Модернизация, культурные изменения и демократия: Последовательность человеческого развития

Изменение ценностей в истории

Модернизация нелинейна, и культурные изменения не движутся прямой линией от индустриализации к Концу Истории. Они меняют направление в ответ на крупные перемены в экзистенциальных условиях. Так, ранняя индустриализация не принесла выраженного сдвига к ценностям самовыражения. Вероятно, акцент на индивидуальной автономии, лежащий в основе ценностей самовыражения, был более распространен в некоторых доиндустриальных обществах, чем в индустриальном обществе. Индустриализация связана с усилением акцента на экономическом накоплении и экономическом росте, а конвейер массового производства требует конформности и дисциплины, а не индивидуального творчества и самовыражения. Стандартизированный характер труда в фордистскую индустриальную эпоху требовал рутины и строгой дисциплины, на фабрике, в частных и государственных бюрократиях (Whyte, 1956). Более того, главной добродетелью, благодаря которой рабочее движение обрело силу, была солидарность, основанная на групповой конформности. Доиндустриальные общества свободных фермеров и свободных торговцев допускали больше индивидуальной автономии, чем индустриальные общества, и концепция прав человека родилась в доиндустриальных английской, американской и французской революциях, которые вели торговцы и свободные фермеры.

В отличие от промышленных рабочих, свободные фермеры и торговцы в доиндустриальных капиталистических экономиках переживали значительную степень свободного выбора в своей повседневной деятельности, что является решающим для возникновения ценностей самовыражения.

Это был не первый раз в истории, когда культурные изменения сменили направление. Акцент на ценностях выживания и самовыражения мог смещаться и ранее. Эмбер и Эмбер (Carol and Melvin Ember, 1996) утверждают, например, что модель существования обществ охотников, скотоводов и рыболовов была гораздо менее рутинизированной и допускала больше индивидуальной инициативы, чем в аграрных империях, чьи «трудорепрессивные режимы» свели человеческую автономию к минимуму (Wittfogel, 1957; J. Diamond, 1997). Соответственно, и Макнил (William McNeill, 1990), и Нолан и Ленски (Nolan and Lenski, 1999) предполагают, что общества охотников и собирателей акцентируют эмансипативные ценности сильнее, чем аграрные империи, подчеркивающие коллективную дисциплину, групповую конформность и божественную власть как необходимость для выживания. Политические импликации очевидны: примечательно, что общества охотников и собирателей обычно являются относительно либеральными, эгалитарными и демократическими, тогда как деспотическое правление было отличительной чертой аграрных империй (McNeill, 1990; J. Diamond, 1997; Ember, Ember, and Russett, 1997; Nolan and Lenski, 1999).

Интересно, что не все аграрные общества эволюционировали в трудорепрессивные деспотические империи. Этот паттерн был типичен для «гидравлических государств» (Wittfogel, 1957) в поясе цивилизаций от Египта до древнего Китая, в которых коллективные ирригационные работы, необходимые для укрощения крупных рек, требовали централизованной власти и концентрации могущества. Напротив, дождевое земледелие, ставшее особенно продуктивным в Западной Европе позднего Средневековья, эволюционировало в систему семейных фермерских хозяйств с правами собственности и широким доступом к рынкам, давая людям больше автономии в повседневной деятельности (Jones, 1985; Hall, 1989; Landes, 1998) [2]. Не случайно философия гуманизма, идея прав человека и ранние современные версии ограниченной демократии возникли именно в этих областях (Moore, 1966; Huntington, 1968; Dahl, 1973; Jones, 1985; Downing, 1992) [3].

[2] Как утверждают Джонс (Jones, 1985) и Лал (Lal, 1998), дождевое земледелие стремится к соотношению труда и земли, более благоприятному для человеческого развития, чем земледелие в речных дельтах. Земледелие в речных дельтах Плодородного полумесяца и Китая обладало более высокой почвенной продуктивностью, чем в Северо-Западной Европе, но северо-западноевропейское дождевое земледелие достигало более высокой производительности труда. Высокая производительность труда означает, что труд ценен, что повышает экономическую ценность индивида. И по мере того как экономическая ценность индивида росла в позднесредневековой Торговой революции, росла и этическая ценность индивида, проявившаяся в философии гуманизма. Хотя дождевое земледелие было более благоприятным для человеческого развития, земледелие в речных дельтах было более благоприятным для империостроительства, и крупные, могущественные аграрные империи, как правило, одолевали меньшие общества, основанные на дождевом земледелии (McNeill, 1990). Редкие исключения существовали в классической Греции и позднесредневековой Западной Европе, то есть именно в тех условиях, которые породили эмансипативный этос и ограниченные версии демократии, основанной на гражданских и политических свободах.

[3] Под демократией мы понимаем правительство, связанное социальным контрактом (часто закрепленным в конституции), который защищает индивидуальную автономию граждан, предоставляя им гражданские права, и дает гражданам голос в политике, предоставляя политические права. Под «ограниченной» демократией мы понимаем, что круг граждан, наделенных гражданскими и политическими правами, ограничен имущественным цензом или иными дополнительными квалификациями. Содержание понятия демократии эволюционировало со временем. Очевидный пример: женское избирательное право. По сегодняшним меркам Афины при Перикле не считались бы демократией, поскольку они исключали большинство взрослого населения (женщин, рабов и иностранцев) из полного гражданства. Однако идея о том, что власть правительства ограничена гражданскими и политическими правами граждан, включающих по меньшей мере значительную часть общества, обычно свободных собственников и торговцев, уже присутствовала. Это отмечает фундаментальное отличие от всех других форм правления. Исторически ограниченные версии демократии существовали в «протодемократиях» шумерских городов-государств; в республиках северной Индии в VI веке до н.э.; в классических Афинах; в Римской республике; в Исландии, Швейцарии, северной Италии, Нидерландах, Англии и Скандинавии в Средние века (McNeill, 1990; Downing, 1992; Midlarski, 1997; Lal, 1998; Finer, 1999).

Традиционные общества социализируют людей в тесно сплоченные группы, скрепленные связующими узами, побуждающими людей кооперироваться ради выживания группы. Эти нормы ограничивали внутригрупповое насилие, принуждали людей к дисциплине и иерархии и подавляли стремление к социальной мобильности. Одним из способов предотвращения внутреннего насилия было поощрение бедных к принятию своего богоданного места в обществе (с тем чтобы обрести спасение в мире ином). Но другие нормы подчеркивали совместное использование и благотворительность состоятельных, стигматизируя индивидуальное накопление как жадность.

В XIV и XV веках новые технологии, такие как водяные мельницы, увеличили сельскохозяйственный излишек и инициировали Торговую революцию в Западной Европе (Lal, 1998). Рост все более коммерциализированного сельского хозяйства и плотная торговая сеть, начавшая охватывать Западную Европу, породили сельский и городской средний класс, который начал развивать права собственности, и производство начало опережать рост населения (Tilly, 1997). Подъем доиндустриального капитализма в XIV и XV веках сделал общества восприимчивыми к протестантизму, особенно его кальвинистской версии; поскольку кальвинизм поощрял накопление и реинвестирование капитала в производственных целях, он благоприятствовал расцвету коммерческих обществ (Landes, 1998). Таким образом, традиционная стигма, направленная против экономического накопления, ослабла, и начало проявляться меркантильное мировоззрение. Даже если экономический дефицит не исчез, фермеры и торговцы в Западной Европе переживали больше индивидуальной автономии в своей повседневной деятельности, чем крестьяне и торговцы в трудорепрессивных режимах Восточной Европы и восточных цивилизациях от Ближнего Востока до Китая.

Эмансипативный гражданский этос, установивший ограниченные версии демократии через либеральные революции в доиндустриальных коммерческих обществах, не продолжился линейно через индустриализацию, которая приносила всеобщее избирательное право для рабочего класса, но не обязательно демократию (Rueschemeyer et al., 1992). Всеобщее избирательное право нередко завершалось фашистскими и коммунистическими режимами. Индустриальная демократия с наибольшей вероятностью возникала в обществах, установивших ограниченные версии демократии еще в доиндустриальные времена (Huntington, 1968; Dahl, 1973).

Эта ситуация изменилась с подъемом постиндустриального общества. Постиндустриальные общества приносят гораздо более высокие уровни экзистенциальной безопасности и индивидуальной автономии, благоприятствующие распространению ценностей самовыражения. Соответственно, в постиндустриальных обществах демократия становится все более вероятной по сравнению с коммунистическими, фашистскими и другими авторитарными режимами.

Познание и опыт как источники изменения ценностей

Классическая теория модернизации нуждается в коррекции еще в одном отношении: необходимо исправить ее одностороннее акцентирование когнитивных факторов в формировании культурных изменений. Вебер объяснял возникновение секулярного, рационального мировоззрения распространением научного знания. Научные открытия сделали традиционные религиозные объяснения устаревшими; по мере распространения осведомленности о научных интерпретациях религия неуклонно уступала рациональности. Бог умер, и наука его убила, или, по крайней мере, делала это. Аналогично, такие теоретики модернизации, как Лернер (Daniel Lerner, 1958), Инкелес и Смит (Alex Inkeles and David Smith, 1974) и Инкелес (1983), утверждали, что образование движет процесс модернизации: в любой стране наиболее образованные обычно обладают современным мировоззрением, и по мере роста уровня образования традиционные религиозные мировоззрения неизбежно уступают место секулярно-рациональным.

Этот акцент на когнитивных силах отражает важную часть картины, но лишь часть. Опытные факторы, такие как ощущение людей, что выживание обеспечено или не обеспечено, по меньшей мере столь же важны в формировании мировоззрения людей. Более высокие уровни формального образования связаны с присутствием секулярно-рациональных ценностей и ценностей самовыражения. Но более высокое образование является не только индикатором степени усвоения научного знания, рациональности и гуманистических идеалов. Оно является, по меньшей мере в равной степени, индикатором того, насколько человек пережил относительно безопасные условия в годы своего формирования, когда и происходит формальное образование. По всему миру дети из экономически обеспеченных семей с наибольшей вероятностью получают высшее образование. Высокий уровень образования указывает на то, что индивид вырос с достаточно высоким уровнем экзистенциальной безопасности, чтобы считать выживание само собой разумеющимся, и поэтому отдает высший приоритет автономии, индивидуальному выбору и самовыражению.

Практически в каждом обследованном обществе люди с университетским образованием сильнее акцентируют самовыражение, чем население в целом. Это отражает тот факт, что высокообразованные обычно рекрутируются из более привилегированных слоев и выросли в относительно благоприятных экзистенциальных условиях, переживая больше безопасности и автономии, чем другие граждане своего общества. Но не только личная безопасность и автономия делают современное мировоззрение более вероятным. Общий социальный климат общества также помогает формировать чувство безопасности и автономии людей. Таким образом, хотя существует универсальная тенденция для высшего образования поощрять людей к большему акценту на ценностях самовыражения, различия в степени акцента на ценностях самовыражения между высокообразованными людьми разных наций гораздо больше, чем между высокообразованными и населением в целом внутри одной нации (см. Рис. 9.1).

Таким образом, можно различить образование как индикатор степени переживания людьми чувства безопасности и образование как индикатор степени знакомства людей с научной мыслью и гуманистическими идеалами. Поскольку высокообразованные во всех странах относительно знакомы с научной мыслью и гуманистическими идеалами, кросс-национальные ценностные различия среди высокообразованных не столько отражают дифференцированное знакомство с научной мыслью, сколько различия в преобладающем чувстве экзистенциальной безопасности и человеческой автономии в обществе.

Когнитивный компонент образования практически необратим, тогда как чувство безопасности и автономии обратимо. Ощущение мира как безопасного или небезопасного является рано сформированным и относительно устойчивым аспектом мировоззрения. Но эти чувства могут быть подорваны краткосрочными периодическими эффектами и, тем более, катастрофическими событиями, такими как коллапс целого общества и экономики. Такие катастрофические события редки, но целая группа обществ пережила их в период, охваченный Исследованиями ценностей. В 1989-91 годах коммунизм рухнул по всей Центральной и Восточной Европе. В государствах-преемниках Советского Союза это событие принесло резкое снижение уровня жизни, стагнацию или падение ожидаемой продолжительности жизни, травматический опыт краха социальных и политических систем, а также систем убеждений, при которых эти люди жили на протяжении многих десятилетий. Научное знание не исчезло: оно продолжало расти. Уровни образования оставались столь же высокими. Но преобладающее чувство экзистенциальной безопасности и индивидуального контроля над своей жизнью резко упало. Если бы возникновение современных ценностей определялось исключительно когнитивными силами, ценности самовыражения продолжали бы распространяться. Но в той мере, в какой эти ценности формируются чувствами безопасности или незащищенности, автономии или гетерономии, мы ожидали бы стагнации или регрессии к традиционным ценностям и ценностям выживания в бывших советских обществах. Как мы увидим, именно это и произошло.

Хотя последнее десятилетие было периодом медленного экономического роста, богатые демократии не пережили ничего подобного катастрофическим изменениям, затронувшим бывший советский мир. Более того, относительная стагнация с 1990 года была компенсирована инерцией межпоколенческой смены населения, которая продолжает толкать богатые демократии к все более современным ценностям. Культурная модернизация там продолжилась, как и ожидалось. Когнитивная интерпретация предполагает, что культурная модернизация является необратимым процессом, поскольку знание продолжает расти. Наша интерпретация предполагает, что она обратима, и в условиях, преобладавших после 1989 года, мы ожидали бы ее обращения вспять в большинстве бывших советских обществ в последние годы. Эмпирические данные указывают, что так и произошло. Преобладающее чувство экзистенциальной безопасности в обществе важнее когнитивных факторов.

В заключение, культурные изменения определяются не просто познанием и рациональным выбором, а подверженностью людей различным экзистенциальным условиям (Mark, 2002). Вместе с тем культурные изменения не лишены логики. Совсем наоборот: за ними стоит эволюционная логика, побуждающая людей усваивать ценности, соответствующие данным экзистенциальным условиям.

Культурные изменения и их институциональные проявления

Крупные изменения культурных ценностей на индивидуальном уровне отражаются в изменениях на социетальном уровне, но между ними редко существует однозначное соответствие. Например, начиная с середины 1960-х годов, рождаемость снижалась во всех постиндустриальных обществах. К 1990 году коэффициенты фертильности были ниже уровня воспроизводства населения практически во всех постиндустриальных обществах. Культурные изменения сыграли значительную роль в этом сдвиге (см. Inglehart and Norris, 2003).

С 1960 по 1990 год уровень разводов резко вырос практически во всех постиндустриальных обществах, за исключением одного: Республики Ирландия, где развод оставался незаконным до 1995 года. В Италии и Испании развод стал легальным в 1970-е годы, и легализация сопровождалась всплеском разводов. Этот внезапный рост можно приписать правовым изменениям, которые ему предшествовали. Такая интерпретация верна, но поверхностна, фокусируясь лишь на непосредственной причине. Если копнуть глубже, первый вопрос, который возникает: почему развод вдруг стал законным в этих странах? Развод был незаконным на протяжении столетий, поскольку нарушал глубоко укорененные религиозные нормы. Это по-прежнему оставалось верным в Ирландии, где большинство населения проголосовало против легализации развода еще в 1987 году. Но, как показывают наши данные, эти нормы постепенно ослабевали с течением времени. Общественная поддержка легализации развода становилась все более широкой и артикулированной в Италии и Испании, пока сами законы не были изменены в 1970-е годы. К 1995 году даже ирландцы наконец приняли развод на национальном референдуме. Одним из следствий стал внезапный всплеск разводов сразу после изменения законов. Хотя поведенческое изменение было внезапным и скачкообразным, оно отражало длительный процесс постепенного изменения ценностей.

Подъем проэкологической партии «Зеленых» в Западной Германии дает еще одну иллюстрацию расхождения между постепенным темпом культурных изменений и внезапным проявлением их институциональной манифестации. В 1983 году «Зеленые» внезапно обрели известность, набрав достаточно голосов для того, чтобы впервые войти в парламент Западной Германии, принеся фундаментальные перемены в немецкую политику. Но этот резкий прорыв отражал постепенный межпоколенческий рост массовой поддержки экологической политики. Институциональные барьеры, такие как необходимость набрать не менее 5 процентов голосов для получения мест в германском парламенте, сделали прорыв партии к известности внезапным и драматическим. Но его подъем отражал долгосрочные процессы постепенных изменений. Если фокусироваться лишь на непосредственных причинах, избирательные правила общества кажутся решающим фактором: у «Зеленых» было мало публичной видимости, пока они не преодолели 5-процентный барьер; а в обществах без пропорционального представительства, таких как Соединенные Штаты и Великобритания, экологические партии, возможно, никогда не будут играть важной роли. Но даже в этих странах растущая забота об охране окружающей среды трансформировала повестку дня существующих партий. В большинстве обществ зеленые активисты в основном являются постматериалистами, и представляется маловероятным, что партии «Зеленых» или экологические движения возникли бы без межпоколенческих культурных изменений, породивших постиндустриальное мировоззрение, отражающее возросшее осознание экологических рисков. Начав с безвестности в начале 1980-х годов, партии «Зеленых» прошли большой путь. На момент написания книги экологические партии входили в состав правящих коалиций Германии и еще семи европейских стран.

Аналогично, в 2001 году Нидерланды пережили внезапный всплеск однополых браков, начиная с нулевого уровня. Непосредственной причиной этого сдвига стал тот факт, что нидерландский парламент только что легализовал однополые браки, которые были не просто незаконны, а практически немыслимы на протяжении столетий. Корневой причиной этого изменения на социетальном уровне был тот факт, что в общественных установках нидерландского населения к гомосексуальности произошел постепенный сдвиг. В этом случае социетальное изменение настолько недавно, что четыре волны Исследований ценностей предоставляют подробную информацию о культурных изменениях, предшествовавших изменению на социетальном уровне. Отнюдь не случайно Нидерланды стали первой страной в мире, легализовавшей однополые браки: Исследования ценностей демонстрируют, что нидерландское общество последовательно было более терпимым к гомосексуальности, чем любое другое в мире. Но даже в Нидерландах преобладающие установки оставались неблагоприятными к гомосексуальности до недавнего времени. В Исследовании ценностей 1981 года 22 процента нидерландского населения заявили, что гомосексуальность никогда не может быть оправдана, выбрав пункт 1 по 10-балльной шкале, где «1» означало, что гомосексуальность никогда не может быть оправдана, а пункт 10 указывал, что она всегда оправдана. В то время 40 процентов нидерландцев выбирали пункты от 1 до 5, выражая относительное неодобрение. Неодобрение гомосексуальности было все еще широко распространено в Нидерландах в 1981 году, хотя нидерландцы были более благосклонны, чем любая другая нация. В большинстве стран неодобрение гомосексуальности выражалось подавляющим большинством, от 75 до 99 процентов населения.

Эти установки заметно изменились с 1981 года во всех постиндустриальных обществах как часть широкого межпоколенческого сдвига ценностей к большей терпимости. Во всех постиндустриальных обществах младшие когорты гораздо терпимее к гомосексуальности, чем их старшие. В Нидерландах, например, в 1981 году целых 52 процента тех, кто был старше шестидесяти пяти лет, считали, что гомосексуальность никогда не может быть оправдана, помещая себя в пункт 1 по шкале. Среди тех, кому было от восемнадцати до двадцати четырех лет, лишь 11 процентов заняли эту позицию. К 1999 году лишь 7 процентов нидерландского населения по-прежнему находились в пункте 1, выражая абсолютное неодобрение, и лишь 22 процента в пунктах от 1 до 5. Неодобрение сократилось более чем вдвое по сравнению с уровнем 1981 года. Годом позже, в 2000-м, нидерландский парламент легализовал однополые браки. В 2002 году германский конституционный суд легализовал однополые браки, за ним последовала Канада в 2003-м и Испания в 2004-м. Неудивительно, что нидерландское общество демонстрировало наиболее благоприятные установки к гомосексуальности из всех стран мира, а немцы, испанцы и канадцы также входили в число наиболее благосклонных, как показывает Таблица 1.3. Лишь в девяти странах менее половины населения выражало неодобрение гомосексуальности, и все четыре вышеуказанные страны попали в эту группу.

[ТАБЛИЦА 1.3: Неодобрение гомосексуальности в десяти наиболее терпимых обществах (процент в пунктах 1-5 по 10-балльной шкале)]

| Страна | Неодобрение (%) |

|---|---|

| Нидерланды | 22 |

| Швеция | 26 |

| Исландия | 32 |

| Дания | 41 |

| Швейцария | 43 |

| Германия* | 45 |

| Испания | 47 |

| Канада | 49 |

| Люксембург | 49 |

| Чехия | 51 |

| Норвегия | 52 |

Примечание: Только в этих обществах (из 77) менее 53 процентов населения выражало неодобрение гомосексуальности в последнем доступном опросе, выбирая пункты 1-5. В Соединенных Штатах в 2000 году 60 процентов выразили неодобрение гомосексуальности, но они входили в число 18 наиболее терпимых обществ. В 24 обществах целых 95 процентов или более населения выражали неодобрение.

\* Данные по Германии основаны на объединенных результатах опросов в восточных и западных регионах Германии в 1997 и 1999 годах.

Кумулятивные изменения и внезапные прорывы

Принято считать, что только показатели изменений могут объяснять социальные изменения. Это допущение кажется убедительным, пока его не рассмотришь более тщательно. Во многих случаях, особенно с кросс-уровневыми связями, такими как влияние культурных изменений на их институциональное проявление, абсолютный уровень общества по данной переменной является гораздо более сильным предиктором институциональных изменений, чем недавние изменения по этой переменной. Для иллюстрации допустим, что в 2000 году 78 процентов нидерландского населения были по меньшей мере умеренно терпимы к гомосексуальности (находясь где-то правее пункта «5», среднего значения шкалы). В то же время лишь 8 процентов нигерийского населения были столь же терпимы. Но объем изменений, наблюдаемых в Нигерии с 1995 по 2000 год, был фактически больше, чем в Нидерландах: в 1995 году лишь 4 процента нигерийского населения находились в правой половине шкалы, и эта цифра удвоилась в 2000 году, поднявшись до 8 процентов. За тот же период терпимость к гомосексуальности в Нидерландах выросла лишь незначительно, с 76 до 78 процентов.

Эти цифры гипотетические, но близки к реальности, и они иллюстрируют важное положение: и в абсолютном, и в относительном выражении объем изменения установок, наблюдаемый в Нигерии с 1995 по 2000 год, был больше, чем в Нидерландах; но Нидерланды были гораздо более склонны к институциональным изменениям. В отличие от Нигерии, Нидерланды преодолели порог, за которым большинство населения терпимо к гомосексуальности. Соответственно, институциональное изменение произошло в Нидерландах в форме законодательства, легализовавшего однополые браки. Подобное изменение крайне маловероятно в Нигерии в обозримом будущем. Решающее различие заключается в том, что нидерландское общество обладает гораздо более высоким уровнем терпимости, чем нигерийское: абсолютный «запас» терпимости гораздо важнее, чем краткосрочные колебания или «потоки» терпимости.