Фьорелла. Закон любви. Часть 1

Он чуть подался вперед, глядя на протетторе испытующе:

— Мы с вами уже знакомы достаточно, синьор Карло, чтобы говорить откровенно. Возможно, я и сумел бы притушить свою ненависть к этому человеку за те беды, что он принес моему семейству. В конце концов, мой брат, в отличие от сына вашей клиентки, был взрослым человеком. Всё, что он делал со своей жизнью, было его собственным выбором.

Глаза Алессандро потемнели, голос стал жестче:

— Но князь ди Патерно осмелился сделать крайне непристойное предложение лично мне. А я подобного с рук никому не спускаю.

Он чуть усмехнулся, но в этой усмешке совершенно не было смеха:

— Вы правы. Я хочу отомстить этому человеку. Как верно подмечено: месть — это костер, у которого греются и друзья, и случайные спутники.

Князь вновь положил руку ладонью вниз на поверхность геридона и с нажимом произнес:

— Как понимаю, в этом деле мы с вами спутники НЕ случайные. Мы союзники и единомышленники и оба заинтересованы не просто наказать этого человека за всё то зло, которое он несет, но и навсегда обрубить ему возможность причинять вред — физический, финансовый и моральный — другим.

Карло Скальфаро, всё это время внимательно слушавший, чуть кивнул, глаза его блеснули.

— Задачу я понял, ваша светлость, — отозвался он неторопливо. — Но хочу уточнить один момент: какой вид наказания вы считаете для князя ди Патерно наиболее предпочтительным?

Алессандро откинулся на спинку кресла, в голосе появилась металлическая твердость:

— Карло, давайте говорить открыто, без обиняков. Я хочу, чтобы вы сами озвучили возможные виды наказания за содомию в Неаполитанском королевстве. Местные законы я знаю не слишком хорошо — вы ведь в курсе, что с двенадцати лет я жил в Испании.

Он чуть прищурился, словно пробивая взглядом невидимую стену:

— Так что может грозить князю ди Патерно, если его… греховные пристрастия станут достоянием публики?

Карло Скальфаро коротко хмыкнул:

— Ваша светлость, наказания за содомию в Неаполитанском королевстве суровы, — его голос звучал ровно, с той сухой констатацией и тенью холодного расчета, которую князь всегда замечал в этом человеке, — но гибкость их применения зависит от обстоятельств и, разумеется, от положения обвиняемого.

Он выдержал паузу, будто проверяя, готов ли собеседник услышать подробности, затем продолжил:

— Если речь идет о простолюдине или человеке без связей, наказание может быть беспощадным: тюремное заключение, конфискация имущества или даже смертная казнь, если дело будет доведено до церковного суда.

Карло поднял руку, выставив вверх указательный палец, как учитель, готовящийся сделать главное замечание:

— Но! — интонация стала резкой, будто он отсек предыдущую мысль. — Для аристократа, особенно столь влиятельного, как князь ди Патерно, ситуация сложнее. Здесь всё зависит от того, насколько публичным станет обвинение.

Он начал перечислять, и с каждым пунктом голос его становился всё более суровым:

— Во-первых, — он выставил большой палец, словно начал какой-то внутренний отсчет, — потеря репутации. Его имя будет опозорено в светских кругах, что для многих хуже любого физического наказания. Во-вторых, — Скальфаро чуть прищурился и к большому пальцу присоединил указательный, — отлучение от двора. Король может лишить его привилегий, а то и титулов — фактически это означает политическую смерть. И наконец, — он сделал короткую паузу, добавляя к двум другим пальцам средний, а к своим словам — большей значимости, — церковное наказание. Если дело дойдет до духовных властей, князь будет вынужден публично каяться в своих грехах. Для его рода это станет несмываемым позором. Скандал — это огромный валун, катящийся с горы, и он способен разнести в пыль даже самую родовитую крепость.

Скальфаро слегка подался вперед, голос его стал ниже, почти заговорщицким:

— Если обвинение будет подкреплено доказательствами, конфискация имущества и высылка за пределы королевства — одно из самых вероятных наказаний. Имущество может быть передано королевской казне или пострадавшей стороне, если она заявит о нанесенном ущербе.

Он замолчал на мгновение, а затем добавил уже тоном, в котором слышался ледяной металл:

— Но, как вы понимаете, ваша светлость, такие дела редко доходят до официального суда, если обвиняемый обладает властью или связями. Обычно их решают тихо, без лишнего шума.

Алессандро, облокотившись на подлокотник кресла, едва заметно кивнул, не прерывая собеседника и давая Скальфаро возможность развить мысль.

— Если ваша цель — избавиться от князя ди Патерно, но так, чтобы ваше имя при этом осталось в стороне, — протетторе говорил неторопливо, чуть прищурившись, — могу предложить несколько вариантов: от полного его устранения до громкого скандала с лишением титула и высылкой из страны.

Карло чуть подался вперед, и в его глазах на миг сверкнул холодный, колючий блеск. Алессандро, напротив, откинулся в кресле, медленно проводя пальцами по подбородку; взгляд был сосредоточенным, но в нем уже угадывалась твердая решимость.

— Нет, быстрой и легкой смерти этот мерзавец не заслужил, — казалось, голос князя прихватило изморозью, и он прохрустел ломающейся корочкой поверхностного льда. — Для меня предпочтительнее второй вариант — скандал, лишение титула и высылка. И еще… — он сделал короткую паузу, — было бы неплохо, чтобы у него конфисковали деньги и земли. Пусть скитается по свету с нищенской бурьякой[335], кланяясь каждому за кусок хлеба. Вряд ли, лишенный всего, он сохранит охоту к гнусным утехам, и ни одна душа больше не угодит в его липкие, паучьи тенета.

Князь прочесал пальцами густые распущенные волосы, словно стирая подобным образом имеющееся напряжение.

— Итак, с этим вопросом покончено. Жду от вас развернутый план нашей общей мести. Деньги на ее свершение у меня есть. Дам ровно столько, сколько потребуется.

— Хорошо, ваша светлость. — Скальфаро кивнул, принимая информацию клиента. — За финансовую сторону можете не волноваться. Думаю, моя знакомая тоже захочет приобщиться к нашей с вами мести. Князь ди Патерно, каким бы он могущественным ни был, вряд ли сумеет противостоять триумвирату обозленных на него нас.

Он выдержал короткую паузу, словно наслаждаясь весом своих слов, затем добавил с легкой улыбкой, в которой читалась холодная ирония:

— Один может ошибаться, двое могут спорить, но трое — вершат судьбы!

Скальфаро замолчал на миг, словно давая Алессандро осмыслить услышанное, а затем, чуть подавшись вперед, произнес с любопытством, которое едва угадывалось в его тоне:

— Ваша светлость, когда я вошел в ваш кабинет, вы упомянули, что у вас есть две просьбы. С первой, как понимаю, разобрались. Задачу я понял. Какова вторая?

Алессандро протяжно вздохнул, его взгляд на мгновение задержался на окне, словно искал там ответы на свои мысли.

— Вторая просьба важна для меня не меньше, а может быть, даже больше, синьор Карло.

Скальфаро изогнул бровь, его лицо озарила тень легкого удивления, а в глазах мелькнул живейший интерес.

— Я слушаю, ваша светлость, — голос прозвучал мягко, но с той выверенной настороженностью, которая всегда делала его опасным собеседником.

Алессандро какое-то время молчал, будто пытался сообразить, что следует озвучивать, а что оставить за гранью обсуждения. Его пальцы медленно скользили по подлокотнику кресла. Затем он заговорил, голос звучал ровно, но в нем угадывалась внутренняя напряженность:

— Я хочу, чтобы вы собрали для меня полный пакет документов касательно одной особы. Ее имя — Фьорелла Паломма Сильвестри. Мне нужно знать о ней всё. Буквально всё.

Он сделал короткую паузу, словно подчеркивая вес своих слов, а затем продолжил:

— Я хочу узнать, кто ее родители, деды и бабки. Как она попала в семью моей супруги? Хочу, чтобы у меня на столе лежали копии документов о ее рождении, свидетельства о смерти родителей, отчеты о полученном ею наследстве. Хочу знать, какие отношения ее связывают с адвокатом Витторе Жиральдо Ранелли и какие поручения в отношении нее от прежнего опекуна он имеет.

Алессандро слегка переменил позу, скрестив руки на груди.

— Кроме прочего, мне нужна подробная информация о ее женихе, некоем Луке Саверио Эспозито. Кто он такой, кто его отец и чем они занимаются. Словом, всё — абсолютно всё. Полная картина и полная ясность.

Карло Скальфаро хмыкнул, его глаза на миг сузились.

— Не могли бы вы озвучить причину вашей заинтересованности в этой синьорине? — поинтересовался он как можно более осторожно.

Мужчина никак не мог предположить, что на вполне логичный и оправданный вопрос последует резкое, отрывистое:

— Нет.

Это «нет» прозвучало ледяным хрустом, будто князь изо рта айсберг выплюнул. Филанджери резко поднялся из кресла, его движения были быстрыми, почти порывистыми. Он подошел к письменному столу, выдвинул один из ящиков, извлек оттуда небольшой мешочек и, вернувшись, бросил его на поверхность геридона. Звук удара монет о дерево на мгновение заполнил комнату.

— Это задаток за информацию, которую я затребовал, — его голос звучал сдержанно, но в глазах читалась холодная решимость. Чуть подавшись корпусом к собеседнику, он произнес на пару тонов тише: — Хочу предупредить: это дело еще более конфиденциальное, чем то, что мы обсуждали вначале. Никто, ни единая душа, включая жениха девушки, ее адвоката, мою супругу, абсолютно никто не должен знать, что я собираю информацию о синьорине Сильвестри.

Князь отклонился назад, его взгляд стал более жестким, почти пронзительным:

— И еще. Папка со всеми документами, касательно второй моей просьбы, должна лежать у меня на столе в максимально короткие сроки.

Карло Скальфаро пожевал в задумчивости узкие губы, затем неспешно сгреб мешочек с монетами с поверхности геридона и сунул его в карман камзола. Поднявшись из кресла, он произнес с легким оттенком задумчивости:

— Что ж, обе задачи мною поняты и приняты. Постараюсь в ближайшее время предоставить вам план действий относительно первого вопроса. Над ним я и сам не раз размышлял, и у меня уже есть несколько заготовок, которые следует просто более тщательно обмозговать.

Он сделал паузу, затем добавил, чуть нахмурив брови:

— Ну а со вторым… Здесь потребуется немного больше времени. Собрать исчерпывающую информацию — задача не из простых. Тем более, мне не совсем понятно, под каким углом зрения вы хотите видеть это дело.

Алессандро резко перебил его, в голосе зазвучали приказные и несколько раздраженные нотки:

— От вас требуется просто собрать исчерпывающую информацию. Всё, что будет доступно и возможно. Угол зрения на это дело буду определять я сам.

Карло Скальфаро поджал губы, его лицо стало непроницаемым, словно он натянул на себя гипсовую маску. Коротко кивнул, но в его глазах мелькнуло что-то, что могло быть смесью любопытства и скрытой настороженности.

— Что ж, пусть так. В любом случае свою задачу я понял, — его голос прозвучал с выверенной нейтральностью, которую этот человек обычно использовал, когда не хотел дать собеседнику и толики возможности раскрыть свои мысли.

Алессандро позволил себе короткую, одобрительную усмешку.

— Вот и отлично. Тогда не смею вас больше задерживать, синьор Карло.

Протетторе медленно выпрямился, поправил полы камзола и слегка склонил голову в знак уважения.

— Будьте уверены, ваша светлость, я приступлю к обеим задачам незамедлительно.

На мгновение он задержал взгляд на князе, словно хотел что-то добавить, но вместо этого развернулся и направился к двери.

Когда Карло Скальфаро покинул кабинет, Алессандро Дамиано подошел к письменному столу, достал из потайного ящика кожаную папку, уселся поудобнее, вынул брачный договор Фьореллы, который прихватил вчера в палаццине Сильвестри, и принялся его читать:

Во имя Господа нашего Иисуса Христа, и под счастливым и благословенным владычеством Его Католического Величества Фердинанда IV, по милости Божией Короля Неаполя и Сицилии.

В лето от Рождества Христова тысяча семьсот семьдесят первое, месяца июня дня пятого, в верноподданнейшем граде Неаполе, в доме и канцелярии достопочтенного синьора Витторе Жиральдо Ранелли, виконта Моразини, laureato in utroque iure[336], адвоката Королевской палаты и публичного нотариуса по особой лицензии Его Католического Величества, пред лицом свидетелей, достойных и надлежащим образом призванных, предстали:

— с одной стороны — благородная девица Фьорелла Паломма Сильвестри, законная и природная дочь покойного синьора Доменико Феличе Сильвестри и покойной синьоры Летиции Йоланды Сильвестри, урожденной Алессандри, виконтессы ди Леттере из церковного прихода Сан-Страто-а-Позиллипо[337];

— с другой стороны — синьор Лука Саверио Эспозито, законный и природный сын ныне живущего синьора Джованни Баттисты Эспозито и живущей синьоры Марии Джованны Эспозито, урожденной Баретти, из церковного прихода Санта-Катерина-а-Кьяйя[338].

Оные, по взаимному согласию и доброй воле, постановили вступить в брак по законам Святой Матери Церкви и по установлениям Королевства, и к тому заключили и утвердили настоящие брачные условия следующего содержания…

Дочитав текст брачного договора, Алессандро медленно отложил бумаги на стол. Его взгляд задержался на документе, словно пытался осмыслить всё, что только что узнал. Этот текст преподнес несколько неприятных открытий, каждое из которых, казалось, добавляло веса на его плечи.

Во-первых, адвокатом семейства Сильвестри оказался не кто иной, как виконт Моразини. Моразини! Это имя заставило его нахмуриться. Алессандро был знаком со старшим братом этого законника. Альфредо Северо — дипломат. Он несколько раз по делам Неаполитанского королевства приезжал в Мадрид. Там, при дворе они и познакомились.

Воспоминания о старшем Моразини всплыли в памяти очень ясно, будто это было вчера. Альфредо произвел на него самое благоприятное впечатление. Умен, прекрасно образован, энциклопедически начитан, по-хорошему амбициозен. Последнее было скорее достоинством, чем недостатком. За этим качеством угадывалось легкое высокомерие, которое, однако, не портило общего впечатления.

Алессандро вздохнул, провел рукой по волосам и нахмурился еще сильнее.

— Если младший Моразини хотя бы отчасти похож на старшего, с ним будет непросто, — пробормотал он себе под нос.

При обсуждении брачного договора виконт успел довести князя до края терпения своей въедливостью и крайне педантичным подходом к делу. «Испил не одну караффу моей, княжеской, крови, — подумал Алессандро с мрачной усмешкой. — Да, младший Моразини будет опасным соперником», — сделал он неутешительный вывод.

Но не это было главным открытием.

Алессандро вновь взглянул на бумаги, и его губы скривились в легкой гримасе. Оказалось, что в своей оценке синьорины Сильвестри он не ошибся ни на грано: Фьорелла Паломма — девушка благородных кровей!

Ее мать — виконтесса ди Леттере. Леттере! Филанджери прекрасно знал это небольшое феодальное владение и городок в горах Латтари, неподалеку от Граньяно и Кастелламмаре-ди-Стабия. Он вспомнил: Леттере славился своим средневековым замком, который, по всей видимости, принадлежит предкам Фьореллы по материнской линии.

Алессандро скривился еще сильнее, откинулся в кресле и раздраженно побарабанил пальцами по столешнице.

— Я же сразу почувствовал в этой девушке породу, — произнес он тихо, почти себе под нос.

Что тут сказать? Благородная кровь — не водица. Манера изъясняться, владение собой, умение держать спину ровно в любой ситуации… Всё это сразу бросилось ему в глаза. Фьорелла Паломма Сильвестри — не чета своей безродной тетке.

Но главное открытие его ждало в финале прочитанного документа, где была прописана сумма денежной составляющей доте невесты.

Алессандро вновь вернулся к документу, вцепился глазами во впечатлившую его внушительную цифру доте пекуньяриа, откинул бумагу на стол и откинулся спиной в кресле сам. Сложил руки на груди и усмехнулся — жестко, досадливо, с оттенком раздражающей горечи.

— Эта девушка гораздо богаче, чем моя нынешняя жена! Она наследница обоих Сильвестри, отца и дяди, — произнес он вслух со злой иронией в голосе.

Мысль не просто мелькнула в сознании, она пронзила, словно острый клинок, не мозг даже, а какой-то орган в груди, оставив неприятный, почти физически болезненный осадок. Алессандро вдруг понял: Фьорелла Паломма Сильвестри была бы для него идеальнейшей партией. Самой лучшей! Не просто более выгодной. Не одними лишь цифрами в брачном договоре. Не просто коммерческой сделкой. Нет! Совершенно другой. Она была тем редким сочетанием, которое было ему и по душе, и по сердцу.

С ней не пришлось бы заставлять себя идти на компромиссы, ломать свои желания ради холодного расчета. Не пришлось бы принуждать тело к выполнению супружеского долга. Оно само, с бешеной, необузданной тягой, рвалось бы к ней, стремилось владеть, жаждало ее, как прохладной, освежающей воды в знойной пустыне.

То есть, если бы он не поторопился, если бы подошел к выбору невесты с той же тщательностью, с коей виконт Моразини ведет свои дела… Если бы не отказался в свое время от обеда, предложенного Лукрецией, тогда еще просто невестой, на котором та хотела представить ему племянницу… Новой княгиней ди Сатриано и ди Арианиелло вполне могла бы быть эта красивая и притягательная малышка!

От одной только этой мысли Алессандро внезапно обдало жаром. В груди словно вспыхнуло пламя, а внизу живота так потяжелело, что кюлоты показались на размер меньше, чем были прежде.

Мысль эта ворвалась в его сознание, растоптав всё, что привык считать важным: статус, титулы, деньги. Всё это вдруг показалось мелким, ничтожным по сравнению с образом, который поселился отныне в его голове и груди. Образом, который жег и манил одновременно.

И всё же осознание пришло слишком поздно. Теперь Фьорелла была недосягаема, словно звезда, что светит с небес, но остается далекой и чуждой. Это болезненное чувство — смесь желания и сожаления — разрывала его изнутри и заставляла в отчаянии сжимать кулаки.

Князь тяжело вздохнул, с трудом сдерживая досаду. Он ощутил, как недовольство собой разливается по венам, подобно горькой настойке. Какой же он болван!

— Вот уж воистину правильно говорят, — пробормотал он себе под нос, — в спешке и князь, и бедняк одинаково глупы. В делах сердца, как и в финансах, торопливость — сплошной убыток.

Он тяжело вздохнул, провел широкой ладонью по лицу, будто хотел стереть невидимую маску досадного разочарования, и поднялся из-за стола. Неспешно направился к окну, но, дойдя до него, вдруг замер на месте.

Перед глазами открылся вид на розарий. Там, возле арочной шпалеры, увитой цветущими белыми розами, стояла та, о ком только что думал, — Фьорелла Паломма Сильвестри.

Девушка, наклонившись, нюхала одну из роз, а затем, словно зачарованная, осторожно трогала лепестки кончиками пальцев. Этот невинный жест почему-то показался Алессандро бесконечно трогательным. Но вдруг Фьорелла неожиданно замахала рукой, отгоняя что-то в воздухе. По всей видимости, осу или пчелу, которая не желала улетать.

Девушка попыталась отмахиваться уже обеими руками, а затем, со смехом, побежала по дорожке, ведущей в сторону палаццины. Ее нежный смех упал увесистым булыжником в низ живота, расплескав по телу обжигающие брызги желания. Алессандро поймал себя на мысли, что глупо улыбается.

Смех синьорины Сильвестри был звонким, легким, как искры пенных брызг, взлетевших над палубой после удара о борт морской волны. Он пробудил в князе слегка подзабытое чувство свободы и свежести, отполировал проржавевшие струны его души. И причиной тому была именно эта девушка. Это в ней была эта… свежесть! Как запах чистого воздуха после проливного дождя, как растертые в пальцах иголочки пинии[339], как капли росы на лепестках розы. Рядом с этой юной синьориной у Алессандро возникало ощущение освежающего ветра в лицо в полуденный зной.

Женщины никогда не занимали мысли Филанджери. Они были для него всего лишь инструментом, о котором нет причины задумываться. Инструментом расслабления, инструментом наслаждения, инструментом отвлечения от других неотвязных мыслей. А вот теперь такой неотвязной мыслью стала для него малышка Фьорелла. Со вчерашнего дня она была единственной, на ком сходились все мысли. Образ синьорины Сильвестри не отпускал его сознание. Напротив, становился всё более и более навязчивым. О чем бы Алессандро не подумал, чем бы не занялся, кривая дорога его сознания всякий раз выводила к ней, этой девушке, что стала причиной сладких грез в его первую брачную ночь с совершенно другой женщиной.

Эта малышка, определенно, обладает колдовскими чарами, другой причины того, что весь ее вид так завораживает его, Филанджери найти не мог. Она вся, с головы до ног, — promesa — обещание. Обещание несказанного удовольствия, невыносимого блаженства и райского наслаждения. Эта крошка вся, с ног до головы, сплошной соблазн для него. Дьявольский соблазн. Опасный. Неодолимый. Лишающий воли, сводящий с ума, превращающий сердце в пожирающий всё и вся огонь, окуривающий душу дурманом желания.

Казалось бы, томительный жар молодости давно ушел в прошлое, но теперь, глядя на юную девушку, Алессандро чувствовал, как что-то давно забытое, почти угасшее, оживает в его душе. Ее грация, легкая улыбка и невинная безмятежность пробуждали воспоминания о тех днях, когда мир казался полным обещаний, а каждый миг — бесконечно ценным.

Было непросто, но Алессандро научился жить без сожалений. Он связал в узел свои желания и выбросил за борт корабля былые мечты. Он заставил себя жить исключительно морем. И от этого его жизнь стала понятной и правильной. И вот теперь, стоило только взглянуть в эти манящие, как преддождевое небо, глубокие серые глаза, как все прежние установки полетели в тартарары.

Как такое вообще возможно? Увидеть женщину — и с первого взгляда зациклится на ней. Наверное, это какое-то адское проклятие. Эта девушка — кара за все прегрешения, посланная Господом. Его персональное Чистилище. Она и есть сам ад, а ему безумно хочется сделать ее своим раем. Своим персональным раем, созданным исключительно для него.

Алессандро еще вчера почувствовал, что жизнь уже не будет прежней, но списал поначалу это ощущение на женитьбу, на то, что теперь каждый день перед глазами будет маячить нелюбимая жена. А сегодня за завтраком понял: дело не в Лукреции, а в этой самой малышке, один беглый взгляд на которую вынуждает кровь нестись по венам с бешеной скоростью, а отслеживание ее робких, но изящных и благородных движений воспламеняет все внутренности похлеще кресала[340].

Может, так сработало правило: дьявола всегда привлекают хрупкие, нежные девственницы, но сегодня за завтраком ему безумно хотелось выскочить из-за стола, схватить малышку за плечи и хорошенько встряхнуть, так, чтобы не смела больше отводить от него свой взгляд, чтобы смотрела прямо в глаза, чтобы по ним он мог читать ее, и чтобы его больше не изводила изнутри потребность видеть эти умные, говорящие глаза цвета предгрозового неба, которые манили своей невероятной глубиной. Эта притягательная бездна дразнила и не отпускала.

Алессандро всегда казалось, что он обладает завидной, исключительной выдержкой, но, как выяснилось, она всё же не имела того резерва, который мог бы способствовать противостоянию набирающему гигантскую, несокрушимую силу желанию. Он в самом страшном сне не мог представить, что в нем когда-нибудь завертится подобная эмоциональная кутерьма. Ему стало казаться, что всё тело превращается в скопище осколков гигантского магнита. Их в нем миллиарды и все они с неистовой силой тянут к ней, к той, на которую этот магнит нацелен.

Алессандро вновь устремил взгляд на Фьореллу, всё еще пытающуюся отогнать назойливое насекомое. Ее легкие, почти танцующие движения притягивали внимание, и этому притяжению трудно было сопротивляться.

«Нет, на эту девушку невозможно смотреть без тайных, мучительных желаний», — мелькнуло в голове, и мысль эта вызвала в князе горькое сожаление.

Каждый жест — то, как она отмахивалась от крылатой назойливой угрозы, то, как игривый смех наполнял нежное лицо живым светом, — пробуждал в нем странный, почти болезненный прилив возбуждения. Всё в ней, от легкого изгиба тонкой шеи до изящного движения рук, казалось воплощением соблазна, который не мог оставить его душу в покое.

Вдруг Фьорелла подняла голову, и их взгляды неожиданно встретились. Ее улыбка тотчас сползла с лица. Она резко остановилась, словно пойманная врасплох, и обхватила себя руками, будто пытаясь спрятаться, защититься. Затем, не поднимая глаз, спешно направилась дальше по дорожке. Через мгновение изящная, хрупкая фигурка исчезла из виду, растворившись среди зелени сада.