Модернизация, культурные изменения и демократия: Последовательность человеческого развития

В последние годы исследования и теории социоэкономического развития породили две конкурирующие школы мысли. Одна сторона подчеркивает конвергенцию ценностей как результат модернизации, подавляющей силы, движущей культурные изменения. Эта школа предсказывает упадок традиционных ценностей и их замену современными (напр., Meyer, Boli, Thomas, and Ramirez, 1997; Stevenson, 1997). Другая школа мысли подчеркивает устойчивость традиционных ценностей, несмотря на экономические и политические изменения, и предполагает, что ценности относительно независимы от экономических условий (напр., DiMaggio, 1994). Соответственно, она предсказывает, что конвергенция вокруг некоего набора «современных» ценностей маловероятна: традиционные ценности продолжат оказывать самостоятельное влияние на культурные изменения, вызываемые социоэкономическим развитием.

Центральное утверждение теории модернизации состоит в том, что социоэкономическое развитие связано с целостными и в определенной мере предсказуемыми изменениями в культуре и политической жизни (Deutsch, 1963; Pye and Verba, 1963; Stinchcomb, 1965; Huntington, 1968). Как мы увидим, данные со всего мира указывают на то, что социоэкономическое развитие стремится направить различные общества в примерно предсказуемом направлении. Социоэкономическое развитие начинается с технологических инноваций, повышающих производительность труда; затем приносит профессиональную специализацию, рост уровня образования и доходов; оно диверсифицирует человеческие взаимодействия, смещая акцент с властных отношений на отношения торга. В долгосрочной перспективе это приносит культурные изменения: изменение гендерных ролей, изменение отношения к власти, изменение сексуальных норм, снижение рождаемости, расширение политического участия и формирование более критичной и менее управляемой общественности.

Но культурные изменения зависят от пройденного пути (path dependent). То, что общество исторически было протестантским, православным, исламским или конфуцианским, проявляется в целостных культурных зонах с отличительными системами ценностей, которые сохраняются даже при контроле эффектов социоэкономического развития. Эти культурные зоны устойчивы. Хотя системы ценностей разных стран движутся в одном направлении под воздействием мощных модернизационных сил, они не сходятся, как предполагают упрощенные представления о культурной глобализации (Meyer et al., 1997; Stevenson, 1997).

Это может показаться парадоксальным, но парадокса нет. Если бы все общества мира двигались в одном направлении с одинаковой скоростью, расстояния между ними оставались бы такими же большими, как и прежде, и они никогда бы не сошлись. Реальность, разумеется, не так проста, но это иллюстрирует важный принцип: постиндустриальные общества быстро меняются и движутся в общем направлении, но культурные различия между ними были эмпирически столь же велики в 2001 году, как и в 1981-м [1]. Хотя социоэкономическое развитие стремится произвести систематические изменения в том, во что люди верят и чего хотят от жизни, влияние культурных традиций не исчезает. Системы убеждений отличаются поразительной устойчивостью и жизнеспособностью. Хотя ценности могут и действительно меняются, они продолжают отражать историческое наследие общества. Культурные изменения зависят от пройденного пути.

[1] Эмпирические данные, подтверждающие это утверждение, представлены в Главе 2.

Тем не менее представляется очевидным, что социоэкономическое развитие приносит предсказуемые долгосрочные изменения. Одним из свидетельств этого является тот факт, что мировоззрение и поведение людей в развитых обществах колоссально отличаются от тех, что характерны для людей в развивающихся обществах. Другим свидетельством служит то, что системы ценностей развитых обществ меняются в последовательном и примерно предсказуемом направлении. Эти изменения не отражают тенденцию к унификации: их нельзя приписать, например, воздействию глобальной коммуникационной сети, которая якобы передает общий набор новых ценностей по всему миру. Если бы дело обстояло так, одни и те же ценностные изменения происходили бы во всех обществах, интегрированных в глобальные коммуникации. Но этого не происходит, как мы продемонстрируем. Эти ценностные изменения не наблюдаются в обществах, переживающих резкое падение уровня жизни, таких как государства-преемники Советского Союза, хотя эти общества интегрированы в глобальную коммуникационную сеть. Эти изменения происходят только тогда, когда население данного общества на протяжении длительного времени переживало высокий уровень экономического процветания. Социоэкономическое развитие приносит предсказуемые культурные и политические изменения, а экономический коллапс приносит изменения в противоположном направлении.

Эти изменения вероятностны. Они не являются детерминистскими законами, подобными Научному социализму Маркса. Более того, культурные изменения нелинейны: они не движутся непрерывно в одном направлении по мере экономического развития, пока не достигнут конца истории. Вместо этого индустриализация приносит сдвиг от традиционных к секулярно-рациональным ценностям; но с ростом постиндустриального общества культурные изменения начинают двигаться в другом направлении. Сдвиг от традиционных к секулярно-рациональным ценностям замедляется и стагнирует, тогда как другое изменение набирает силу: сдвиг от ценностей выживания к ценностям самовыражения, в ходе которого люди придают все большее значение человеческому выбору, автономии и творчеству. Это изменение медленно продвигалось при переходе от доиндустриального к индустриальному обществу, но становится доминирующей тенденцией, когда индустриальное общество уступает место постиндустриальному. Теоретики модернизации предвидели ценностные изменения, связанные с процессом социоэкономического развития, но фокусировались на росте секулярно-рациональных ценностей, не предвидя более позднюю волну изменений: рост ценностей самовыражения. Классические теоретики модернизации, что вполне объяснимо, не предвидели эмансипативный импульс, возникающий на более поздних стадиях модернизации. Этот импульс несовместим с технократическим авторитаризмом, который многие теоретики модернизации (и такие писатели, как Джордж Оруэлл) считали результатом политической модернизации. Вопреки этим ожиданиям, ценности самовыражения делают демократию наиболее вероятным результатом политического развития.

Мур (Barrington Moore, 1966) справедливо указал, что индустриальная фаза модернизации не обязательно ведет к демократии, а следует различными путями, допускающими авторитарные, фашистские и коммунистические формы мобилизации масс в политику. Но в постиндустриальной фазе модернизации растущие ценности самовыражения создают социальную силу, которая ставит под вопрос авторитет власти и действует в пользу подлинно массовой, отзывчивой демократии, а не только электоральной, как мы покажем.

Прогресс не неизбежен. Ценностные изменения, связанные с различными стадиями модернизации, обратимы. Социоэкономическое развитие приносит массовые и примерно предсказуемые культурные изменения, но в случае экономического коллапса культурные изменения стремятся двигаться в противоположном направлении. Тем не менее развитие было доминирующей тенденцией последних столетий: большинство стран значительно богаче сегодня, чем двести лет назад. Мощная логика связывает высокие уровни социоэкономического развития, культурные изменения, акцентирующие человеческую автономию, творчество и самовыражение, и демократизацию. Посредством этого процесса сама демократия эволюционирует, становясь все более отзывчивой. С ростом ценностей самовыражения даже давно сложившиеся демократии становятся более отзывчивыми к массовым предпочтениям, а политика все меньше остается игрой, ограниченной элитами, которые обращают внимание на массы только во время выборов.

Разные общества следуют различными траекториями, даже подвергаясь воздействию одних и тех же сил модернизации, потому что конкретные факторы, такие как культурное наследие данного общества, также формируют его развитие. Вебер (1958 [1904]) утверждал, что традиционные религиозные ценности оказывают устойчивое влияние, и ученые из различных дисциплин наблюдали, что отличительные культурные черты сохраняются на протяжении длительных периодов времени и продолжают формировать политические и экономические показатели общества. Например, Патнэм (1993) показывает, что регионы Италии, где демократические институты функционируют наиболее успешно сегодня, являются теми, в которых гражданское общество было относительно развито в XIX веке и даже ранее. По мнению Фукуямы (1995), общества с культурным наследием «низкого доверия» находятся в невыгодном конкурентном положении на глобальных рынках, потому что они менее способны развивать крупные и сложные социальные институты. Гамильтон (Gary Hamilton, 1994) утверждает, что хотя капитализм стал почти универсальным образом жизни, цивилизационные факторы продолжают структурировать организацию экономик и обществ. «То, что мы наблюдаем с развитием глобальной экономики, это не нарастающее единообразие в форме универсализации западной культуры, а скорее продолжение цивилизационного разнообразия через активное переосмысление и реинкорпорацию незападных цивилизационных моделей» (Hamilton, 1994: 184). Таким образом, существуют разительные кросс-культурные различия в организации капиталистического производства и связанных с ним управленческих идеологиях (DiMaggio, 1994; Guillén, 1994).

Впечатление, что мы движемся к однородному «МакМиру» (McWorld), в значительной мере является иллюзией. Как показывают Уотсон (James Watson) и его коллеги (1998), внешне одинаковые рестораны McDonald's, распространившиеся по всему миру, в действительности имеют разный социальный смысл и выполняют разные социальные функции в разных культурных зонах. Хотя физическая обстановка выглядит одинаково, прием пищи в McDonald's в Японии представляет собой иной социальный опыт, чем прием пищи в таком же ресторане в Соединенных Штатах или Китае. Глобализация коммуникаций очевидна. Но именно потому, что ее проявления столь заметны, их эффекты обычно переоцениваются. Можно с одного взгляда заметить, что молодые люди по всему миру носят джинсы, общаются в интернете и пьют Coca-Cola. Устойчивость глубинных ценностных различий гораздо менее очевидна, но не менее важна.

Тот факт, что общество исторически формировалось протестантским, конфуцианским или исламским культурным наследием, оставляет непреходящий отпечаток, направляя это общество на траекторию, которая продолжает влиять на последующее развитие, даже если прямое влияние религиозных институтов сегодня невелико. Так, хотя мало кто посещает церковь в протестантской Европе сегодня, общества, исторически сформированные протестантизмом, продолжают демонстрировать отличительный набор ценностей и убеждений. То же верно и для исторически католических обществ, а также обществ, исторически относящихся к исламской, православной или конфуцианской традиции. Тезис о секуляризации верен лишь наполовину. В фазе индустриализации роль религии действительно снижается, и даже в постиндустриальных обществах способность устоявшихся религиозных авторитетов диктовать массам стремительно угасает. Но духовные заботы в широком смысле не исчезают: они становятся более распространенными. Так, поддержка старых иерархических церквей размывается в постиндустриальных обществах, но духовная жизнь трансформируется в формы, все более совместимые с индивидуальным самовыражением.

Причинный приоритет социоэкономического развития

Стремление к выживанию свойственно всем живым существам, и обычно выживание ненадежно. Это отражает базовый экологический принцип: популяция любого организма стремится расти до предела доступного пищевого ресурса, после чего сдерживается голодом, болезнями или хищниками. На протяжении большей части истории выживание всех организмов, включая человечество, было ненадежным (Birch and Cobb, 1981).

Люди создали культуры, смягчавшие конкуренцию за выживание. Практически все традиционные общества имели культурные нормы, подавлявшие стремление к социальной мобильности. Они оправдывали принятие бедными существующего социального порядка. Более того, культурные нормы, ограничивавшие размножение, смягчали безжалостную конкуренцию за выживание, порождаемую перенаселением.

Помимо бедствий и войн, ни одно явление не затрагивает повседневную жизнь людей столь массово и не приносит более непосредственно ощутимых изменений, чем социоэкономическое развитие (Nolan and Lenski, 1999; Carneiro, 2003). Социоэкономическое развитие меняет материальную основу существования общества и его социальную ткань (Sen, 1999). Оно непосредственно влияет на чувство экзистенциальной безопасности людей, определяя, является ли физическое выживание неопределенным или может считаться само собой разумеющимся. Экономические угрозы касаются наиболее базовых потребностей людей и ощущаются немедленно. Именно значимость для самого выживания ставит социоэкономическое развитие в основу ключевых причинных цепочек в развитии обществ (Jones, 1985).

Таким образом, ценности и убеждения, характерные для развитых обществ, разительно отличаются от тех, что наблюдаются в развивающихся. Некоторые из наиболее глубоко значимых кросс-культурных различий связаны с религией, и важность, которую люди придают религии, варьирует колоссально. В аграрных обществах религия занимает центральное место в жизни людей; в индустриальных обществах она стремится стать относительно периферийным вопросом. Другое крупное измерение кросс-культурной вариации связано с гендерными ролями, самовыражением и вопросами качества жизни, и здесь вариация также огромна. В некоторых обществах с низким доходом целых 99 процентов людей говорят, что мужчины являются лучшими политическими лидерами, чем женщины; в богатых постиндустриальных обществах с этим положением соглашается лишь незначительное меньшинство.

Ценностные ориентации задают стандарты желательных и нежелательных целей. Эта функция целеполагания делает ценностные ориентации мощным мотивационным регулятором человеческого поведения (Rokeach, 1960, 1968, 1973). Культурные антропологи (Durham, 1991; Barkow, Cosmides, and Tooby, 1992) утверждают, что функция различных ценностных ориентаций заключается в их «культурной приспособленности» (cultural fitness): изменение ценностей представляет собой эволюционный процесс, в котором ценности, наиболее приспособленные для жизни в данных экзистенциальных условиях, имеют селективное преимущество перед ценностями, менее приспособленными к этим условиям. Этот отбор отражает эволюционный принцип, делающий наиболее вероятными к выживанию и распространению те ценности, которые наиболее эффективны для совладания с данными условиями. Этот эволюционный принцип имеет два следствия. Во-первых, преобладающие ценностные ориентации отражают преобладающие экзистенциальные условия. Во-вторых, если экзистенциальные условия изменяются, ценностные ориентации, вероятно, изменятся соответственно, но лишь после значительного временного лага, необходимого для реакции на воздействие экзистенциальных изменений и экспериментирования с новыми жизненными стратегиями, лучше подходящими к новым условиям.

Более того, новые жизненные стратегии с большей вероятностью будут усвоены молодыми, чем пожилыми, которым труднее отказаться от глубоко укоренившихся привычек и мировоззрений. Но когда новый образ жизни сложился, последующие поколения имеют выбор между различными ролевыми моделями и усваивают те, которые лучше всего соответствуют их экзистенциальному опыту.

Социоэкономическое развитие имеет ключевое значение, поскольку мощно воздействует на экзистенциальные условия людей и их шансы на выживание. Это особенно верно в обществах дефицита. Выживание является настолько базовой человеческой целью, что когда оно не гарантировано, вся жизненная стратегия определяется борьбой за выживание. Вырос ли человек в обществе с годовым доходом на душу населения в 300 долларов или 30 000 долларов, имеет гораздо более непосредственное влияние на его повседневную жизнь, чем то, вырос ли он в стране со свободными выборами или без них. На протяжении истории выживание было ненадежным, а человеческий выбор оставался ограниченным для большинства людей. В последние десятилетия население постиндустриальных обществ пережило беспрецедентный уровень экзистенциальной безопасности: реальные доходы во много раз выше, чем когда-либо до Второй мировой войны, а государства всеобщего благосостояния обеспечивают комплексные сети социальной защиты для большинства людей. Ожидаемая продолжительность жизни выросла до беспрецедентных уровней: в 1900 году даже в Соединенных Штатах, тогда богатейшей стране мира, ожидаемая продолжительность жизни составляла лишь сорок девять лет; столетие спустя она достигла семидесяти восьми. Сегодня большинство людей в богатых странах выросли, считая само собой разумеющимся, что они не будут голодать. Эти изменения фундаментально преобразили жизнь людей. Современные события, такие как кризис социального государства, волатильность фондовых рынков и риск безработицы, важны, но не угрожают жизни.

Социоэкономическое развитие ослабляет объективные ограничения человеческой автономии, творчества и выбора тремя способами. Во-первых, сокращение бедности уменьшает материальные ограничения человеческого выбора и питает чувство экзистенциальной безопасности. Во-вторых, социоэкономическое развитие повышает уровень формального образования людей и расширяет их доступ к информации через средства массовой информации (Lerner, 1958; Inkeles and Smith, 1974; Inkeles, 1983). В том же направлении действуют требования формирующегося общества знаний, мобилизующего когнитивные способности людей (Bell, 1973; Inglehart, 1990). Таким образом, второй крупный эффект социоэкономического развития состоит в ослаблении когнитивных и информационных ограничений человеческого выбора, питая чувство интеллектуальной независимости.

Третье важное следствие социоэкономического развития состоит в том, что оно усиливает профессиональную специализацию и социальную сложность, диверсифицируя человеческие взаимодействия. Растущее разнообразие человеческих взаимодействий освобождает людей: высвобождает их из предписанных общинных связей и замкнутых социальных кругов, побуждая взаимодействовать с другими на основе торга. Эти тенденции были замечены ранними социологами, которые выявили сдвиг от «механической солидарности» к «органической солидарности» (Дюркгейм, Emile Durkheim, 1988 [1893]) и от «общности» (Gemeinschaft) к «обществу» (Gesellschaft) (Тённис, Ferdinand Tönnies, 1955 [1887]). В том же ключе Зиммель (Georg Simmel, 1984 [1908]) подчеркивал индивидуализирующий и освобождающий эффект, возникающий, когда люди начинают развивать связи, пересекающие социальные круги (см. также Granovetter, 1973). Диверсификация человеческих взаимодействий освобождает людей от предписанных социальных ролей и связей, делая их автономными в определении собственных социальных ролей и формировании социальных связей с другими людьми. Как выражается Ульрих Бек (Ulrich Beck, 2002), происходит сдвиг от «сообществ необходимости» к «избирательному сродству» с другими. Социализация и общение становятся вопросом выбора: люди свободны устанавливать и разрывать связи с кем угодно; жестко закрепленные роли для таких категорий, как гендер и класс, размываются, давая людям больше пространства для самовыражения. Таким образом, третий эффект социоэкономического развития состоит в ослаблении социальных ограничений человеческого выбора, питая чувство социальной автономии.

Ослабляя экономическую незащищенность, мобилизуя когнитивные ресурсы и диверсифицируя человеческие обмены, социоэкономическое развитие ослабляет объективные ограничения человеческого выбора. Люди становятся материально более защищенными, интеллектуально более автономными и социально более независимыми. Они переживают все большее чувство человеческой автономии. Таблица 1.1 обобщает этот эмансипативный эффект социоэкономического развития.

[ТАБЛИЦА 1.1: Эмансипативные эффекты социоэкономического развития]

| Социоэкономическое развитие | | |

|---|---|---|

| Экономический рост и государство всеобщего благосостояния увеличивают экономические ресурсы людей. | Рост уровня образования, расширение массовых коммуникаций и все более наукоемкий труд расширяют интеллектуальные ресурсы людей. | Растущая социальная сложность и диверсификация человеческих взаимодействий расширяют социальные ресурсы людей. |

| Люди становятся материально более защищенными. | Люди становятся когнитивно более автономными. | Люди становятся социально более независимыми. |

| *Ослабление ограничений человеческого выбора* | | |

| *Растущий акцент на человеческой автономии* | | |

Два измерения культурных изменений

Влияние социоэкономического развития на культурные изменения действует в два этапа. Индустриализация порождает один крупный процесс культурных изменений: бюрократизацию и секуляризацию. Подъем постиндустриального общества ведет ко второму крупному процессу культурных изменений: вместо рационализации, централизации и бюрократизации новый тренд направлен на усиление акцента на индивидуальной автономии и ценностях самовыражения. Оба культурных изменения перестраивают ориентации людей на власть, но делают это по-разному. Индустриальная стадия модернизации приносит секуляризацию власти, тогда как постиндустриальная стадия приносит эмансипацию от власти.

Индустриализирующиеся общества были сосредоточены на максимизации материального производства любой ценой как лучшем способе максимизации человеческого благополучия. Эта стратегия была поразительно успешна в устранении голода и повышении ожидаемой продолжительности жизни, но приносит убывающую отдачу в постиндустриальных обществах. Постиндустриальная модернизация приносит фундаментальный сдвиг в экономических стратегиях: от максимизации материального уровня жизни к максимизации благополучия через изменение образа жизни. «Качество опыта» заменяет количество товаров как главный критерий хорошей жизни (Florida, 2002). Рост ценностей самовыражения изменил политическую повестку постиндустриальных обществ, заменив безусловный акцент на экономическом росте растущей заботой об охране окружающей среды. Он также вызвал сдвиг от политических расколов, основанных на классовом конфликте, к расколам, основанным на культурных вопросах и проблемах качества жизни.

Таким образом, социоэкономическое развитие производит не одно, а два основных измерения кросс-культурной вариации: одно связано с индустриализацией, другое с подъемом постиндустриального общества. Оба измерения отражают изменения в ориентациях людей на власть. Рост секулярно-рациональных ценностей приносит секуляризацию власти, которая смещается от легитимации традиционными религиозными убеждениями к легитимации секулярно-рациональными. Но эти секулярные убеждения ничуть не менее догматичны, чем религиозные. Секулярные убеждения и доктрины не обязательно бросают вызов неограниченной политической власти; обычно они ее легитимируют, как это делали фашистские и коммунистические идеологии. Напротив, рост ценностей самовыражения приносит эмансипацию от власти: люди все более склонны отвергать внешнюю власть, посягающую на индивидуальные права. Власть интернализируется внутри самих людей.

Индустриализация и рост секулярно-рациональных ценностей

Устойчивый экономический рост начинается с индустриализации, когда производительность начинает опережать рост населения (Landes, 1998; W. Bernstein, 2004). В аграрных обществах человечество находилось во власти непостижимых и неконтролируемых сил природы. Поскольку их причины были смутно понятны, люди склонялись приписывать события антропоморфным богам. Подавляющее большинство населения добывало пропитание сельским хозяйством и зависело от того, что приходило с небес: солнца и дождя. Люди молились о хорошей погоде, об избавлении от болезней или нашествий насекомых.

В индустриальном обществе производство переместилось внутрь помещений, в рукотворную среду. Не нужно было ждать восхода солнца и смены времен года: когда темнело, включали свет, когда становилось холодно, включали отопление. Не нужно было молиться об урожае, потому что продукция поступала от машин, созданных человеческой изобретательностью. С открытием микробов и антибиотиков даже болезни перестали восприниматься как божья кара; они стали проблемой, подвластной технологическому контролю. По мере того как технология давала людям все больший контроль над их средой, Бог становился менее значимым.

Переход от доиндустриального к индустриальному обществу принес глубокие изменения в повседневный опыт людей и преобладающие мировоззрения (Bell, 1973; Spier, 1996; Inglehart, 1997). Доиндустриальная жизнь, утверждает Белл (1976: 147), представляла собой «игру против природы», в которой «чувство мира определяется превратностями стихий: сменой сезонов, бурями, плодородием почвы, количеством воды, глубиной рудных пластов, засухами и наводнениями». Индустриализация принесла меньшую зависимость от природы, которая прежде виделась управляемой непостижимыми силами или антропоморфными духами. Жизнь стала «игрой против сфабрикованной природы» (Bell, 1973: 147), техническим, механическим, рационализированным, бюрократическим миром, направленным на создание и покорение среды. По мере роста технологического контроля над средой роль, приписываемая религии и Богу, убывала. Молиться Богу о хорошем урожае больше не было нужды, когда можно было положиться на удобрения и инсектициды. Материалистические идеологии возникли, предлагая секулярные интерпретации истории и секулярные утопии, достижимые с помощью человеческого инжиниринга, действующего через рационально организованные бюрократические организации. Но эти идеологии были столь же догматичны, как и религия, отражая жестко дисциплинированный и стандартизированный способ, которым индустриальные общества организуют рабочую силу и жизнь в целом (Whyte, 1956; Florida, 2002). Соответственно, рост секулярно-рациональных ценностей не приносит упадка власти: он лишь смещает основание власти от традиционных религиозных источников к секулярно-рациональным. Рациональная наука и ее вера в технологический прогресс становятся новым источником власти в высокомеханизированном мире.