[121] корабля. Встречный ветер треплет волосы, а под ногами — палуба, ощущающая ритм вздымающихся волн. Я мечтала о том, чтобы встретить мореплавателей, которые поведают о странствиях, о чудесах и опасностях, с которыми довелось столкнуться. Я хотела бы узнать, каково это — быть капитаном парусного судна, каково вести его к новым горизонтам, где каждый день становится началом новых приключений…

Заметив внимательный взгляд, который с такой пристальностью остановился на ней, Фьорелла осеклась и стушевалась. Помолчав мгновение, виконт произнес:

— Я хотел бы прочесть и другие ваши стихи и через них узнать вас получше.

Девушка еще больше смутилась, и тогда, дабы сгладить неловкость ситуации, синьор Ранелли улыбнулся одной из самых светлых, самых завораживающих своих улыбок и промолвил:

— Синьорина Фьорелла, Господь наградил вас невероятным даром. Пожалуйста, продолжайте писать, не бросайте это дело.

С того памятного дня Витторе Жиральдо в дни визитов обязательно просил девушку дать почитать новые стихи. Всякий раз он с восторгом в глазах хвалил Фьореллу, поощряя тем самым к сочинительству. Она же и робела, и радовалась этому.

Фьоре нравилось, что между ней и мужчиной, который так симпатичен, появилась эта тонкая, почти невесомая, но прочная связующая нить, сплетенная из стихов и восхищения. Виконт Моразини был единственным человеком, который оказался посвященным в самую сокровенную ее тайну, в потаенный мир чувств и эмоций, который она выплескивала на страницы рукописных тетрадей. Каждый визит его был для Фьореллы настоящим праздником, смесью трепета, радости и предвкушения.

Она загодя готовилась к его приходу, перечитывала написанное, отбирая лучшие стихи, те, которые, как казалось, наиболее полно раскрывали ее душу. Каждая похвала заставляла щеки пылать румянцем, а сердце заходиться в радостном биении.

Витторе Жиральдо проявлял к ее сочинительству живейший интерес. Он запоминал строки, цитировал их, спрашивал о том, что побудило написать то или иное стихотворение. Разговоры с ним не были похожи на обычные светские беседы. Это было глубокое погружение в мир ее чувств, в мир ее поэзии, в мир ее души.

Фьорелла ощущала, как между ней и виконтом растет взаимное доверие, как на его благодатной почве крепнет нечто большее, чем простое дружеское участие. Она делилась с Витторе Жиральдо своими сомнениями, творческими поисками, слушала советы, которые он давал деликатно, не навязываясь, с уважением к ее творческой индивидуальности.

Его взгляд, когда она читала стихи, был полон не только восхищения, но и чего-то еще: нежности, доброты, понимания и глубокого уважения к тому, что она делала. Фьорелла чувствовала, что он видит не только слова на бумаге, но и душу, прячущуюся за ними. Душу, которая наконец-то нашла своего собеседника, своего понимающего слушателя. И в каждом его взгляде, в каждом слове, в каждом жесте она находила подтверждение тому, что не ошиблась, что эта связующая нить, вытканная из поэзии, симпатии и взаимопонимания, очень прочна, и ведет ее к чему-то новому, к чему-то волнующему и неизведанному. Ее творчество стало не только отдушиной, но и способом соединения тянущихся друг к другу сердец, межличностным мостом, связующим людей в самой глубокой, эмоциональной близости.

Порой Фьорелла одергивала себя. Разве вправе она, помолвленная с совершенно другим мужчиной, так прорастать душой в виконта Моразини?! Что будет делать потом, когда они уже не будут встречаться? Когда ее затянет болото теперь уже не слишком желанного замужества, и муза зачахнет под гнетом бесцветной обыденности. Когда семейная рутина и прозаические разговоры с мужем о торговле, счетах, сделках «кровь за кровь»[122], кредиторах, перевозке грузов, закупке и продаже тканей, об опасностях, которые поджидают их корабли в Средиземном море, поглотят ее поэтическое вдохновение.

Но сердце, как обычно, не слушало разум. Оно тянулось к тому, что ему было жизненно необходимо, к тому, кто вдохновлял и мотивировал, кто делал дни жизни яркими, запоминающимися, интересными. Виконт Моразини был лучом солнца в не слишком радостной жизни, магической искрой, разжигающей в ней горение. Его интеллект, его тонкий юмор, его душевность, искренность и сердечность — всё это было лучшим лекарством от тоски и одиночества, которые грозили затопить ее.

Фьорелла думала обо всём этом, блуждая глазами по строчкам брачного договора. Назначенный день венчания неминуемо приближался. А это означало, что под этим обязательным документом должна быть, наконец, поставлена тетина подпись, после чего ей придется начинать подготовку к свадьбе.

Девушка не вчитывалась в сухие и заковыристые юридические формулировки. Зачем? Внутренним чутьем она ощущала, что все они будут выстроены так, чтобы максимально защитить ее интересы. По-другому виконт Моразини не поступил бы, не в его это характере. А потому доверие к нему как адвокату у Фьореллы было абсолютным, глубинным, рождавшим в ней спокойствие, сравнимое с гладью горного озера, отражающего своими водами бездонное летнее небо.