Модернизация, культурные изменения и демократия: Последовательность человеческого развития

Относительно высокий уровень терпимости нидерландского общества представляет собой запас, накопленный постепенно в процессе межпоколенческого изменения ценностей на протяжении последних пятидесяти-шестидесяти лет. Если попытаться использовать стандартные методы временных рядов для анализа этой связи, можно было бы заключить, что изменения установок в нидерландском обществе с 1940 по 1995 год не оказали никакого влияния на однополые браки и что краткосрочные изменения установок с 1995 по 2000 год были отрицательно коррелированы с последующими изменениями в числе однополых браков. Относительно высокий уровень терпимости, наблюдаемый в нидерландском обществе в недавних опросах, устойчив, демонстрирует значительные межпоколенческие различия и нарастал постепенно, и именно этот относительно высокий уровень является гораздо лучшим предиктором институциональных прорывов, чем краткосрочные флуктуации, которые относительно малы и могут колебаться в обоих направлениях, так что они могут даже иметь неверный знак в момент наступления изменения.

Аналогичный паттерн применим к связи между культурными изменениями и демократизацией. Как мы продемонстрируем, постепенный межпоколенческий сдвиг к растущему акценту на автономии и самовыражении происходил среди населения Польши, Венгрии, Чехословакии, Восточной Германии и других стран Центральной Европы на протяжении десятилетий до 1989 года. Но другой решающий фактор произошел в 1988 году, когда Горбачев объявил, что советские войска более не будут использоваться для поддержания непопулярных коммунистических режимов в Восточной Европе. В течение года коммунистические режимы начали рушиться по всему региону.

Массовые требования либерализации нарастали постепенно на протяжении многих лет в этих странах; но этот накапливающийся фактор не мог проявиться в институциональном прорыве до тех пор, пока не был устранен блокирующий фактор, в данном случае Красная Армия. Когда культурные изменения ведут к институциональным изменениям, преодоление порогов или блокирующих факторов является правилом, а не исключением.

Между изменениями на индивидуальном и системном уровнях редко существует однозначное соответствие. Соответственно, уровень экономического развития общества является гораздо лучшим предиктором демократизации, чем темп экономического роста. Темпы экономического роста в данный момент времени являются вводящим в заблуждение предиктором демократии, и они могут даже иметь неверный знак (Doorenspleet, 2004). Они обычно наиболее высоки в странах с низким доходом, таких как Китай, которые находятся в ранней фазе индустриализации, но еще не достигли уровня развития, при котором демократия становится вероятной. Если высокий рост продолжится, мы ожидаем, что Китай в конечном счете совершит переход к демократии, не потому, что он имеет высокие темпы роста в данный момент, а потому, что достиг высокого уровня развития.

Мы отвергаем и экономический, и культурный детерминизм. Очевидно, что конкретные элиты, лидеры, институты и ситуативные факторы играют решающую роль. Непосредственную причину институциональных изменений практически всегда можно обнаружить на уровне элит, почти по определению, потому что люди, ведущие переговоры о политических изменениях, определяются как элиты (даже если годом ранее они не входили в эту категорию). Но глубинные культурные изменения также играют важную роль в возникновении значимых институциональных изменений: от изменения законодательства в отношении геев и лесбиянок до массового сдвига к демократии, произошедшего с 1985 по 1995 год.

Если бы культурные изменения в одиночку определяли институциональные изменения, следовало бы предположить, что в 1989 году в среде восточноевропейских обществ произошел внезапный всплеск поддержки демократии, а в Нидерландах в 1999 году, массовый всплеск одобрения гомосексуальности. Ни то ни другое не было верно: вместо этого в течение десятилетий, предшествовавших обоим этим институциональным прорывам, происходило медленное, но неуклонное межпоколенческое изменение ценностей. Точное время институционального прорыва определялось факторами уровня элит. Но постепенные глубинные изменения ценностей были корневой причиной того, что Восточная Германия внезапно демократизировалась в 1989-90 годах и что однополые браки наконец стали законными в Нидерландах в 2000 году.

Межпоколенческие культурные изменения постепенно трансформировали системы ценностей людей во многих странах, принося сдвиг от ценностей выживания к ценностям самовыражения. Как показывает эта книга, степень, в которой данное общество придавало высокий приоритет ценностям самовыражения, когда в 1988 году открылось окно возможностей (когда Горбачев объявил, что советская армия более не будет поддерживать коммунистические режимы в Центральной и Восточной Европе), была решающей в определении того, насколько далеко в сторону демократии продвинется их общество, и насколько хорошо демократические институты будут функционировать после их принятия.

Последствия культурных изменений

Сдвиг от индустриальных к постиндустриальным ценностям размывает многие ключевые институты индустриального общества. В политической сфере рост постиндустриальных ценностей приносит снижение уважения к власти и растущий акцент на участии и самовыражении. Эти тенденции благоприятствуют демократизации в авторитарных обществах и более элитовызывающей, проблемно-ориентированной и прямой форме демократии в уже демократических обществах. В любом случае растущие ценности самовыражения подталкивают к более подлинной демократии. Ценности самовыражения по своей природе эмансипативны и ориентированы на человека, порождая новый тип гуманистического общества, продвигающего человеческую свободу и автономию по многим направлениям.

Уважение к власти размывается, и долгосрочная тенденция к расширению массового участия приобрела новый характер. В крупных аграрных обществах политическое участие ограничивалось узким меньшинством. В индустриализирующихся обществах массы мобилизовывались дисциплинированными, руководимыми элитами политическими партиями. Это стало крупным достижением для демократизации и привело к беспрецедентному числу людей, участвующих в политике через голосование; однако массовое участие продолжало направляться элитами, в соответствии с «Железным законом олигархии» (Михельс, Robert Michels, 1962 [1912]).

В постиндустриальном обществе акцент смещается от голосования к более спонтанным, проблемно-специфическим и элитовызывающим формам гражданского действия. Новые формы политического самовыражения расширяют границы политики от узкой области элитоуправляемых избирательных кампаний к все более автономным формам публичного самовыражения. Традиционная представительная форма элитоцентричной демократии трансформируется в человекоцентричную форму демократии (Cain, Dalton, and Scarrow, 2003). Вопреки часто повторяемым утверждениям о том, что социальный капитал и массовое участие размываются, население постиндустриальных обществ вмешивается в политику более активно, чем когда-либо; однако меняются способы их участия.

Руководимые элитами формы участия убывают. Массовая лояльность к давно сложившимся иерархическим политическим партиям ослабевает. Общественность, более не довольствуясь ролью дисциплинированных рядовых, стала все более автономной и бросающей вызов элитам. Соответственно, хотя явка избирателей стагнирует или снижается (Dalton and Wattenberg, 2000), люди участвуют в политике более активными и проблемно-специфическими способами (Dalton, 2001; Norris, 2002). Во многих странах демонстрации против американского военного вмешательства в Ирак в 2002-2003 годах были крупнейшими в истории. Все чаще люди используют публичную сферу как сцену для выражения приверженности альтернативным образам жизни (Cain et al., 2003). По мере того как лидеры политических машин утрачивают способность мобилизовать явку избирателей, население постиндустриальных обществ вовлекается в новые, преимущественно самоорганизующиеся и самовыразительные формы участия (Welzel, Inglehart, and Deutsch, 2004). Люди участвуют в этих действиях, даже если считают маловероятным, что это изменит официальные решения. Политическое самовыражение становится ценностью само по себе, а не только средством достижения конкретных целей.

Антимодерные реакции на модерность

Быстрые изменения, связанные с постиндустриализацией, стимулируют защитные реакции среди маргинализированных частей населения. Постиндустриализация приносит возрастающую индивидуальную свободу и расширяющиеся возможности для самоактуализации для значительной части общества, но существенные меньшинства, особенно менее образованные и безработные, по-прежнему ощущают экзистенциальные угрозы. В терминах относительной депривации они могут находиться в даже худшем положении, чем бедные люди в бедных обществах. Образование является важнейшей формой капитала в обществе знаний, что ставит менее образованных в худшее положение, чем они занимали в индустриальную эпоху.

В индустриальную эпоху дисциплинированные массовые организации были колоссальным активом для низших классов, поскольку позволяли им конвертировать свою численность в политическую силу. Они могли оказывать давление для перераспределения богатства от богатых к бедным, обеспечивая возрастающую степень имущественного равенства (Esping-Andersen, 1990). Индивидуализирующая тенденция постиндустриальных обществ отчасти обратила этот тренд. Рабочий класс сократился в численности и утратил сплоченность, дававшую ему политическую силу; профсоюзы слабеют. Кроме того, рабочий класс постиндустриальных обществ испытывает растущее экономическое давление со стороны глобализации и иммиграции; высокооплачиваемая рабочая сила богатых стран теперь конкурирует с рабочей силой стран с низким доходом. Выравнивающая тенденция в распределении доходов обратилась с 1980-х годов (Goesling, 2001). Это питает восприятие угроз и защитные реакции, предоставляя социальную базу для новых догм, включая правый популизм и новые формы религиозного фундаментализма. Вопреки распространенному убеждению, религиозные фундаменталисты не стали более многочисленными в западных обществах, но стали более активными и более заметными (Norris and Inglehart, 2004). Ранее относительно спокойный сегмент общества, в последние годы они уверовали (и справедливо), что некоторые из их наиболее базовых норм стремительно размываются, что подтолкнуло людей с традиционными религиозными убеждениями к усиленному политическому активизму, противостоящему таким явлениям, как аборт и однополые браки.

Соответственно, постиндустриальная фаза модернизации не свободна от конфликтов. В целом постиндустриализация приносит индивидуализацию, больше автономии и больше свободы выбора, но она также приносит новые конфликты. Она стимулирует антимодернистские реакции среди маргинализированных частей населения, пополняя ряды правых партий (U. Beck, 2002).

Экзистенциальная безопасность, индивидуальная автономия и общество знаний

Социоэкономическое развитие приносит растущие уровни экзистенциальной безопасности, что является его наиболее фундаментальным вкладом в человеческое развитие. Этот процесс освобождает людей от материальных ограничений их жизненного выбора. Это способствует росту ценностей самовыражения, поскольку позволяет людям выйти за рамки простого выживания и сосредоточиться на других целях. Но обеспечение экзистенциальной безопасности не единственный способ, которым социоэкономическое развитие благоприятствует ценностям самовыражения. Растущий опыт автономии, связанный с подъемом общества знаний, с его социальными сложностями, пересекающимися сетями и разнообразными человеческими взаимодействиями, также важен.

Некоторые нефтеэкспортирующие страны, такие как Бахрейн и Объединенные Арабские Эмираты, богаты и максимизировали экзистенциальную безопасность своего населения посредством обширных трансфертных программ. Однако, как показали Барро (Barro, 1997), Росс (Michael Ross, 2001) и другие, эти общества не развили профессиональной диверсификации, социальной сложности и наукоемкости, характеризующих креативные экономики постиндустриальных обществ. Наличие огромных природных ресурсов сделало ненужными крупные инвестиции в человеческий капитал или создание общества знаний. Вместо этого они создали рентоориентированные экономики, основанные на доходах государственных монополий в нефтяном экспорте. Рентные экономики могут стать очень богатыми, но они не демонстрируют массовой тенденции к индивидуализации, характерной для постиндустриальных экономик. Хотя их население пользуется высокими уровнями экзистенциальной безопасности, общества богатых нефтеэкспортирующих стран не демонстрируют акцента на ценностях самовыражения, сопоставимого с постиндустриальными обществами. Экзистенциальная безопасность порождает ценности самовыражения, если сочетается с индивидуализацией и опытом автономии. Этот опыт возникает из дестандартизации и диверсификации экономической деятельности, социальных ролей и человеческих взаимодействий, типичных для постиндустриальных экономик. Опыт экзистенциальной безопасности перерастает в более широкое чувство человеческой автономии в постиндустриальных экономиках гораздо сильнее, чем в рентных или индустриальных экономиках [4].

[4] Ландес (David Landes, 1998) обсуждает исторический пример этого контраста, сравнивая испанскую и нидерландскую колониальные империи. Испанская империя создала рентоориентированную экономику, основанную на эксплуатации латиноамериканских серебряных рудников. Нидерландская империя была основана на инновационной коммерческой экономике. Соответственно, чувство индивидуальной автономии, свободы и свободы выражения было гораздо более выраженным в нидерландском обществе, чем в испанском в колониальную эпоху.

Заключение

Эта книга представляет обширный массив данных, подтверждающих центральную идею теории модернизации: социоэкономическое развитие приносит систематические изменения в политическую, социальную и культурную жизнь. Но очевидно, что более ранние версии теории модернизации нуждаются в пересмотре. Мы предлагаем следующие модификации:

1. Хотя социоэкономическое развитие стремится трансформировать общества в предсказуемом направлении, этот процесс не детерминистичен. Помимо социоэкономического развития задействовано множество других факторов, поэтому наши предсказания вероятностны: при прочих равных условиях социоэкономическое развитие стремится сделать людей более секулярными, толерантными и доверяющими и побуждает их сильнее акцентировать самовыражение, участие и качество жизни. Но социоэкономические факторы не являются единственным значимым влиянием.

2. Религия и другие аспекты традиционного культурного наследия общества не отмирают и не исчезнут с модернизацией. Вопреки марксистским ожиданиям, историческое культурное наследие общества продолжает формировать ценности и поведение его людей. Хотя население индустриализирующихся обществ становится богаче и образованнее, мы не движемся к единообразной глобальной культуре: культурной конвергенции не происходит. Культурное наследие общества поразительно устойчиво.

3. Культурная модернизация не необратима. Она является результатом социоэкономического развития, и затяжной экономический коллапс может ее обратить, что происходило в 1990-е годы в большинстве государств-преемников Советского Союза.

4. Процесс культурных изменений нелинеен. Преобладающее направление изменений неоднократно менялось в истории. Индустриализация порождает один крупный процесс культурных изменений, принося бюрократизацию и секуляризацию. Но подъем постиндустриальных обществ ведет к другому крупному процессу культурных изменений, движущемуся в ином направлении: вместо рационализации, централизации и бюрократизации новый тренд направлен к усилению акцента на индивидуальной автономии и ценностях самовыражения. Таким образом, экономическое развитие производит не одно, а два основных измерения кросс-культурной вариации: одно связано с индустриализацией, другое с подъемом постиндустриального общества.

5. Этноцентричная ранняя версия модернизации интерпретировала этот процесс как вестернизацию. Это не так. Исторически процесс индустриализации начался на Западе, но в последние десятилетия Восточная Азия лидировала в мире по многим аспектам модернизации. Точно так же эти изменения не являются американизацией. Соединенные Штаты не ведут мир в культурных изменениях; это девиантный случай, демонстрирующий гораздо более традиционные и религиозные ценности, чем другие богатые общества. Соединенные Штаты не являются моделью происходящих культурных изменений, и индустриализирующиеся общества в целом не становятся похожими на Соединенные Штаты, как предполагала популярная версия теории модернизации.

6. Самое главное: нарождающиеся ценности самовыражения превращают модернизацию в процесс человеческого развития, порождая новый тип гуманистического общества, продвигающего эмансипацию человека по многим направлениям, от равных прав для гомосексуалов, людей с ограниченными возможностями и женщин до прав людей в целом. Этот процесс отражает гуманистическую трансформацию модернизации.

На протяжении истории культурные изменения неоднократно меняли курс. В постиндустриальных обществах в последние десятилетия растущий акцент на ценностях самовыражения стал ключевым культурным проявлением модернизации. Человеческий выбор и эмансипация стали ведущими темами во всех сферах жизни: от политики до воспитания детей, от гендерных отношений до трудовой мотивации, от религиозных ориентаций до гражданской вовлеченности. Ценности самовыражения и растущий акцент на свободе выбора возникают по мере того, как все более благоприятные экзистенциальные условия позволяют универсальному стремлению к автономии получить приоритет. Растущий акцент на человеческом выборе имеет чрезвычайно важные последствия, порождая давление в пользу расширения прав женщин, более отзывчивых элит, эффективных гражданских и политических свобод и демократических институтов.

В постиндустриальной стадии социоэкономическое развитие, рост ценностей самовыражения и эффективная демократия работают вместе, обеспечивая средства, ценности и права, которые делают людей все более способными, готовыми и имеющими право формировать свою жизнь в соответствии с автономным выбором, относительно свободными от внешних ограничений. Этот процесс составляет «человеческое» развитие, поскольку акцентирует наиболее отличительную человеческую способность: способность принимать решения и действовать на основе автономного выбора. Процесс человеческого развития ведет к возникновению все более мощных общественных требований демократии. Культура сама по себе не определяет результат: эти изменения вероятностны. Мировые события, войны, депрессии, институциональные изменения, решения элит и даже конкретные лидеры могут влиять на происходящее; но культурные изменения являются крупным фактором возникновения и выживания демократии, и фактором, который обычно недооценивался.

Глава 2. Изменение ценностей и устойчивость культурных традиций

Теоретики модернизации от Карла Маркса (Karl Marx) до Дэниела Белла (Daniel Bell) утверждали, что социально-экономическое развитие порождает всеохватывающие культурные изменения. Но теоретики культуры от Макса Вебера (Max Weber) до Сэмюэля Хантингтона (Samuel Huntington) настаивали на том, что культурные ценности оказывают устойчивое и автономное влияние на общество. Как ни парадоксально, правы обе школы. В этой главе мы представляем эмпирические данные о масштабных культурных изменениях и одновременном сохранении самобытных культурных традиций.

Мы анализируем данные об изменении культуры из Обследований ценностей (Values Surveys), крупнейшего из когда-либо проводившихся исследований установок, ценностей и убеждений в мире. Эти обследования были проведены в четыре волны репрезентативных национальных опросов: в 1981-1983, 1989-1991, 1995-1997 и 1999-2001 гг. Они охватывают восемьдесят одно общество на всех шести обитаемых континентах, включая более 85 процентов населения мира [1].

Наш тезис состоит в том, что социально-экономическое развитие связано с широким синдромом характерных ценностных ориентаций. Существует ли такой синдром? Обследования ценностей содержат сотни пунктов, и далеко не все из них фиксируют значимые аспекты межкультурной вариации. Для проверки тезиса о том, что социально-экономическое развитие приносит систематические изменения в базовых ценностях, нам сначала необходимо выявить ограниченное число ключевых измерений, которые улавливают важные ценности, а затем определить, связаны ли они с социально-экономическим развитием. Наша теоретическая рамка подразумевает, что мы должны обнаружить два таких измерения: одно связано с индустриализацией, другое с формированием постиндустриального общества.

В предшествующем исследовании Инглхарт (Inglehart, 1997) проанализировал агрегированные данные на уровне стран по сорока трём обществам, включённым в Обследование ценностей 1989-1991 гг., обнаружив значительные и связные межкультурные различия. Каждое из двух основных измерений, выявленных в этом анализе, охватывает десятки переменных и демонстрирует, что мировоззрения народов в богатых обществах систематически отличаются от распространённых в странах с низким доходом по широкому спектру политических, социальных и религиозных норм и убеждений. Эти два измерения отражают межнациональную поляризацию между традиционными и секулярно-рациональными ценностями, а также между ценностями выживания и ценностями самовыражения. Два этих измерения позволяют расположить каждое общество на глобальной карте межкультурной вариации (Inglehart, 1997: 81-98; Inglehart and Baker, 2000).

Мы развиваем эти результаты, конструируя сопоставимые показатели межкультурной вариации, которые можно использовать со всеми четырьмя волнами Обследований ценностей как на индивидуальном, так и на национальном уровне. Отправляясь от переменных, выявленных при анализе обследований 1989-1991 гг., мы отобрали переменные, которые не только отражают эти два измерения, но и были использованы в одинаковом формате во всех четырёх волнах. Инглхарт (1997) использовал факторные оценки на основе двадцати двух переменных, но мы сократили это число до десяти пунктов, чтобы минимизировать проблемы пропущенных данных (когда одна переменная отсутствует, из анализа выпадает целая страна). Десять пунктов представлены в Таблице 2.1. Полную документацию по измерению переменных в нашем анализе можно получить из Интернет-приложения на сайте Ассоциации Всемирных обследований ценностей [2].

*Таблица 2.1. Два измерения межкультурной вариации: анализ на агрегированном уровне*

| Факторные нагрузки | |

|---|---|

| *Традиционные ценности подчёркивают следующее* | |

| *(Секулярно-рациональные ценности подчёркивают противоположное):* | |

| Бог очень важен в жизни респондента. | .91 |

| Для ребёнка важнее научиться послушанию и религиозной вере, чем независимости и решимости. (Индекс автономии) | .88 |

| Аборт никогда не может быть оправдан. | .82 |

| Респондент испытывает сильное чувство национальной гордости. | .81 |

| Респондент выступает за большее уважение к власти. | .73 |

| *Ценности выживания подчёркивают следующее* | |

| *(Ценности самовыражения подчёркивают противоположное):* | |

| Респондент отдаёт приоритет экономической и физической безопасности над самовыражением и качеством жизни. (4-пунктовый индекс материалистических/постматериалистических ценностей) | .87 |

| Респондент описывает себя как не очень счастливого. | .81 |

| Гомосексуальность никогда не может быть оправдана. | .77 |

| Респондент не подписывал и не стал бы подписывать петицию. | .74 |

| Нужно быть очень осторожным в доверии к людям. | .46 |

Примечание: Исходные полярности различаются; приведённые утверждения показывают, как каждый пункт соотносится с данным фактором (факторы = 2, вращение варимакс, списочное исключение).

a) Первый фактор объясняет 46 процентов общей межнациональной вариации; секулярный = положительный полюс.

b) Второй фактор объясняет 25 процентов общей межнациональной вариации; самовыражение = положительный полюс.

Источник: данные Всемирного обследования ценностей из более чем 200 опросов, проведённых в четыре волны в 78 обществах.

Таблица 2.1 показывает, как эти десять пунктов отражают измерение традиционных/секулярно-рациональных ценностей и измерение ценностей выживания/самовыражения при факторном анализе данных Обследований ценностей, агрегированных до национального уровня путём вычисления среднего балла для каждой страны. Пункты в каждом измерении тесно коррелируют друг с другом; вместе два измерения объясняют 71 процент общей межнациональной вариации по этим десяти переменным. Это отражает тот факт, что межкультурная вариация удивительно когерентна. Эта когерентность существует несмотря на то, что мы намеренно выбирали пункты, охватывающие широкий круг тем. Для первого измерения, например, мы могли бы выбрать пять пунктов, связанных с религией, и получить ещё более тесно скоррелированный кластер, но нашей целью было измерить широкие измерения межкультурной вариации, охватывающие разнообразные важные ценности и убеждения.