Фьорелла. Закон любви. Часть 1

Поэтому, подойдя к группе мужчин, князь обменялся с ними короткими приветствиями, после чего голосом, напомнившим скорее приказы капитана на шканцах[323], чем светскую беседу в гостиной, распорядился:

— Итак, синьоры, — князь обвел присутствующих внимательным взглядом, — дальнейшую работу построим следующим образом. Общее руководство по погашению долгов возлагаю на вас, синьор Карло, — Алессандро повернулся к протетторе Скальфаро. — Вы же, Густаво, — теперь его взгляд остановился на управляющем Дзаппакосте, — отныне будете исполнять во всей этой истории роль казначея.

Доте пекуньяриа[324] мною получено вчера в полном объеме. По предъявлении членами команды синьора Скальфаро соответствующих долговых бумаг будете незамедлительно покрывать запрашиваемые суммы из этих средств. Работы по выкупу закладных на родовые земли беру на себя. Попрошу как можно скорее передать мне соответствующий пакет документов. Каждый день просрочки плюсует проценты. Поэтому тянуть с этим я не намерен.

Выкуп земельных закладных будет вестись за счет средств, находящихся на банковских счетах моей супруги. Все суммы заранее прописаны в брачном контракте, так что препятствий для этого возникнуть не должно.

Алессандро медленно вынул из кармана жилета тяжелый, потемневший от времени ключ, увесистый, с замысловато-витиеватой головкой.

— Густаво, — голос его прозвучал спокойно, но твердо, — вот ключ от тезорерии[325]. Охранников на входе я уже предупредил. С сегодняшнего дня доступ в это помещение будете иметь только вы.

Дзаппакоста, недовольно поджав тонкие губы, протянул костлявую руку за ключом. Металл лег на его ладонь, как холодный приговор. Было ясно: роль простого казначея приходилась мужчине не по вкусу, но возразить князю он не посмел. Никто бы не осмелился. Суровость и непреклонность его лица в этот момент легко могла посоперничать с выражением бронзовой физиономии античного бога Кроноса, пытающегося серпом в руке остановить бег стрелок, отсчитывающих время, на каминных часах.

Алессандро еще раз медленно обвел взглядом всех, задерживаясь на лице каждого из присутствующих, словно проверяя, всё ли ими понято.

— Вопросы есть? — спросил он, и в комнате воцарилась абсолютная тишина.

Разумеется, вопросов не было.

— Тогда на этом всё, — отчеканил князь.

Он выделил глазами синьора Скальфаро:

— Карло, когда отдадите все нужные распоряжения, зайдите ко мне в кабинет.

— Хорошо, ваша светлость, — протетторе кивнул головой, принимая распоряжение.

Кивнув всем, Алессандро резко развернулся и твердым шагом покинул малую гостиную. По пути в свой кабинет он встретил мажордома виллы «Делле-Розе-ди-Позиллипо»[326]Гальвано Романьоли.

— Гальвано, разыщите и немедленно отправь ко мне в кабинет Алессию Маньяни.

Слова его прозвучали так, что сомнений в срочности не могло возникнуть. Мажордом молча склонил голову, принимая приказ, а князь, не меняя темпа шагов, направился по тихим, гулким коридорам палаццины. Эхо его каблуков отдавалось в каменных сводах ровным, упорным ритмом, который не мог заглушить мыслей, настойчиво круживших в голове.

Все они сходились к одной-единственной фигуре — сероглазой особе, чье имя застряло колючим шипом у него в мозгу. Именно ради нее и были вызваны в его кабинет Алессия Маньяни и Карло Скальфаро.

* * *

— Ваша светлость, вы меня вызывали? — тихо спросила, заглянув в кабинет, немолодая служанка.

Алессандро еще не успел усесться за письменный стол, поэтому сразу сделал несколько шагов ей навстречу.

— Да, Алессия. Закрой дверь поплотнее, чтобы никто не подслушал, и проходи. Садись сюда, — он указал рукой на два мягких кресла-фотейль[327] с овальной спинкой, позолоченными резными подлокотниками и обивкой из голубого дамаста[328], стоящих по обе стороны от изящного геридона[329] с бронзовой ножкой, покоящейся на основании в виде трех изогнутых львиных лап, соединенных гирляндами цветов.

Служанка молча притворила дверь, но к креслу не подошла.

— Ну, что же ты медлишь? Я ведь жду, — поторопил князь, слегка приподняв бровь.

— Я могу и постоять… если позволите, — произнесла женщина нерешительно. Она явно боялась нарушить установленный порядок взаимоотношений между прислугой и господином.

Алессандро тяжело вздохнул, но во взгляде его промелькнула теплая усмешка.

— Маммарелла[330]… ты опять за свое? Садись уже, не испытывай мое терпение. Ну же, не зли меня! — слова звучали строго, но в голосе не было и намека на привычную холодную жесткость.

С этой женщиной князь ди Сатриано и ди Арианиелло говорил иначе, чем с кем бы то ни было. Она была единственной, к кому он был по-настоящему привязан.

Алессия Маньяни была не просто служанкой. В младенчестве она кормила его грудью, качала его колыбель, держала за руку, когда делал первые шаги, и оставалась рядом с ним до семи лет. Позже, когда воспитанием и образованием младшего княжича занялся целый штат наставников во главе с пречетторе[331], она всё равно находила возможность приласкать своего дорогого «неннилло»[332].

Родной матери Алессандро не знал. Виттория Аличе Филанджери Ла Фарина, первая жена отца, женщина, подарившая ему жизнь, выбросилась из окна палаццины вскоре после его рождения. Причинами такого поступка младший княжеский сын никогда не задавался и, по большому счету, не задумывался, почему так вышло. Рядом с ним была любящая Балия Лесси[333] — или Маммарелла, как Алессандро ее называл, и этого хватало с избытком.

Когда он появился на свет, Алессии не исполнилось и двадцати лет. Насколько он знал, у нее не было собственных детей. Как так случилось, что она стала сначала его кормилицей, а затем и няней, Алессандро так и не выяснил. Да в общем-то и не стремился к этому: Маммарелла любила его искренне, ее забота и ласка были для него важнее любых объяснений.

Когда Алессандро исполнилось пять лет, отец снова женился. Лудовика Бернадетта Филанджери Ла Фарина, урожденная Серсале, маркиза Тиччиано, быстро влилась в жизнь семьи и стала внимательно относиться к сыновьям мужа от первого брака. Поначалу она воспротивилась тому, чтобы не слишком образованная женщина постоянно находилась рядом с пятилетним мальчиком. По ее настоянию отец приставил к Алессандро бывшего наставника старшего брата.

На какое-то время Алессию отстранили от ухода за младшим княжичем. Но вскоре грянул скандал — Балия Лесси, раскрасневшись, гневно выкрикивала что-то отцу и мачехе. Маленький Алессандро не понял, из-за чего возникла эта буря, но после нее Маммарелла вновь вернулась к своему «красивому маленькому господинчику».

И снова он слышал ее ласковый, певучий голос, то шутливо, то нежно милующийся с ним:

— Principino mio — мой маленький принц… — обращалась она к нему, надевая на ножки ботиночки.

— Tesoruccio — мое сокровище, — ворковала, целуя его в макушку.

— Piccerillo mio — маленький мой, — шептала, поправляя ему воротничок.

— Gioiellino mio — драгоценность моя, — произносила, с улыбкой заглядывая ему прямо в глаза.

— Bambùccio — мой смешной малыш, — добавляла с ласковым смехом, щекоча его спинку.

Каждое ее слово было не просто обращением — оно было прикосновением к его маленькому сердцу. И в каждом таком касании была та самая теплота, что согревала его всю жизнь.

Когда двенадцатилетнего Алессандро отправляли на учебу в испанский Кадис, Маммарелла горько плакала. Не скрывая слез, она причитала:

— Ah, Nennillo mio, come farò senza di te? — Ах, мой маленький господинчик, как же я буду жить без тебя?

Ее голос дрожал, а руки то и дело тянулись к его лицу, словно хотели запомнить каждую черточку.

Горечь ее причитаний Сандро не разделял. Да, ему было жаль расставаться с кормилицей и няней, но море манило сильнее. Он хотел стать гардемарином, надеть мундир и встать на палубу, чтобы с подзорной трубой вглядываться в горизонт. Поэтому он просто обнял Балию Лесси крепко, как в детстве, и сказал:

— Scrivimi, Mammarella. Promettimi. — Пиши мне, Маммарелла. Обещай.

Алессия и писала. Нечасто, с ошибками в словах, но каждое ее простое, незатейливое письмо он читал с особым теплом. Эти неровные строки приносили с собой запах родного дома и мягкость ее голоса.

Когда шестнадцатилетний гардемарин Филанджери прибыл на побывку в Неаполь, своей Маммареллы в палаццо отца он не обнаружил. Мачеха сказала ровно, без особых эмоций:

— Она в Понтеканьяно. Я отправила ее в наш родовой замок.

Лудовика Бернадетта тогда изо всех сил пыталась заменить Алессандро мать. Собственных детей она так и не родила. Со старшим пасынком, Джулиано Лучио, отношения были напряженные, а вот младшего, которого застала пятилетним ребенком, она хотела называть сыном. Прямая конкуренция с кормилицей ей была ни к чему.

Мачеха и впрямь старалась сблизиться: подолгу расспрашивала о его учебе, планах, водила на светские рауты, знакомила с девушками, к которым советовала присмотреться:

— Эта, Алессандро, умна и хорошо воспитана… А та — из знатного дома… Приглядитесь и к этой, за ней дают внушительное доте…

У Алессандро не было серьезных поводов ссориться с Лудовикой, но свою Маммареллу он всё же навестил — втайне, чтобы ни мачеха, ни отец не знали.

И вот, вернувшись в Неаполь — уже взрослым, тридцативосьмилетним мужчиной и новым князем ди Сатриано и ди Арианиелло, — он в числе первых распоряжений повелел:

— Верните Алессию Маньяни!

Среди всего того хаоса и тяжести забот, что обрушились на плечи, ему хотелось видеть хотя бы одно родное лицо, при взгляде на которое сердце переставало сжиматься в тугой узел, а по груди растекалось то самое, знакомое с детства, согревающее тепло.

И вот теперь, едва взгляд Алессандро упал на его любимую Маммареллу, он впервые за этот день позволил себе улыбнуться.

Алессия изменилась. Она была женщиной с судьбой в глазах, но красота всё еще не покинула ее. Лучики морщинок лишь подчеркивали мягкость взгляда, в котором по-прежнему светилось то же безусловное, любовное принятие. Седина уже настойчиво пробивалась в некогда иссиня-черных волосах, но серебряные нити только добавляли им благородного блеска. Ее осанка оставалась прямой, движения — уверенными, а улыбка была той самой, что когда-то умела успокоить его детский крик и высушить слезы.

Для Алессандро она была не просто кормилицей, а живой частицей его детства, его дома, прошлого, в котором еще были и покой, и уют, и вера в то, что мир может быть светлым, справедливым и добрым.

Услышав привычное «Маммарелла», женщина улыбнулась, спешным шагом подошла к креслу и осторожно присела на его край. На ней было серо-коричневое платье, поверх которого лежало кремовое муслиновое канзу[334] с вышивкой в тон. Оно оттеняло глубину ее темных, почти черных глаз, в которых, словно в тихой полночной воде, отражающей лунный свет, искрилось мягкое сияние доброты и той любви, что не тускнеет даже с годами.

— Мне еще не довелось поздравить вас с женитьбой, ваша светлость, — произнесла она тихо, чуть наклонив голову, словно присматриваясь к его лицу.

По виду своего «неннилло» Алессия не могла понять, рад ли он этому событию. По идее, новобрачный должен светиться от счастья, но на «бедного мальчика» обрушилось столько проблем и забот, что для радости могло не остаться места вовсе.

Ее опасения, к сожалению, подтвердились — ответ прозвучал тяжело, с оттенком гнетущей усталости:

— Обстоятельства, при которых всё это произошло, выхолостили счастливую значимость этого события. Брат просто не оставил мне выбора. Сложись иначе, я бы еще лет десять не думал о браке.

— Но вашей светлости всё равно рано или поздно пришлось бы обзавестись наследником. Господь и святая Мадонна знают, что делают. Может, всё это — к лучшему? Вы так не считаете? — спросила она осторожно, будто боялась услышать отрицательный ответ.

Алессандро грустно усмехнулся, глядя чуть исподлобья:

— Я так скучал по твоему ласковому «неннилло»… А ты всё «ваша светлость» да «ваша светлость»…

Слова вроде бы были укором, но прозвучали необычно мягко, и Маммарелла чуть не расплакалась. Кончиком канзу она промокнула выступившие слезы и с еще большей теплотой в голосе произнесла:

— Теперь, когда вы стали князем, я ни за что не позволю себе так к вам обращаться.

Алессандро тихо улыбнулся, покачав головой:

— И тут титул стал помехой… — сказал он почти себе под нос.

Князь снял с хрустального кувшина, стоящего на геридоне, серебряную крышку, плеснул в стакан холодной воды и подал его кормилице:

— Держи, выпей… И не плачь. Настаивать не буду — хочешь величать меня «светлостью», ругать не стану.

Поднявшись из кресла, он прошелся по кабинету, и остановился возле стены, где висел портрет Джулиано Лучио. Некоторое время молча вглядывался в черты брата, затем тихо, с горечью в голосе произнес:

— Эх, братец… ну почему тебе не жилось на белом свете? Столько проблем ты после себя оставил…

— И соболезнования я вам тоже не выразила, — тихо повинилась Алессия. — Боялась лишний раз тревожить. А еще… ваша мачеха… Она ой как недовольна тем, что я здесь.

Алессандро резко обернулся, и в его голосе проявилась твердость:

— Не обращай на нее внимания. Мачеха в этом доме не хозяйка. Хозяин здесь — я. И только я вправе диктовать свою волю. Если сказал, что ты будешь жить при мне, так оно и будет. Ты нужна мне.

Алессия осторожно отставила хрустальный стакан на геридон, поправила муслиновую косынку и, немного наклонив голову, произнесла:

— А ведь верно, вы зачем-то звали меня. Я могу быть вам чем-то полезна? — в голосе женщины звучала готовность к любому поручению. — Вы же знаете, ваша светлость: на меня можете положиться во всём. Вернее меня вам человека не сыскать.

Алессандро неторопливо вернулся к креслу и опустился в него, слегка ссутулившись.

— Да, Маммарелла, ты нужна мне, — он слегка помедлил, прежде чем продолжить, словно взвешивал каждое слово. — Отныне вместе со мной и моей женой будет жить племянница новой княгини. Эту девушку зовут Фьорелла Паломма. С этого дня я поручаю тебе быть ее личной служанкой.

Алессандро подцепил пальцами серебряную крышку и вернул ее на кувшин, на законное место, после чего продолжил:

— Фьорелла вчера хотела забрать с виллы Сильвестри свою няньку. Я воспротивился этому. Так что отныне все заботы об этой девушке я возлагаю на твои плечи.

Князь снова поднялся, прошелся по кабинету, его шаги звучали ровно, но напряженно. Остановившись лицом к окну, он заложил руки за спину, качнулся с носка на пятку, а после развернулся и понизил голос:

— Мне нужно, чтобы ты была не только ее камеристкой, но и моими глазами и ушами.

Мужчина вернулся к креслу и опустился в него. Его взгляд стал тяжелым, почти испытующим.

— Маммарелла, я поручаю тебе приглядывать за этой девушкой. Мне нужно знать, чем она занимается, что ее интересует, с кем встречается, о чем говорит.

Алессандро замолчал, словно собираясь с мыслями, затем произнес медленно и отчетливо:

— Если сумеешь, попытайся понять ее мысли. Я хочу знать всё: ее заботы, ее цели, ее желания, устремления. Словом всё, абсолютно всё, что ее касается.

Алессия напряглась. Ее лицо слегка побледнело.

— Отчего-то мне кажется, что эта девушка — угроза для вас, ваша светлость. Я ее ещё ни разу не видела, но то, что вы говорите…

Женщина замолчала, не закончив мысль, но встревоженный взгляд говорил больше, чем слова.

Алессия Маньяни, по мнению Алессандро, обладала редким и неоспоримо ценным качеством, которое было жизненно необходимо для любой прислуги: она умела вовремя замолчать или умолчать о том, что, по ее разумению, господам знать вовсе не следовало. Она могла смолчать, если обстоятельства того требовали, или промолчать, когда сама считала это необходимым. Умело замалчивала тайны господ и отмалчивалась при попытках расспросить ее со стороны других слуг. И, что удивительно, она ухитрялась помалкивать, несмотря на то, что внешне казалась словоохотливой, открытой и дружелюбной.

Алессандро невесело хмыкнул, но ответил твердо:

— Угроза мне Фьорелла или нет, я еще сам не разобрался, но, как говорится, опознанная угроза — уже ослабленная угроза.

Он взглянул на женщину с легкой улыбкой, в которой мелькнуло воспоминание:

— Помнишь отцовское: «не разгадав узел, его не развяжешь»? Будем развязывать этот узел с тобой вместе.

В этот момент в дверь кабинета постучали.

— Войдите, — отозвался Алессандро, переведя взгляд ко входу.

Дверь отворилась, и на пороге показался Карло Скальфаро. Он слегка поклонился.

— Ваша светлость, вы просили меня заглянуть к вам.

— Да, Карло, проходите. Мы уже закончили.

Алессия поднялась из кресла, расправила подол платья и, глядя на Алессандро, произнесла:

— Я всё поняла, ваша светлость. Разрешите идти?

— Да, ступай. Каждый вечер я буду ждать тебя с докладом.

Женщина поклонилась и вышла, прикрыв за собой дверь. Скальфаро проводил ее любопытным взглядом, задержавшись чуть дольше, чем следовало. Реакция протетторе на Алессию не ускользнула от Алессандро, и она совсем не понравилась ему.

Однако разбираться в причинах сейчас было недосуг. Князь легким движением руки указал на кресло по другую сторону геридона:

— Присаживайтесь, синьор Карло.

Сам он закинул ногу на ногу и, сцепив пальцы под коленом, устремил внимательный взгляд на протетторе:

— Итак, у меня есть к вам пара просьб. Они не касаются нашего основного дела. Это вопросы личные и весьма конфиденциальные. За их выполнение я заплачу вам отдельно.

Скальфаро, расправляющий в кресле полы камзола, слегка приподнял бровь.

— Вы меня заинтриговали, ваша светлость, — заметил он с легкой и немного хищной улыбкой, в которой сквозил неподдельный интерес.

Алессандро, чуть подавшись вперед, начал излагать суть:

— Первое дело касается Сильвио Пеллико, герцога ди Баньяра и Баранелло, князя ди Патерно. Вам знакомо это имя?

Лицо протетторе сначала отразило крайнее удивление, но вскоре сменилось выражением осмысленного понимания.

— Это имя, ваша светлость… Разумеется, оно мне знакомо. И, смею предположить, я догадываюсь, чем вызван ваш интерес к этой весьма неоднозначной персоне. — Он чуть склонил голову, и в его голосе прозвучала уже привычная деловая твердость. — Я не большой любитель сплетен. Меня интересуют факты, факты и только факты. Как говорится: «Слухи греют уши, а факты решают судьбы». Вы хотите, чтобы я собрал достоверные сведения об этом человеке, не так ли?

Алессандро, довольный таким откликом, ответил, сохранив на лице абсолютно непроницаемое выражение:

— Это лишь начальный этап моего интереса к этому человеку, но далеко не конечная цель.

Карло Скальфаро слегка сдвинул брови, задумчиво глядя в сторону. Было видно, что он перебирает в памяти известные ему факты, складывая их в невидимую мозаику.

Алессандро не спешил, предоставив собеседнику время. И вскоре терпение было вознаграждено: протетторе оказался не только проницательным, но и достаточно осведомленным, чтобы угадывать мысли собеседника.

— Правильно ли я понимаю, что речь пойдет о мести? — спросил он, чуть прищурив глаза. — Вы хотите отомстить князю ди Патерно за тот урон, что он причинил вашей семье?

Уголки губ Алессандро едва заметно дрогнули, выражая легкую степень довольства.

— Рад, что мы понимаем друг друга без лишних слов.

На губах Скальфаро вновь проявилась хищная улыбка, а голос его стал низким и обволакивающим:

— И всё же слова нам понадобятся. Я возьмусь за это дело, потому что в нем наши интересы неожиданно пересеклись.

Взгляд Алессандро оживился, в нем впервые за весь разговор проступило настоящее любопытство:

— Что вы имеете в виду? Поясните мне.

Синьор Скальфаро не торопился с ответом, и у Алессандро появилась возможность хорошенько его разглядеть. На вид мужчине было около шестидесяти лет. Возраст добавлял ему веса, заместив энергию молодости уверенностью в себе и холодной проницательностью.

Лицо резкое, с четкими линиями: высокие скулы, вытянутый подбородок, орлиный нос с легкой горбинкой. Черты выдавали человека, привыкшего держать любую ситуацию под контролем. Кожа — смуглая, глубокого оливкового тона, как у всех уроженцев юга Италии, гладкая, но с тонкими морщинами у глаз, оставленными скорее напряженной работой мысли, чем привычкой улыбаться или усталостью.

Глаза темные, почти черные, как сицилийская ночь. Они смотрели прямо, но никогда не выдавали внутренних намерений. Скальфаро умел вонзать взгляд в собеседника так, будто видел его насквозь, и в то же время оставаться непроницаемым, словно перед внутренним взором собеседника опускалась тяжелая бархатная завеса.

Из-под строгого парика на висках пробивались черные волосы с заметной проседью. Лоб высокий, открытый — признак человека, привыкшего мыслить стратегически. Четко очерченные брови чуть нависали над глубоко посаженными глазами, превращая их в два прицела, способных и обезоружить, и пригвоздить к месту. Тонкие губы легко сжимались в прямую линию и с той же легкостью могли растянуться в хищной полуулыбке, в которой всегда таился намек на знание, недоступное собеседнику.

Руки с тонкими, длинными пальцами выдавали человека, привыкшего к письму, документам и деликатной работе. Однако в их движениях чувствовалась скрытая сила — Скальфаро явно был способен держать клинок так же крепко, как и перо, если бы это понадобилось.

Одет он был безупречно: темный камзол из дорогой ткани, жилет с тонким, почти незаметным узором, белоснежная рубашка с манжетами, украшенными серебряными пуговицами. На шее — скромный, но идеально завязанный шейный платок. Его одежда не кричала о богатстве, но говорила о человеке, который привык вращаться в высшем обществе и разделяет мнение, что по одежке встречают.

В каждом движении Скальфаро чувствовалась выверенная настороженность. Он не суетился, не торопился, но и времени зря не тратил. Умел ждать, умел слушать, умел наблюдать — и это делало его опаснее любого горячего спорщика.

— Ну и?.. — Алессандро чуть наклонился вперед, нетерпеливо подталкивая протетторе к ответу.

Карло Скальфаро впервые взглянул на собеседника по-настоящему открыто, убрав привычную хищную маску.

— Ваша светлость, — начал он медленно, словно взвешивая каждую фразу, — вы сказали, что ваша просьба носит конфиденциальный характер. С моей стороны, то, что я поведаю вам сейчас, также не должно выйти за пределы этой комнаты.

Алессандро слегка вскинул брови, давая понять, что готов внимать. Скальфаро не заставил себя ждать.

— Видите ли, — он чуть склонил голову набок, — от некоторых действий этого человека пострадал сын одной моей клиентки. Эта синьора мне очень дорога. Я долго обдумывал, как можно отомстить за нее. План у меня созрел, но всё это время не находилось подходящего человека, способного заманить означенную вами персону в расставленную ловушку. Теперь я понимаю, что таким человеком можете стать вы.

Алессандро постучал пальцами по полированной поверхности геридона, обдумывая услышанное.

— Месть?.. — произнес он коротко, но в голосе чувствовалась сталь.

— Такая же, как и с вашей стороны, — подтвердил Скальфаро, чуть сузив глаза.

— Могу я узнать, что случилось с сыном вашей знакомой? — спросил Алессандро, пристально глядя на собеседника.

Карло слегка отвел взгляд и, понизив голос, продолжил:

— Как вы понимаете, это дело деликатное. Скажу так: молодой человек был необычайно хорош собой. И на его беду эта красота стала приманкой для князя ди Патерно. Вы наверняка слышали о некоторых… скажем так: специфических пристрастиях этого человека. После тесного общения с ним юноша попытался лишить себя жизни. Его удалось спасти, но душевные раны заживали долго. В конце концов он ушел в монастырь.

Скальфаро сделал короткую паузу, и в его голосе прозвучала горечь:

— Благородная синьора лишилась не только единственного наследника, но и продолжателя рода.

Алессандро случайно перехватил взгляд Скальфаро, устремленный на его руку, лежащую на геридоне. Оказалось, он сжал кулак так, что все костяшки побелели.

Убрав ее к себе на колени, князь произнес ровно, почти бесстрастно, так, что невозможно было уловить всю глубину презрения, которое испытывал в этот момент к мерзкому Одуванчику:

— Что ж… Общая ненависть рождает самые крепкие союзы, даже между теми, кто едва знаком.