Фьорелла. Закон любви. Часть 1

Прекрасная Бабо на все нравоучения смотрела сквозь пальцы, и предпочитала слушать иные «проповеди» — те, что поют в серенадах страстные кавалеры. Бедняга Ганс страдал, терзался и в конце концов так изнемог от своих подозрений, что спать стал плохо.

Однажды, после доброго ужина и вина, он крепко заснул рядом с женой и увидел во сне дьявола. Тот, желая оказать любезность старику, протянул волшебное кольцо, уверяя, что пока оно на пальце, Карвелю не грозят рога. Радости Ганса не было предела. Он возблагодарил Сатану, пожелав всяческих благ, как будто тот был его лучшим духовником! Но, синьоры и синьорины, увы! Проснувшись, наш герой обнаружил, что никакого кольца нет и в помине, а его палец оказался… скажем так, в весьма пикантном женском месте. Заткнуть пальцем le passage vers le jardin d’Éden — «лаз в Эдемский сад»[90] — вот дьявольское средство от супружеских измен.

Одуванчик закончил рассказ и обвел взглядом сидящих за столом. Алессандро последовал его примеру. Его не очень-то и удивило, что пикантный рассказ женоподобного красавчика не окрасил румянцем смущения щечки присутствующих дам. Они лишь понятливо заулыбались и закивали напудренными головками.

— А я была бы не прочь, если бы этот самый лаз подобным образом заткнули мне, с одной лишь поправкой: пусть это будет не супруг, — произнесла в ответ на услышанное Сара Гудар.

У всех не было никакого сомнения, что метресса Фердинанда имеет в виду палец своего венценосного любовника.

— Пожалуй, я бы тоже не отказалась от подобного «колечка», — присоединилась к ее скабрезности самая молодая из женщин, оказавшаяся случайной соседкой Филанджери. Та самая, которая уверяла, что мужчины, подобные Алессандро, могут вызвать «мгновенно вспыхнувшую страсть».

Кокетка хотела казаться un vrai petit démon — маленьким бесенком, проказницей и шалуньей, но, если бы рядом с Филанджери сейчас был его старпом, на ухо бы точно прозвучало: «She’s a windmill without a grain of flour, but dust and chaff enough to spare! — Она ветряная мельница[91] без крупинки муки, но пыли и отрубей — хоть отбавляй!»

— Ваша светлость, — обратилась «шалунья» к Филанджери, — почему вы столь холодны к нашей беседе? Подарите нам хотя бы пару слов, — кокетливо протянула она, чуть подавшись к нему, будто приглашая к тайному обмену мыслями.

Филанджери к ее чарам остался непроницаем.

— На слова я скуп, синьорина… простите, не запомнил ваше имя, — ответил он высокомерно. — К словам я отношусь со всем возможным вниманием, ибо слова — вещи, и вещи ценные.

— Но ведь иногда ценные вещи рождаются в легком флирте, — не унималась кокетка. При этом она обводила кончиком указательного пальца края своей шоколадетассен[92]. — Легкость, как и сладость, — залог настоящего удовольствия, не так ли? Такие мужчины, как вы, для нас, женщин, — словно редкие трофеи. Вы вызываете желание рискнуть, чтобы хоть на миг завладеть вашим вниманием.

Филанджери был готов поставить на кон последнюю унцию своего ромового пайка, ибо ни на миг не сомневался, что эта дама положила на него глаз, и ей совершенно невдомек, что у нее, как у кошки в аду без когтей, нет абсолютно никаких шансов.

— Легкость, как и сладость, хороши в меру, — отозвался он, выдерживая паузу. — Избыток того и другого только затмевает истинную ценность.

— А вот я большая сладкоежка. Советую и вам к этому пристраститься.

Она взяла в руки шоколатьер[93], придвинула к себе чистый гобелет[94] и плеснула в него немного горячего шоколада.

— Ну же, князь, немного легкой и воздушной сладости никому не повредит, — проворковала она медово, придвигая к нему бокал с густым напитком.

«Кажется, шоколад льется не только из шоколадника, не только из ее уст… Он скоро польется из всех иных дырок в ее теле — так его в этой женщине много», — подумал Алессандро с неприязнью.

Как же он ненавидел всё это! Пустые разговоры, взгляды и улыбки с подтекстом, сальные шутки, липкие шепотки, театральные вздохи, фальшивые сожаления, двусмысленные комплименты, тайные записки, летящие ему вослед с предложением «продолжить беседу при ампли»[95]… Его появление в свете всегда вызывало жуткий переполох среди светских болонок в бриллиантовых ошейниках, отравленных ядом беспутства. Это напоминало ему бурю в фарфоровом бурдалю[96], от которой даже ему, опытному капитану, хотелось уйти в открытое море, подальше от суетливых берегов, где высший свет и интригующие сплетни считаются такими же связанными и неразделимыми понятиями, как паук и паутина.

Эти сценки, развернувшиеся в роскошной гостиной Палаццо Реале, явили Филанджери всю глубину упадка неаполитанской аристократии. Не сказать, что это стало открытием или каким-то образом задело тонкие чувства, коих в нем отродясь не бывало, но неприличные разговоры, упакованные в своеобразную игру ума, ведущиеся так открыто, ядовитые сплетни, подменяющие интеллектуальные беседы и маскирующиеся под остроумие, явились для него лакмусовой бумажкой всеобщего падения нравов.

К счастью, продолжать эту бессмысленную и малоприятную беседу Алессандро не пришлось. Все находящиеся в зале были приглашены в приемную секретаря прошений.

Там за тремя столами уже восседала троица разъевшихся сановников, которые, судя по самодовольным лицам, весьма удачно устроились у государственных яслей[97]. Они без лишних церемоний собрали у посетителей папки с прошениями, бегло взглянули на содержимое и, не проявив ни малейшего интереса к высокородным визитерам, сухо произнесли:

— Синьоры и синьорины, ваши прошения приняты к рассмотрению. О решении Его Величества каждому будет сообщено особо. Если Его Величество соизволит назначить аудиенцию, вам будет направлено приглашение во дворец.

Затем, не потрудившись выслушать ни единой попытки уточнить сроки или задать дополнительные вопросы, сановники поднялись и ни слова не говоря удалились.

В дверях появился пожилой мажордом ди корте[98] в расшитом камзоле и громко объявил:

— Синьоры, на сегодня прием завершен. Просим покинуть дворец и ожидать дальнейших распоряжений.

Филанджери тяжело вздохнул. Всё указывало на то, что волокита с получением разрешения грозит затянуться на неопределенно долгий срок. В коридорах власти время течет иначе — вязко, лениво, неторопливо. Его прошение может бесследно раствориться в бездонной канцелярской трясине. Судьба просителя — ждать, ждать и еще раз ждать. Здесь выигрывает только терпеливый. А состояние дел, к сожалению, временем не располагает.

Что он там сегодня говорил о Фортуне? Сейчас ее вмешательство и покровительство были бы как нельзя кстати. Но, похоже, у морского офицера Алессандро Филанджери Ла Фарина и впрямь в жизни настала черная полоса, и ему в полной мере придется испытать на себе прихоти этой переменчивой и капризной богини.

Фортуна, словно легкомысленная красавица, то щедро одаривает улыбкой, то отворачивается, не оставляя ни малейшего шанса на успех. Она не признает постоянства, ее благосклонность зыбка, как морская волна. И всё, что остается — терпеливо ждать, когда капризница обратит на него свой лукавый взор.

Перед тем как Филанджери смог покинуть дворец, к нему неожиданно приблизился Одуванчик. Тот задержал его легким, почти невесомым прикосновением к локтю — жест учтивый, но оттого не менее настойчивый.

— Я не прощаюсь с вами, князь, — с загадочной улыбкой произнес он. — Уверен, следующая встреча не заставит себя ждать. У нас, вне всякого сомнения, найдется немало тем для обстоятельного разговора.

Он склонил голову в вежливом полупоклоне, а его взгляд задержался на лице Алессандро чуть дольше, чем позволяли приличия. В этом внимании сквозило не только любопытство, но и едва уловимый оттенок личного и очень пристрастного интереса.

— Не откажу себе в удовольствии пообщаться с вами в более непринужденной обстановке, — добавил он чуть тише, словно бы намекая на нечто большее, чем просто светскую беседу.

С этими словами Одуванчик удалился, оставив после себя легкий шлейф благоухания и ощущение неприятно будоражащей интриги.

* * *

По счастью, улыбка Фортуны не заставила себя долго ждать. Буквально через два дня Алессандро получил из дворца приглашение на королевский завтрак.

На этот раз перед визитом в Палаццо Реале он не стал наряжаться с особым тщанием, как того требовал бы официальный или торжественный прием. Алессандро решил обойтись без блеска, лоска и помпезности, оставив ордена и знаки отличия в футляре. Приглашение на завтрак, пусть и королевский, казалось ему скорее возможностью для делового разговора, чем поводом для демонстрации регалий и воинских заслуг. Он выбрал скромный, но безупречно сшитый синий мундир с серебряными галунами, подчеркивающий достоинство и вкус, но не кричащий о прошлых триумфах.

В этот раз он ставил на простоту и сдержанность — качества, которые, как знал, порой производят на собеседников куда большее впечатление, чем россыпь наград на груди.

Алессандро был приглашен в небольшую, но роскошно убранную гостиную, где царили утонченность и изысканный вкус. Ему не пришлось томиться в ожидании: всего через несколько минут в залу вошла королевская чета. В знак почтения адмирал отвесил глубокий, безупречно учтивый поклон.

Фердинанд приветствовал гостя с той небрежной любезностью, которая свойственна людям, давно привыкшим к почестям.

— Рад видеть вас, адмирал, — произнес король, кивая сдержанно, но не без интереса. Надеюсь, вы не в обиде на меня за то, что назначенная ранее аудиенция не состоялась. Зато сегодня у вас будет возможность позавтракать в присутствии моей королевы.

Алессандро поклонился вновь, отвечая с той сдержанной учтивостью, которую диктовал этикет:

— Ваши Величества, для меня большая честь быть приглашенным на королевский завтрак. И, конечно, нет — я не держу обиды, ведь прекрасно понимаю, какой поток государственных дел ежедневно обрушивается на ваши плечи. Более того, я воспринимаю встречу с Ее Величеством королевой как более чем щедрую компенсацию за отмену аудиенции. Возможность засвидетельствовать свое почтение вам обоим в такой неформальной обстановке — это редкая привилегия.

— Благодарю вас, адмирал, — мягко вступила в разговор Мария Каролина, одарив его благосклонным взглядом. — Надеюсь, эта встреча предвещает добрые перемены в вашей судьбе. Прибывшее в Неаполь испанское посольство доставило личное послание августейшего отца моего супруга. Его Католическое Величество отзывается о вас с глубоким почтением и шлет самые высокие рекомендации. Король Карлос искренне надеется, что ваши бесценный опыт и познания отныне послужат вящему благу и процветанию неаполитанской короны.

В словах королевы Алессандро уловил не только формальную любезность, но и тонкий намек на возможность благоприятного решения его прошения.

— Для меня большая честь услышать столь лестную оценку от Его Величества Испанского короля, — ответил Алессандро, обращаясь к Марии Каролине.

Фердинанд, улыбнувшись, заметил:

— Вот уж поистине судьба любит шутить, капитан! Мне, испанцу по крови, суждено править Неаполем, а вам, истинному неаполитанцу, пришлось отдать лучшие годы службе испанской короне. Мне интересно, какими вы нашли моих несостоявшихся[99] соотечественников?

Филанджери хмыкнул:

— Ваше Величество, в национальном смысле Испанское королевство похоже на лоскутное одеяло, сшитое из самых разных тканей: одни — жесткие, другие — мягкие, третьи — яркие, четвертые — как сизый туман.

Андалузцы, к примеру, вечно празднуют, смеются, танцуют, угощают всех подряд тем, что у них есть, и обещают то, чего у них отродясь не водилось. Работать им скучно, зато рассказывать истории — здесь для них нет равных.

Галисийцы же, напротив, смотрят на мир с подозрением, будто за каждым углом прячутся призраки предков, строго за ними следящих. В приметы верят истово, новшества встречают с опаской, но трудятся с завидным упорством.

Упрямство арагонцев — их вторая натура. Если арагонец сказал «нет», то переубедить его может только Господь Бог — и то не всегда.

Кастильцы при любых обстоятельствах держатся с достоинством, будто каждый из них — потомок Сида[100]. Прямолинейны, немногословны, иногда кажутся суровыми, даже холодными — но они честны и благородны.

Каталонцы — народ деловой. Торгуются до последнего мараведи[101]. Обожают порядок и считают, что умеют всё на свете.

Астурийцы — люди гор, суровые и немногословные. Они упрямы, как арагонцы, но еще и более скрытны. Любят сидр, песни под гитару и свои зеленые долины.

Валенсийцы — словно их апельсины: яркие, сочные, но с легкой горчинкой. Уважают веселье и музыку, радушны, но, если что, могут вспыхнуть, как порох. В работе не всегда усердны, зато гостеприимны и щедры. О себе говорят с юмором, а о жизни — с оптимизмом.

Алессандро замолчал, а Фердинанд, слушавший его с интересом, спросил:

— А баски? Что думаете о них?

Филанджери чуть заметно приподнял бровь и по-доброму улыбнулся. Король явно задел одну из струн его души.

— Баски? — он на мгновение задумался. — Каждый баск — это крепость. Ест много, пьет крепко, землю свою любит до одури, а чужаков не жалует. Веселых песен от него не дождешься, но если уж сказал — так и будет. В Испании говорят: быть баском — значит быть загадкой для других. У этого народа столько тайн, сколько тумана над их горами.

Так что да, Испания — целая вселенная характеров и обычаев. И если спросите, кто больше по нраву именно мне, я отвечу: «Баски». Потому что в них нет ни лукавства, ни лишних слов. Они не уходят от трудностей, не прячутся за чужими спинами, не боятся сказать правду, даже если она горька. Если уж дружат — то до самого смертного конца. В море, где надежность — главное качество человека, баск — лучший товарищ: он не станет искать легких путей, не бросит товарища в беде, не спасует перед опасностью, не предаст ради выгоды. Там, где другие начинают сомневаться, баск, не говоря лишнего, уже действует.

— Ваше Величество, вам не кажется, что пора пригласить нашего гостя к завтраку? — с легкой улыбкой обратилась к супругу юная королева.

Фердинанд ничего не ответил ей, лишь молча подошел к столу и занял свое место во главе, усевшись в кресло, которое заранее отодвинули лакеи. Ее Величество Мария Каролина расположилась по правую руку от супруга. Король сделал знак слугам, чтобы они выдвинули стул на противоположной стороне стола.

— Присаживайтесь, князь, — произнес король, указывая рукой на отведенное гостю место. — За столом, как известно, не стареют[102], — добавил он с улыбкой.

Слуги принялись разливать напитки и раскладывать на тарелки угощения. Королевская чета приступила к трапезе. Алессандро есть не хотел, но, следуя правилам учтивости, пару раз ковырнул вилкой омлет с прошутто[103], заев его слегка поджаренным хлебцем с рикоттой[104].

Король и королева завтракали молча, а Филанджери еще раз внимательно окинул взглядом венценосную чету. Как ни странно, оценивая молодого короля, он не смог внутренне поднять королевский штандарт — тот самый специальный флаг, который на морских судах поднимают в присутствии монарха или членов королевской семьи. Глядя на Фердинанда, Алессандро не испытал ни верноподданнического восторга, ни почтительного трепета, ни восхищения. Он не проникся величием личности короля и не увидел в нем настоящего суверена, достойного того самого внутреннего «штандарта», который обычно поднимал в душе перед особой истинно королевской породы, коей, к примеру, был отец Фердинанда, испанский король Карлос III.

В свои двадцать лет неаполитанский король выглядел крепким и высоким, но без той болезненной утонченности, что порой отличает иных европейских монархов. Его осанка была лишена чопорного достоинства. Кажется, он еще не привык к длительным формальным церемониям, предпочитая более активные занятия.

На его голове красовался модный парик, а пудра, смягчая черты лица, не маскировала здоровый румянец, свидетельствующий в пользу кратких часов кабинетных деяний, частых прогулок под неаполитанским солнцем, а также охоты и рыбалки.

Лоб у юного монарха был широкий и открытый. Лицо слегка вытянутое. Глаза темные и живые, глядящие с нескрываемым любопытством, а порой даже с проблеском озорства, что несколько обескураживало в столь высокородной особе. Они не излучали суровой властности, привычной в облике короля Испании.

Однако самой примечательной деталью во внешности Фердинанда являлся нос — именно за эту особенность народ уже успел наградить неаполитанского венценосца прозвищем Ре Насоне[105]. Нос молодого монарха был не просто выдающимся, он прямо-таки господствовал на лице! Длинный, с легкой горбинкой, заканчивающийся достаточно объемной, почти мясистой частью, он представлял собой главную архитектурную доминанту королевской физиономии. Отнюдь не уродливой, но столь непропорциональной, что она моментально становилась центром внимания. Этот выдающийся нос придавал лицу короля… неаполитанскую самобытность, грубоватую, но в то же время выделяющую его из череды остальных Бурбонов.

Губы, полные, полнокровные, часто приоткрывались в едва заметной, чуть небрежной улыбке, которая выражала куда больше добродушия, чем изысканной галантности. Подбородок, крепкий, без какой бы то ни было слабости, указывал на упрямство Фердинанда.

Фигуру Его Величества обтягивал богато расшитый жюстокор цвета «императорского янтаря», расшитый золотой нитью и усыпанный драгоценными камнями. Под ним виднелось тонкое кружево манжет и жабо.

В целом, в свои двадцать король Фердинанд показался Филанджери человеком живым, энергичным, несколько простоватым в манере держаться, но в то же время обладающим несомненной харизмой.

Совсем иное впечатление на Алессандро произвела супруга короля. Он и в самом деле не ожидал увидеть королеву на завтраке. По строгому неаполитанскому этикету, унаследованному от набожного испанского двора, утренние трапезы монарха оставались делом сугубо приватным или, напротив, строго мужским, если на них приглашали военных. Женщинам, пусть даже королевской крови, в эти часы полагалось находиться в своих покоях.

Но Мария Каролина, плоть от плоти великой династии Габсбургов, явно не собиралась следовать душным местным традициям. В ее присутствии за столом Алессандро безошибочно угадал почерк ее матери, австрийской императрицы Марии Терезии. Молодая королева была слишком амбициозна, чтобы довольствоваться ролью безмолвной супруги при простоватом Фердинанде, предпочитавшем государственным делам охоту на кабанов.

В Неаполе шепотом поговаривали, что эрцгерцогиня прибыла из Вены с четкой целью: прибрать к рукам управление королевством. По условиям их брачного контракта, как только она подарит короне наследника, ей будет официально гарантировано место в Государственном совете. Но, судя по ее лихорадочному интересу к политике, Мария Каролина не собиралась ждать родов.

Ее появление на этом завтраке, да еще в разгар визита франко-испанского посольства, было не случайным капризом, а просчитанным политическим шагом. Королева жаждала участвовать в каждом решении супруга, лично оценивать преданность офицеров и мягко, но настойчиво направлять слабую волю Фердинанда в нужное руке Вены русло.

Австриячке было девятнадцать лет, но держалась она с такой уверенностью и достоинством, что всякий, кто видел ее, тут же забывал о юном возрасте. Истинная дочь императрицы Марии Терезии!

Первое, что бросалось в глаза, — лицо королевы. Оно было, бесспорно, красивым, но не той слащавой кукольной красотой, что быстро приедается. В нем чувствовалась порода и ум, выдающие не просто благородное происхождение, но и сильный характер. Цвет лица, нежный, фарфоровый, не тронутый жгучим неаполитанским солнцем, говорил о северном происхождении и тщательном уходе. Однако за чертами легкомысленной модницы угадывалось лицо королевы, рожденной править.

Большие, ясные, глубокого сине-серого цвета глаза смотрели проницательно, словно оценивая всё и всех вокруг. В них читались не только любопытство юности, но и привычка мыслить, анализировать и принимать решения. Иногда проскальзывала едва заметная искра нетерпения или даже скуки, но стоило их обладательнице заметить на себе изучающий взгляд, как они становились цепкими и внимательными.

Высокий лоб, окаймленный светлыми, почти пепельными локонами, напудренными до жемчужной седины, придавал облику королевы интеллектуальную галантность. Прическа была настоящим архитектурным сооружением: взбитые и завитые по последней венской моде волосы, пышно уложенные вверх, украшались небольшими палевыми перьями и заколками, инкрустированными бриллиантами, переливающимися в свете струящихся в окна солнечных лучей разноцветными брызгами.

Губы Марии Каролины, сложенные изящной дугой, чаще плотно сжатые, выражали величие. Тонкий и аристократичный нос придавал лицу строгую утонченность.

На шее королевы покоилась нить крупных безупречных жемчужин, а на груди, на лифе платья, сияла великолепная бриллиантовая брошь в виде банта — фамильная драгоценность и знак высокого статуса.

Юная австриячка была стройна, но не хрупка. Она несла себя с истинно имперской грацией. Каждое движение было выверено, но не скованно. Осанка безупречна, стан прямой, а гордо поднятая голова позволяла ей казаться выше, чем, возможно, была на самом деле.

Платье из тяжелого небесно-голубого атласа, подчеркивающего глаза, дополнялось драгоценными камнями. Рукава отделаны тончайшим кружевом. Всё это говорило о несметном богатстве и безупречном вкусе, присущем Габсбургам. Одеяние не столько украшало королеву, сколько утверждало ее власть. Когда Мария Каролина говорила, голос ее был чист и мелодичен, но слышались стальные нотки, выдающие волю.

Слегка перекусив, король продолжил разговор:

— Итак, князь, давайте вернемся к цели вашего визита. Я внимательно ознакомился с прошением. Вы весьма обстоятельно изложили суть дела. Должен признаться, мне искренне жаль, что вы и весь ваш род оказались в столь незавидной ситуации. Я распорядился навести справки о положении вашей семьи и вынужден согласиться: оно действительно непростое и требует решительных, возможно, весьма нетрадиционных и кардинальных мер. Как уже было сказано, мой августейший батюшка дал вам высочайшую оценку и подробно описал ваши заслуги перед Испанской короной.

Алессандро, принимая похвалу, почтительно склонил голову.

— Ваше Величество, благодарю вас и Его Величество короля Карлоса за столь милостивое внимание к моей персоне. Я глубоко тронут тем, что вы нашли время разобраться в моем деле. Для потомка рыцарского дома Филанджери служба короне — высшая честь. Прошу понять меня правильно: в нынешних обстоятельствах я вынужден поступать так, как изложено в прошении. Долг рода требует не только восстановления былого благосостояния, но и сохранения доброго имени предков.

— Вы говорите как истинный сын вашего благородного рода, князь Алессандро. Я понимаю ваши соображения относительно брака. Вы просите разрешения на морганатический союз. В вашем случае супружество с женщиной богатой, но не знатной, продиктовано необходимостью и разумом, а не легкомыслием. В подобных случаях закон требует специального королевского разрешения, особенно если речь идет о наследовании титула. Передача его детям от морганатического брака не соответствует принципам майората, поскольку такой брачный союз изначально предполагает, что дети не получают титулов и прав на наследство. Однако, если прямых наследников больше нет, а род угрожает пресечься, как в вашем случае, в королевской власти сделать исключение из правил — выдать специальное разрешение, легитимизировать детей, признать их наследниками и позволить принять титул.

— Именно так, Ваше Величество. Ради этого я и обратился к вам с прошением. Я молю позволить мне, если будет на то ваша воля, передать титул моему сыну, который родится в этом браке. Я вполне осознаю исключительность своей просьбы, но другого способа сохранить род, вернуть ему благосостояние и исполнить долг перед памятью моего отца и предков у меня нет.

В обмен на ваше согласие я клянусь, что, исполнив обязательство перед фамилией, я докажу свою верность Неаполитанской короне и буду служить вам с преданностью и рвением, достойным истинного подданного. Ваш августейший батюшка советовал мне принять командование одной из флотилий Вашего Величества. Если сочтете это возможным, я с радостью и всем усердием исполню ваш приказ. После рождения наследника я буду целиком и полностью в вашей власти, готов служить короне столь же честно и самоотверженно, как служили мои предки.

Фердинанд мягко кивнул, поднял свой бокал, отпил немного вина, затем неспешно поставил его обратно на стол. Лишь после этого, с величием в голосе и осознанием полноты своей власти, он произнес: