Фьорелла. Закон любви. Часть 1

— Что ж, я намерен удовлетворить ваше прошение, адмирал. Я дарую вам право заключить морганатический брак и легитимизировать детей, рожденных в этом союзе. Ваши былые и, уверен, будущие заслуги перед короной, а также отсутствие иных наследников, позволяют мне сделать для вас исключение из общих правил. Однако, как того требует государственный порядок, королевская привилегия[106] должна быть утверждена Государственным советом, который возглавляет мой первый министр, синьор Бернардо Тануччи. Насколько мне известно, он был близок с вашим отцом. Думаю, этот факт лишь поспособствует положительному рассмотрению вашего дела и скорому подписанию моего рескрипта[107].

Алессандро молча выдохнул: бо́льшая часть дела была сделана. Оставалось лишь добиться от молодого короля последней уступки.

— Ваше Величество, вы оказываете мне великую честь своим согласием. Клянусь, я этого не забуду. Однако, пользуясь вашей несказанной милостью, осмелюсь обратиться с еще одной просьбой. К сожалению, в прошении я не упомянул этот пункт, не зная, что он окажется столь важным для осуществления мною задуманного.

— О чем речь, князь? — спросил Фердинанд, оживившись.

Алессандро устал от многословных церемоний и перешел к сути без лишних предисловий:

— Я прошу вас даровать моей будущей супруге право после венчания именоваться «княгиней».

Фердинанд задумчиво молчал, и тут на помощь Филанджери неожиданно пришла юная королева.

— Majestät! Mein Herr![108] Я понимаю, что подобная просьба необычна, но иногда великодушие венценосца способно изменить не только судьбу одной женщины, но и упрочить верность целого рода. В моем доме, доме Габсбургов, говорят: «Große Ehre entspringt großem Erbarmen. — Великая честь произрастает из великого милосердия». Насколько я понимаю, князь просит для своей будущей супруги ненаследуемый, личный титул вежливости. Ваше согласие удовлетворить эту просьбу не умалит ни наш трон, ни устои, но станет свидетельством вашей мудрости и справедливости.

Порой именно такие жесты рождают настоящую привязанность и благодарность, которые невозможно купить ни золотом, ни законами. Я сама — чужестранка при вашем дворе и прекрасно знаю, как важно чувствовать себя принятой. Поверьте, милость, оказанная женщине, всегда возвращается сторицей ее преданной благодарности и добрыми делами.

Капитан Филанджери верно и преданно служил вашему батюшке. Он снискал себе имя в Испанской королевской армаде — немногие могут похвастаться столь безупречной репутацией. Нашему флоту необходимы командиры с его опытом и глубоким знанием морского дела, особенно в эти смутные времена, когда море грозит стать ареной опасных политических интриг.

Сейчас капитан Филанджери переживает непростой период — и не по своей вине, хочу заметить. Но ум, отвага и стойкость — это то богатство, на которое ни один кредитор не наложит арест, и которое не отнимет ни одна житейская буря. Таких людей нужно поддерживать, ибо их судьба неразрывно связана с судьбой королевства.

Удовлетворить прошение князя в полном объеме — значит не только проявить милосердие, но и ясно показать, что королевская власть ценит верность и возлагает надежды на будущие заслуги перед короной. Забота о прочном семейном очаге вашего морского офицера лишь укрепит его преданность вам, Ваше Величество. Ваше великодушие останется в памяти не только у семьи капитана Филанджери, но и у всех ваших подданных, ибо они увидят в вас не просто властителя, но справедливого покровителя.

Юный король взял в руку серебряный нож, неторопливо намазал масло на хлебец, сверху полил конфитюром, закинул в рот кусочек, прожевал и только после этого, наконец, произнес:

— Что ж, князь, я рассмотрю этот пункт вашего прошения с особым вниманием. Дарование титула вежливости вашей будущей супруге, если Государственный совет не возразит, вполне возможно. Ее Величество королева права: это будет ненаследуемый титул, придающий статусности и уважения, и, на мой взгляд, станет справедливой компенсацией избранной вами невесте за вклад в разрешение вашей ситуации и принесенную жертву. Уверен, ваш союз послужит примером благоразумия и преданности престолу.

— Благодарю вас, Ваше Величество. Ваше согласие удовлетворить мои просьбы — великая честь для меня и моего рода. Клянусь служить вам с тем же рвением, с каким служил Испанской короне, и оправдать доверие, оказанное вашей милостью.

— Уверен, что так и будет, — произнес Фердинанд и, уже поднимаясь из-за стола, добавил: — О вашем прошении будет немедленно сообщено Государственному совету, князь Алессандро.

Мария Каролина, расставаясь с визитером, была куда более многословна и сердечна:

— Мы не прощаемся с вами, князь. С нетерпением ждем вашего скорого возвращения с радостной вестью о наследнике. Хотя, должна признаться, по собственному опыту знаю, насколько этот путь непрост. Небо пока не благословило наш дом появлением младенца, но мы с Его Величеством не теряем надежды порадовать Государственный совет и всю страну рождением долгожданного престолонаследника. Моя матушка, эрцгерцогиня Австрийская Мария Терезия, часто повторяет: «Geduld und Fleiß sind die besten Verbündeten in dieser Angelegenheit. — Терпение и усердие — лучшие союзники в этом вопросе». Желаю вам, князь, такой же стойкости, какую требует море, и такой же удачи, какую ждет капитан, ведущий свой корабль сквозь туманы к спасительной гавани. Пусть Господь дарует вам сына, достойного вашего рода и нашего королевства.

Филанджери склонил почтительно голову и подумал: «Да, Мария Каролина — королева не только по рождению, но и по призванию. Она не будет тенью своего супруга. Эта женщина, еще не достигнув и двадцати лет, уже обладает силой воли и интеллектом. Она явно способна управлять не только двором, но и целым королевством. В ней и теперь читается будущая мощь, чувствуется энергичная, властная натура, для которой обстоятельства и условности — лишь препоны, кои можно и нужно преодолевать ради поставленных целей. Неаполь, возможно, еще не до конца осознал, какой бриллиант, хоть и с острыми гранями, ему достался. Эта королева точно будет править. И править она будет властно и жестко».

Глава 2

Витторе Жиральдо отодвинул стул и уселся поближе к девушке. Выложил на столешницу из кожаной папки пачку бумаг.

— Синьорина Фьорелла, как и было ранее условлено, я принес вам для ознакомления ваш брачный договор. К сожалению, закон не наделил вас еще правом подписи. Это право по-прежнему закреплено за вашей тутриче[109], синьорой Сильвестри…

Адвокат демонстративно взглянул на каминные часы уютной гостиной и поправился:

— Впрочем… Уже миновал полдень. Венчание вашей родственницы было назначено на одиннадцать. А это значит, что она уже не Сильвестри, а Филанджери Ла Фарина, и, учитывая ее брачный контракт, к которому мне также пришлось приложить руку, нам следует отныне величать вашу милейшую тетушку княгиней ди Сатриано, княгиней ди Арианиелло и графиней Авеллино. Ее новый супруг, по милости нашего короля, смог удостоить свою жену почетными титулами вежливости. Сделал он это, конечно, не от щедрот душевных, а по ее настойчивому требованию. Вопрос о титулах был острым предметом обсуждения и единственной препоной для подписания брачного договора с ее стороны.

Кстати, боюсь, что подписание этого документа, — Витторе Жиральдо указал рукой на стопку бумаг, лежащую на столе, — тоже может застопориться. Завещание вашего покойного дяди, наделившее вдову правом опеки над вами, содержит одну неприятную оговорку, от которой я синьора Сильвестри в свое время так и не смог отговорить.

— О чем вы? О какой оговорке речь? — спросила Фьорелла заинтересовано.

Виконт Моразини, развернувшись к девушке, придал лицу выражение мягкой серьезности.

— Видите ли, тут такое дело. В случае нового замужества вдова синьора Сильвестри может передать право опеки над вами своему новому супругу, если он, конечно, изъявит желание такую ответственность на себя принять.

— И это что-то меняет? — осведомилась девушка, но теперь ее интерес заметно поугас. — Через три месяца состоится моя свадьба. После моего венчания с сыном синьора Эспозито опекун — неважно, будет ли это тетя Лукреция или эта роль достанется ее новому супругу — в любом случае это право потеряет. Я стану замужней синьорой и выйду из-под опеки. Три месяца — незначительный срок. Даже если Лукреция, — Фьорелла запнулась, — простите, даже если княгиня ди Сатриано и ди Арианиелло пожелает избавиться от бремени опеки надо мной и передать эту «обузу» супругу, я это уж как-нибудь переживу.

Виконт Моразини издал глубокий, протяжный вздох, заставивший Фьореллу напрячься.

— Что-то не так?

— Боюсь, что в этом случае всё окажется не так уж и просто.

— Что вы имеете в виду?

Прежде чем ответить, Витторе Жиральдо постучал по столешнице пальцами и вновь глубоко вздохнул.

— Видите ли, тут такое дело. Брачный посредник жениха, а теперь и уже супруга, вашей тетушки, вероятно, с подачи своего нанимателя, испил у меня не одну караффу[110] крови, пока мы не выработали тот вариант договора, который полностью удовлетворил князя ди Сатриано и ди Арианиелло. Насколько я понял, его светлость — человек, который всегда добивается того, чего захочет.

Витторе Жиральдо потянулся к хрустальному графину, стоящему на столе:

— Вы позволите?

Фьорелла вынырнула из состояния задумчивости:

— А? Что?

Поняв, что виконт просит дозволения налить себе воды, ответила:

— Да-да, конечно.

Пока мужчина наполнял стакан, девушка отрешенно наблюдала за этим действом, а потом неожиданно попросила:

— Если не затруднит, и мне налейте, пожалуйста.

Фьорелла несколько раз обмахнула лицо ладонью. Она пожалела, что не захватила с собой веер. Слова виконта породили в ней смутное предчувствие чего-то дурного, и это заставило сердце сбиться с привычного ритма.

— Сегодня как-то уж слишком жарко, — решила она пояснить свою просьбу.

Виконт подал ей уже налитый стакан.

— Синьорина Фьорелла, я вас чем-то расстроил?

Девушка отпила несколько глотков.

— Не сказать, что расстроили, скорее дали повод к беспокойству.

Витторе Жиральдо приподнял бровь, побуждая собеседницу к разъяснениям.

— Видите ли, я ведь еще ни разу не встречалась с тетушкиным женихом. Он посватался очень необычно и стремительно: нанес синьоре Лукреции молниеносный визит, а на следующий день прислал письмо с предложением руки и сердца. Тетушка, к моему большому удивлению, его сразу же приняла, ну а потом… Потом вы знаете сами. После этого в торг за приданое вступили адвокаты сторон. Эта процедура по времени была куда более затяжной, чем само сватовство.

— А во время того, первого, визита вы разве не присутствовали?

Фьорелла мотнула головой.

— В тот день была годовщина смерти моих родителей. Мы с нянюшкой в это время были в церкви на заупокойной мессе. Тетя потом сказала, что предложила князю отобедать с нами. Она хотела познакомить его светлость со мной, но он, сославшись на неотложные дела, отказался дожидаться.

— А почему же вы сегодня не в церкви? Разве вас не пригласили на венчание?

Девушка улыбнулась.

— Представьте себе, нет. Не пригласили. И это тоже решение князя. Тетя объяснила, что жених не желает видеть посторонних на церемонии. На венчании будут присутствовать только молодожены да два свидетеля, причем оба со стороны жениха. Свадебного банкета, кстати, тоже не будет. Тетя сказала, что они ненадолго заедут сюда после церкви. Она всё-таки хочет познакомить меня с мужем. А потом они сразу отправятся на виллу князя. Она находится здесь же, в Позиллипо. Медовый месяц они проведут там. А я в это время поживу здесь с няней. Так что терпеть причуды нового мужа тети мне придется недолго, всего лишь два месяца.

Витторе Жиральдо хмыкнул.

— Да уж, необычный человек, что и говорить. Быть может, у них, военных, всегда так? Всё строго, без лишней помпезности и ненужных церемоний. Быстрая помолвка, минимальное количество гостей на венчании, отказ от пышного празднества — это больше похоже на продуманный и стратегически выверенный военный план, где каждый шаг продуктивен и целесообразен.

Возможно, князь, привыкший к подчинению личного состава и железной дисциплине на вверенном ему корабле, перенес этот подход и на свою женитьбу. Всё описанное вами говорит о желании его светлости сэкономить время и силы, сосредоточившись на главном — заключении брака.

Но, надо признать, военная стратегия князя принесла ему в конечном итоге желанную победу. Он получил не только красивую жену, не только крупное доте[111], но и выторговал себе право единолично распоряжаться имуществом своей второй половины. Так что с сегодняшнего дня доля вашей тетушки в компании синьора Сильвестри больше не находится под моим контролем, и я уже не являюсь поверенным княгини. Ваш брачный договор — последний документ, который я для нее готовил. Ей, как вашей опекунше, осталось только поставить под ним подпись.

Виконт пододвинул пачку бумаг поближе к девушке.

— Но перед этим я всё же попрошу и вас ознакомиться с ним. Я специально приехал пораньше, чтобы у вас была возможность сделать это. Вы должны знать, что вас ждет.

Фьорелла взяла верхний лист в руки. Она должна знать, что ее ждет? Она и так это знает. Ее не ждет ничего хорошего.

Фьорелла Паломма Сильвестри, по сути, жила приживалкой в богатой семье, хотя по своему происхождению была довольно знатна. Ее мать, Летиция Йоланда, урожденная Алессандри была единственной дочерью Джакомо Маттео Алессандри, виконта ди Леттере. Когда юной виконтессе исполнилось восемнадцать лет, она тайно обручилась с вхожим в их дом тридцатилетним преподавателем латыни Доменико Феличе Сильвестри. Этот союз, освященный церковными брачными клятвами, не получил благословения главы рода Алессандри. Летицию изгнали из семьи, оставив наедине с неизбежной нищетой, грозящей уничтожить и ее, и возможного ребенка.

Однако судьба девушки оказалась благосклоннее, чем ожидал ее отец. С голоду дочь, конечно же, не пропала. Во-первых, ее супруг являлся профессором Неаполитанского университета. Во-вторых, он давал уроки детям знатнейших и богатейших домов Неаполя, получая за это щедрое вознаграждение. А в-третьих, и это самое главное, он происходил из семьи богатых негоциантов Сильвестри, коим принадлежала могущественная компания, занимающаяся оптовой торговлей дорогими тканями по всему Апеннинскому полуострову. И хотя Доменико Феличе не пошел по стопам отца и старшего брата, он не был отлучен от семейных денег.

Отец Доменико, дед Фьореллы, видел, что его младший сын не чувствует в себе склонности к торговле. Увлечение отпрыска латынью и древнегреческим языком, мифологией и поэзией стало для него не просто профессией, а истинным жизненным призванием. Старший Сильвестри, проницательный и дальновидный человек, не стал препятствовать сыну, увидев в его учености возможность для всей фамилии достичь более высокого социального статуса и выйти за пределы чисто коммерческого процветания. Его инвестиции в образование сына принесли отличные плоды. Младшему Сильвестри удалось добиться многого.

В скором времени Доменико Феличе получил ученую степень доктора и занял в Неаполитанском университете должность преподавателя греческого и латинского языков и литературы, а еще через какое-то время стал Cattedraticus Litterarum Humanarum[112]. Тем самым отец Фьореллы достиг вершины в своей академической карьере.

Правда, родитель Доменико до этого знаменательного дня не дожил. После его смерти унаследовавший всю компанию старший сын поступил относительно справедливо. Фирму отца Бернардо Гуидо оставил себе, а вот все деньги поделил с младшим братом поровну. В одночасье Доменико Феличе стал очень богатым человеком.

Таким образом, ирония судьбы привела к тому, что Летиция Йоланда Сильвестри, урожденная виконтесса ди Леттере, лишенная родительского дома, участия и покровительства родных, жила с маленькой дочерью в полном комфорте и достатке, обеспеченном не своими родственниками и собственным приданным, а ученой карьерой мужа и деньгами, доставшимися ему после смерти отца.

Отсутствие родительского внимания заменяла ей нежная любовь и забота супруга. Профессор Сильвестри боготворил свою юную, хрупкую жену. Он всегда ласково называл ее Лети и говорил, что имя это звучит как любовный шепот. В каждом взгляде на супругу читалось безграничное восхищение и обожание. Летиция, в свою очередь, отвечала мужу трепетным благоговением. Ее глаза всегда сияли, отражая свет его чувства.

В атмосфере искренней привязанности и взаимного уважения расцветала их дочь Фьорелла Паломма. Она была центром этой маленькой вселенной, желанным и любимым ребенком. Дом профессора Сильвестри был не только оазисом спокойствия, но и своеобразным филиалом Неаполитанского университета. Здесь ценились интеллектуальные разговоры и совместные вечерние чтения книг. Маленькая Фьорелла росла, вдыхая благоухающую смесь интеллекта, гармонии и безграничной родительской любви. Это было золотое время, полное беззаботных детских радостей, окруженное ласковым светом семейного счастья. Однако, как это бывает в жизни, за красивым закатом неизбежно следует наступление ночи. На смену безмятежному счастью Фьоры пришли тяжелые, темные времена.

В 1767 году легендарная Медицинская школа Салерно, достигшая расцвета к тринадцатому веку, а к веку восемнадцатому уже ощущавшая вялое дыхание упадка, под эгидой Бурбонской династии значительно преобразилась. Из старинных стен, хранивших веками медицинские тайны, возникла Regio Studio di Salerno — Королевская школа Салерно.

В отличие от прославленной предшественницы, сосредоточенной преимущественно на врачебном искусстве, новое учебное заведение было задумано как оплот более широкого образования. Медицина, безусловно, оставалась в приоритете, но к ней прибавились философия, право и гуманитарные науки.

Для реализации амбициозной задачи по ее преобразованию, по высочайшему повелению короля Фердинанда IV, из Неаполитанского университета были откомандированы в Салерно на месяц трое специалистов, в том числе и кафедральный профессор гуманитарных наук Доменико Феличе Сильвестри. Всем троим предстояло наладить изучение новых дисциплин в только что учрежденном учебном заведении.

Летиция Йоланда не пожелала расстаться с любимым супругом на столь продолжительное время. Она напросилась с ним в эту длительную командировку. Пятнадцатилетнюю дочь Фьореллу они не взяли с собой лишь по одной причине: в тесной карете для нее просто не было места. Это вынужденное решение, как оказалось впоследствии, стало для девочки настоящим спасением.

Дело было в мае. При подъезде к Виетри-суль-Маре на путешественников обрушилась вся ярость природной стихии. Неистовая буря с ревущим ветром и потоками ливня стала для них смертным приговором. Им стоило бы остановиться и переждать грозу на ближайшем постоялом дворе. Но до Салерно оставалось рукой подать. Поэтому ездоки вознамерились двигаться дальше. Это решение обернулось трагедией.

Дорога проходила по скалистому берегу моря. В одном месте нависшая скала не выдержала натиска ветра и небесных потоков воды. От нее откололся огромный кусок, который, устремившись к морю, снес туда же и карету с двумя лошадьми. Чудом выжить смог лишь возница. Его отбросило с серпы[113], он упал на скалистый уступ и с большим трудом выбрался обратно на дорогу. Мужчина и рассказал потом обо всех обстоятельствах столь страшной трагедии, стоившей четырех жизней.

Это был громкий случай, вызвавший широкий общественный резонанс. Рассказ об ужасающей катастрофе облетел все газеты и новостные листки Неаполя. Еще бы! В страшном происшествии погибли сразу три кафедральных профессора Неаполитанского университета.

Королевским приказом несовершеннолетним детям и вдовам погибших была назначена щедрая пенсия. Фьорелла Паломма была в числе ее получивших. Но разве могло это хоть в какой-то мере компенсировать ее потерю? Фьорелла очень любила мать и просто обожала отца. В черные дни скорби, как будто в отклик на невыносимую боль, в груди девушки расцвел поэтический дар, и ее первое стихотворение стало пронзительным криком души об утрате и о любви к ушедшим близким.

О, Небеса! Прошу у вас ответа: За что послали вы мне тяготы страданья? Остановите и мое дыханье! Страшна, невыносима мука эта… Отец был сердцем, мать — моей душою! Без них я вся увяла, опустела, И на столетье, будто, постарела… Не знаю сна, не ведаю покоя. Стал приговором им скалистый берег моря… Я разъяренную Стихию проклинаю! Она похитила мою семью у бездны края! Как жить без них?.. Осталось только горе. Молю, Господь, спаси их души Ты. Даруй им рая вечного плоды[114].

Оставшись сиротой, девочка лишилась не только родительской любви и заботы, но и надежды на пристанище в доме деда и бабки по материнской линии. Гибель дочери не смогла смягчить сердце виконта ди Леттере. Оно оказалось непроницаемо для слез единственной внучки.

Виконта угнетала непокорность Летиции, он никак не мог принять ее дерзкий побег из родного дома и тайное венчание с учителем латыни. Рождение внучки, на три месяца опередившей свой срок, стало не только доказательством греховности дочери, но и сокрушительным ударом, усилившим и без того бушующие ярость и негодование.

Мысль о том, что Летиция предавалась любовным утехам под крышей его дома, словно искра, брошенная в бочку с порохом, взорвала оковы сдержанности и мысли о примирении. Запертый в клетке собственных обид, он не воспринял как правду письмо дочери с объяснениями, что венчалась она невинной и что Фьорелла родилась семимесячной. Для него рождение внучки в неположенный срок стало неизгладимым пятном на чести фамилии Алессандри. Он видел в действиях дочери не только непослушание, но и презрение к своему авторитету, к вековым традициям знатного рода. Для виконта, привыкшего к безусловному повиновению и строгому соблюдению социальных норм, это было актом непростительного бунта, оскорбление его самого, сравнимое лишь с изменой.

Летиция Йоланда — воплощение его позора и символ разочарования в собственной крови — была им отвергнута и оставлена на произвол судьбы. После ее смерти гнев виконта, изначально направленный на дочь, с бесстрастной жестокостью обрушился и на внучку. Отказ виконта ди Леттере принять пятнадцатилетнюю Фьореллу Паломму Сильвестри стал жестоким, но логичным финалом семейной драмы, запущенной непокорностью дочери. Виконт ди Леттере, в своем твердокаменном эгоизме, избрал путь мщения, назначив его объектом собственную кровь — ни в чем не повинную внучку.

К счастью, осиротевшая Фьорелла, как и ее мать, не осталась наедине с жестокой судьбой. Девушку приютил родной дядя, Бернардо Гуидо, который сам оказался в плену двойной трагедии. Лишь во втором браке ему суждено было познать счастье отцовства, которого не принес первый, бездетный союз. Спустя пять лет после свадьбы Лукреция Пьерина, его новая жена, наконец-то готовилась явить на свет близнецов. Для Бернардо это событие обещало стать днем несказанной радости и долгожданного счастья. Он чувствовал, что мечты о большой семье и наследниках, наконец-то, начинают сбываться.

Однако его надежды не оправдались. Ошибка повитухи при ведении трудных родов привела к тому, что оба мальчика оказались задушенными пуповиной. Они родились мертвыми. Эта новость разбила сердце мужчины. Бернардо и его жена погрузились в бездонную пучину горя.

Но на этом беды синьора Сильвестри не закончились. Спустя всего неделю Бернардо получил известие о гибели младшего брата и его жены. Двойной удар судьбы был настолько сильным, что он в отчаянии пытался найти хотя бы какое-то облегчение. Именно тогда ему и пришла мысль забрать осиротевшую племянницу к себе.

Фьорелла, потерявшая родителей, была для него не только единственной кровной родственницей, но и надеждой на утешение. Тихая, чуткая, очень умная и тонко чувствующая, она явилась для него светом в темные времена. Бернардо Гуидо, сам страдающий от потерь, стал для девочки опорой и защитой. Дядя старался окружить племянницу любовью и вниманием, относился к ней так, как если бы она была его дочерью.

Девушка своими теплыми ответными чувствами позволяла мужчине испытать желанную радость отцовства, пусть и несколько в ином, не прямом качестве. Их обоюдная приязнь стала для обоих источником утешения и душевных сил. Она позволяла вместе преодолевать трудности и находить смысл жизни после утрат.