Модернизация, культурные изменения и демократия: Последовательность человеческого развития

Одна из причин упадка традиционных религиозных убеждений в индустриальных обществах состоит в том, что нарастающее ощущение технологического контроля над природой уменьшает потребность в опоре на сверхъестественные силы. В неопределенном мире обществ натурального хозяйства вера в то, что непогрешимая высшая сила обеспечит в конечном счете благополучный исход, восполняла важнейшую психологическую потребность. Одной из ключевых функций религии было обеспечение чувства определенности в небезопасном окружении. Физическая и экономическая незащищенность усиливает эту потребность: старая поговорка «в окопах атеистов не бывает» отражает тот факт, что опасности военного времени усиливают потребность в вере в высшую силу. Но по мере того как промышленное производство опережает рост населения, а научный прогресс продлевает ожидаемую продолжительность жизни, убывает потребность в утешении, которое традиционно обеспечивала религия.

В доиндустриальном мире люди имеют мало контроля над природой. Они стремятся компенсировать недостаток физического контроля, обращаясь к метафизическим силам, которые, как представляется, управляют миром: поклонение рассматривается как способ влиять на свою судьбу, и легче принять свою беспомощность, если знаешь, что исход находится в руках всемогущего существа, чью благосклонность можно заслужить, следуя жестким и предсказуемым правилам поведения. Это важные функции религии в мире, где люди имеют мало контроля или вовсе его не имеют над своей средой. Индустриализация многократно увеличивает непосредственный физический контроль людей над средой, в которой они живут и работают. Этот процесс подрывает традиционную функцию религии обеспечивать утешение в неопределенном мире. Но индустриализация не усиливает чувство индивидуальной автономии людей, поскольку индустриальные общества организованы дисциплинированным и жестко регламентированным образом. В индустриальных обществах люди, особенно фабричные рабочие, включены в единообразные социальные классы с жестким социальным контролем и давлением конформизма. Жизнь в индустриальном обществе столь же стандартизирована, как его серийная продукция. Дисциплинированная организация унифицированных масс в индустриальных обществах, которая маршем ведет армии рабочих из бараков на конвейер и обратно, создает потребность в жестких кодексах поведения. Хотя индустриализация стремится заменить религиозные догмы секулярными, она не эмансипирует людей от власти. Индустриальная стандартизация жизни препятствует развитию ценностей самовыражения.

Постиндустриализация и рост ценностей самовыражения

Становление постиндустриального общества приносит новую волну культурных изменений, движущуюся в ином направлении. В Соединенных Штатах, Канаде, Западной Европе и растущей части Восточной Азии большинство рабочей силы более не трудится на фабриках. Вместо жизни в механической среде все больше людей проводят продуктивные часы, имея дело с людьми, символами и информацией. Человеческие усилия уже не сосредоточены столь сильно на производстве материальных объектов, сколько на коммуникации с другими людьми и обработке информации; решающими продуктами становятся инновации, знания и идеи. Человеческое творчество становится важнейшим фактором производства (Florida, 2002). В Соединенных Штатах XIX века 80 процентов рабочей силы было занято в сельском хозяйстве; сегодня лишь 2 процента. К началу XX века промышленное производство доминировало в американском обществе; сегодня Соединенные Штаты стали обществом знаний, которое тратит на одни только компьютеры гораздо больше, чем на все промышленное оборудование вместе взятое. Один из наиболее важных аспектов этого сдвига в экономической деятельности состоит в том, что люди переживают гораздо большую индивидуальную автономию в своей работе, чем промышленные рабочие. Рутинные задачи все чаще выполняются компьютерами и роботами. Вместо того чтобы быть винтиками в гигантской машине, работники сектора знаний используют индивидуальное суждение и выбор. Даже на периферии низкоквалифицированных услуг люди обладают большей гибкостью в выполнении своих задач, чем конвейерные рабочие в индустриальную эпоху.

Постиндустриальная эпоха ослабляет объективные ограничения человеческого выбора тремя основными способами. Во-первых, постиндустриальные общества достигают беспрецедентно высокого уровня процветания и имеют государства всеобщего благосостояния, обеспечивающие питание, одежду, кров, жилье, образование и здравоохранение практически для всех. Даже в Соединенных Штатах с относительно ограниченным государством всеобщего благосостояния более четверти национального продукта перераспределяется через государство на общественное благополучие. Несмотря на недавнее сокращение социальных пособий, никогда прежде в истории массы не переживали уровней экзистенциальной безопасности, сопоставимых с теми, что сложились в постиндустриальных обществах. Физическое выживание, минимальный уровень жизни и средняя ожидаемая продолжительность жизни около восьмидесяти лет воспринимаются как само собой разумеющиеся большинством людей, живущих в этих обществах. Этот беспрецедентно высокий уровень экзистенциальной безопасности позволяет людям все больше сосредоточиваться на целях, выходящих за рамки непосредственного выживания.

Во-вторых, хотя массовая грамотность стала повсеместной с индустриализацией, постиндустриализация запускает масштабный процесс когнитивной мобилизации. Современная деятельность в сфере услуг все чаще требует когнитивных навыков. Исследователи, инженеры, преподаватели, писатели, юристы, бухгалтеры, консультанты и аналитики принадлежат к «креативному классу» (Florida, 2002), члены которого работают со знанием, выполняют аналитические задачи и используют информационные технологии. Они обладают высокой степенью автономии в своей работе, даже если работают в рамках организационных иерархий. Более того, потребность в когнитивных навыках повышает спрос на высшее образование, и уровни образования резко выросли во всех постиндустриальных обществах. Образование делает людей интеллектуально более независимыми, поскольку они больше не зависят от чужих интерпретаций мира. Все более формальное образование и профессиональный опыт развивают потенциал автономного принятия решений (Bell, 1973, 1976). Преобладание жестких ручных рутин на типичной фабрике требовало (и допускало) очень мало автономного суждения. Работники сферы услуг и знаний имеют дело с людьми и концепциями, действуя в мире, где инновации и свобода применять индивидуальное суждение являются необходимыми. Творчество, воображение и интеллектуальная независимость становятся центральными. Кроме того, развитие средств массовой информации и современных информационных технологий дает людям легкий доступ к знаниям, увеличивая их информационную автономию. Таким образом, рост уровня образования, растущие когнитивные и информационные требования в экономической деятельности и растущее распространение знаний через массмедиа делают людей интеллектуально более независимыми, ослабляя когнитивные ограничения человеческого выбора.

В-третьих, постиндустриальное общество имеет социально освобождающий эффект. Сервисные экономики обращают вспять дисциплинированные, стандартизированные формы организации повседневной жизни, характерные для индустриальных обществ. В индустриальную эпоху система массового производства подчиняла рабочую силу жесткому централизованному контролю, и рабочие были включены в тесно сплоченные группы с сильным давлением конформизма. Напротив, постиндустриализация дестандартизирует экономическую деятельность и социальную жизнь. Гибкая организация сервисных экономик и автономия, которую они предоставляют работникам, распространяются на все сферы жизни: человеческое взаимодействие все больше освобождается от связующих уз тесно сплоченных групп, позволяя людям легко устанавливать и разрывать социальные связи. Государство всеобщего благосостояния поддерживает эту тенденцию индивидуализации (U. Beck, 2002). Прежде выживание детей во многом зависело от того, обеспечат ли их родители, а дети заботились о родителях в старости. Хотя роль семьи по-прежнему важна, жизненно необходимый характер этих отношений размыт государством всеобщего благосостояния. Поддержание семейных отношений теперь является делом выбора, а не необходимости. Неполные семьи и бездетные пожилые люди гораздо более жизнеспособны в современных условиях, чем прежде. То, что некогда предвосхищали Дюркгейм (1988 [1893]), Тённис (1955 [1887]) и Зиммель (1984 [1908]), все больше становится реальностью: социальные связи смещаются от «сообществ необходимости» к «избирательному сродству» (U. Beck, 2002). Это делает людей лично более независимыми, ослабляя социальные ограничения человеческого выбора.

Постиндустриализация приносит еще более благоприятные экзистенциальные условия, чем индустриализация, делая людей экономически более защищенными, интеллектуально более автономными и социально более независимыми, чем когда-либо. Этот эмансипативный процесс дает людям фундаментальное чувство человеческой автономии, побуждая их придавать более высокий приоритет свободе выбора и делая их менее склонными принимать власть и догматические истины. Сдвиг от традиционных к секулярно-рациональным ценностям, связанный с индустриализацией, приносит секуляризацию власти. Но сдвиг от ценностей выживания к ценностям самовыражения, связанный с постиндустриализацией, приносит эмансипацию от власти.

Индустриализация дает людям растущий контроль над их средой, ослабляя их почтение к сверхъестественной силе и поощряя рост секулярно-рациональных ценностей. Но индустриализация не питает чувства человеческой автономии и не побуждает людей ставить под вопрос абсолютную власть, которая сохраняется в секулярных идеологиях. Напротив, постиндустриализация дает людям чувство человеческой автономии, побуждающее их оспаривать власть, догматизм и иерархии, будь то религиозные или секулярные. И поскольку выживание начинает восприниматься как само собой разумеющееся, люди становятся все более критичными к рискам технологии и восприимчивыми к природе. Духовные заботы об отношении человеческой цивилизации к природной жизни вновь обретают значимость. Это не приносит возврата к догматической религиозности, но приносит появление новых форм духовности и нематериальных забот.

[ТАБЛИЦА 1.2: Различия между влиянием индустриальной и постиндустриальной фаз модернизации на человеческие ценности]

| Индустриализация | | Постиндустриализация | |

|---|---|---|---|

| Усиливающаяся эксплуатация природных ресурсов | Регламентированная организация человеческой деятельности | Продолжающаяся эксплуатация природы увеличивает экологические риски | Индивидуализированная организация человеческой деятельности |

| Чувство технологического контроля над природными силами | Слабое чувство индивидуальной автономии в обществе | Возрождение духовных забот о защите Творения | Чувство индивидуальной автономии в обществе |

| Массово растущий акцент на секулярно-рациональных ценностях | Медленно растущий акцент на ценностях самовыражения | Медленно растущий акцент на секулярно-рациональных ценностях | Массово растущий акцент на ценностях самовыражения |

Таблица 1.2 сопоставляет способы, которыми индустриальная и постиндустриальная фазы модернизации приносят культурные изменения. Экономический рост и нарастающее материальное процветание общи для обеих фаз модернизации, что увеличивает чувство экзистенциальной безопасности у людей. Экзистенциальная безопасность благоприятствует и секулярно-рациональным ценностям, и ценностям самовыражения. Соответственно, оба набора ценностей стремятся расти на протяжении обеих фаз модернизации. Но помимо общей тенденции к увеличению экзистенциальной безопасности, две фазы модернизации различаются в том, насколько они способствуют индивидуальной автономии, что заставляет их продвигать два набора ценностей в разной степени.

В индустриальной фазе растущее чувство человеческого контроля над природой связано с механическим мировоззрением, делающим потребность в религии для умилостивления сверхъестественных сил излишней. Механическое мировоззрение усиливает тенденцию к секулярно-рациональным ценностям, возникающую из растущей экзистенциальной безопасности. Но индустриальные общества продолжают организовывать человеческую деятельность иерархическим и регламентированным образом: экономические ограничения начинают отступать, но социальные ограничения продолжают существовать. Таким образом, нарождающееся чувство экзистенциальной безопасности не переходит полностью в более широкое чувство человеческой автономии в ходе индустриализации. Сильные ограничения чувства автономии замедляют рост ценностей самовыражения. Поэтому индустриализация приносит выраженный сдвиг к секулярно-рациональным ценностям, но лишь умеренный сдвиг к ценностям самовыражения.

В постиндустриальной фазе экономический дефицит продолжает отступать, еще более усиливая чувство экзистенциальной безопасности у людей. Кроме того, дестандартизация экономической деятельности и социальной жизни, происходящая в постиндустриальную эпоху, ослабляет социальные ограничения беспрецедентным образом. В этой фазе чувство экзистенциальной безопасности действительно переходит в более широкое чувство человеческой автономии. По мере этого секулярные догмы, возникшие в индустриальную эпоху, размываются с распространением ценностей самовыражения. Таким образом, в то время как постиндустриальное общество ускоряет возникновение ценностей самовыражения, оно замедляет тренд к секулярно-рациональным ценностям.

Индивидуализированные формы духовности

С подъемом общества знаний механический мир фабрики формирует повседневную жизнь все меньшего числа людей. Жизненный опыт все больше связан с людьми и идеями, чем с материальными вещами. Компьютер становится доминирующим инструментом, а компьютеры граничат с волшебством, создавая почти безграничное число виртуальных реальностей. В обществе знаний производительность зависит не столько от материальных ограничений, сколько от идей и воображения. Это создает климат интеллектуального творчества и стимуляции, в котором духовные заботы вновь становятся более значимыми. Хотя авторитет устоявшихся церквей продолжает убывать, за последние двадцать лет население постиндустриальных обществ стало все чаще уделять время размышлениям о смысле и цели жизни. Считать ли эти заботы религиозными, зависит от определения религии, но ясно, что материалистический секуляризм индустриального общества угасает. Происходит сдвиг от институционально закрепленных форм догматической религии к индивидуально гибким формам духовной религии. Даже религиозные идеи человека становятся предметом выбора, творчества и самовыражения.

Чувство незащищенности никогда не было единственным фактором, мотивирующим религию. Стремление понять, откуда мы пришли, куда идем и зачем мы здесь, присуще человечеству, и философы и теологи были озабочены этими вопросами на протяжении всей истории. Но на протяжении большей части истории экзистенциальная незащищенность доминировала в жизни большинства людей, и великие теологические вопросы были предметом центральной заботы лишь незначительного меньшинства. Подавляющему большинству населения требовались утешение и чувство предсказуемости в мире, где люди имели мало контроля над своей средой, и это было доминирующим фактором, лежащим в основе власти традиционной религии над массами.

Хотя традиционные церкви (как и большинство бюрократических организаций, от профсоюзов до политических партий) продолжают терять членов в постиндустриальных обществах, мы не обнаруживаем свидетельств того, что духовные заботы в широком смысле теряют позиции. Совсем наоборот: сравнивая результаты Исследований ценностей 1981 года с результатами 1989-91, 1995-97 и 1999-2001 годов, мы обнаруживаем, что люди в постиндустриальных обществах уделяют больше времени размышлениям о смысле и цели жизни, чем раньше. Религия не исчезает. Мы наблюдаем трансформацию функции религии: от институционализированных форм догматической религиозности, предоставляющих абсолютные кодексы поведения в небезопасном мире, к индивидуализированным духовным заботам, служащим потребности в смысле и цели в обществах, где практически никто не умирает от голода.

Религиозная мысль, казалось, стала излишней, когда индустриальное общество продемонстрировало, казалось бы, безграничный человеческий контроль над природой, а секулярные идеологии обещали научно выверенный путь к утопии. Но население постиндустриальных обществ проявляет растущее осознание рисков и ограничений науки и технологии, и изначально религиозные вопросы о взаимоотношении человеческой цивилизации и природной жизни вновь становятся центральными. Наиболее очевидно это проявляется в дебатах об этических измерениях генной инженерии, биотехнологий и других новых технологий (Gaskell and Bauer, 2001).

Растущая индивидуальная автономия подрывает потребность в догматических руководствах и жесткой власти, религиозной или секулярной. Духовные заботы вновь обретают значимость. Это возрождение связано с усилившимся осознанием рисков цивилизации (Giddens, 1990, 1991; U. Beck, 1992). Растущее число людей обладает временем, информацией и образованием, чтобы понять, что модернизация дала человечеству такую власть над своей средой, что оно может уничтожить жизнь на планете. Это понимание распространяет уважение к жизни и осознание ограниченности человеческой изобретательности. Это привело к расцвету новых форм духовности, многие из которых сосредоточены на новом балансе между человеком и природой. Постиндустриализация делает модерность все более «саморефлексивной», как выражается Гидденс (Anthony Giddens, 1991). Постиндустриализация замещает утраченные позиции институционализированной догматической религиозности индивидуализированными духовными заботами. Независимо от того, определяем ли мы это как религию, функция изменилась: от предоставления абсолютных правил поведения к обеспечению чувства смысла жизни.

Гуманистические риски и эгоцентрические угрозы

Неопределенность является частью человеческого удела, и риски сохраняются в постиндустриальном обществе, как убедительно показал Бек (1992), а восприятие рисков, на которых сосредоточено экологическое движение, представляет новую форму забот. Но восприятие рисков постиндустриального общества фундаментально отличается от забот о выживании доиндустриальной и индустриальной фаз развития. На более ранних стадиях голод и экономический дефицит представляют непосредственную угрозу индивидуальному выживанию, являясь непосредственным опытом из первых рук. Для их восприятия не требуются специализированные знания или интеллектуальное осмысление: голод ощущается немедленно.

Риски постиндустриального общества, напротив, абстрактны. Они основаны не на непосредственном опыте, а требуют когнитивного осмысления. Даже специалисты, работающие полный день, расходятся во мнениях о том, как быстро происходит глобальное потепление и каковы будут его последствия. Риски новых технологий, таких как генная инженерия, являются долгосрочными рисками для человечества, а не непосредственными рисками для индивида. Эти риски не ощущаются непосредственно, а должны быть поняты, что требует высокого уровня информированности и понимания сложной аргументации. Таким образом, связанное с ними восприятие рисков является социально сконструированным. Это позволяет значительной части населения игнорировать эти риски или рассматривать их как гипотетические. Никакая непосредственная угроза не заставляет людей учитывать риски глобального потепления или генного клонирования в своей повседневной деятельности. Но именно эта свобода от непосредственных угроз позволяет людям сосредоточиться на проблемах, не являющихся предметом непосредственной заботы о самих себе. Высокие уровни экзистенциальной безопасности и автономии позволяют людям расширять свои горизонты, допуская более высокую степень осознания рисков. Это осознание является продуктом когнитивного осмысления людей, которые как индивиды находятся в относительной безопасности и свободны направлять энергию на заботы, которые не угрожают им непосредственно. По мере того как индивидуальная безопасность и автономия ослабляют эгоцентризм, они усиливают гомоцентризм (Maslow, 1988 [1954]).

Наиболее хорошо задокументированный аспект этого процесса представляет собой сдвиг от материалистических к постматериалистическим приоритетам: от первоочередного внимания к экономической и физической безопасности к самовыражению и качеству жизни. Этот сдвиг от материалистических к постматериалистическим ценностям измеряется ежегодно с 1970 года по настоящее время в опросах, проводимых в ряде западных обществ (свидетельства этого сдвига представлены в Главе 4). Постматериалисты экономически более защищены, чем материалисты, но гораздо более чувствительны к экологическим рискам. Индивидуальная безопасность усиливает эмпатию, делая людей более осведомленными о долгосрочных рисках. Рост ценностей самовыражения питает гуманистическое восприятие рисков. Это восприятие рисков фундаментально отличается от эгоцентрического восприятия угроз, лежащего в основе ценностей выживания.

Изменение ценностей как культурный процесс

Люди всегда нуждались в еде и всегда будут нуждаться. Растущий акцент на ценностях самовыражения не кладет конец материальным желаниям. Но преобладающие экономические ориентации постепенно перестраиваются. Люди, работающие в секторе знаний, продолжают стремиться к высоким зарплатам, но придают равное или большее значение стимулирующей работе и возможности следовать собственному распорядку (Florida, 2002). Потребление все меньше определяется потребностью в пропитании и практическим использованием потребляемых товаров. Люди по-прежнему едят, но растущая составляющая ценности пищи определяется ее нематериальными аспектами. Люди платят премию за экзотическую кухню, предоставляющую интересный опыт или символизирующую отличительный образ жизни. Население постиндустриальных обществ придает все большее значение «политическому потреблению», такому как бойкот товаров, производство которых нарушает экологические или этические стандарты. Потребление все меньше является вопросом пропитания и все больше вопросом образа жизни и выбора.

Мировоззрение и ценностные ориентации людей отражают их базовый жизненный опыт. Ценностные ориентации функциональны: они предоставляют ориентиры, позволяющие людям совладать с жизнью в данных экзистенциальных условиях (Durham, 1991; Mark, 2002). Культурные нормы обычно интернализируются в раннем возрасте и подкрепляются нерациональными санкциями. Сила этих санкций заключается не в их рациональности, а в их эмоциональности: нарушения норм вызывают чувство вины и стыда, что является гораздо более надежным регулятором человеческого поведения, чем чисто правовые санкции (Lal, 1998).

Неприятие разводов у людей не является просто результатом рациональных расчетов издержек. Вместо этого традиционные системы ценностей стремятся столь глубоко укоренить развод в эмоциях людей, что он становится вопросом добра и зла. Нормы, способные ограничивать поведение людей даже тогда, когда в их рациональных интересах поступить иначе, являются нормами, которые преподаются как абсолютные правила и настолько въедаются в сознание, что совесть мучает при их нарушении. Такие общественные нормы обладают значительной инерцией. Сам факт того, что функция данного культурного паттерна ослабла или исчезла, не означает, что исчезла сама норма.

Но если первоначальная причина, стоящая за данной нормой, исчезает, это открывает путь для постепенного ослабления этой нормы. Люди начинают экспериментировать с новыми идеями и нормами, создавая новые образы жизни. Новые поколения оказываются перед столкновением старых и новых норм и образов жизни, предлагающих им альтернативные ролевые модели, между которыми они могут выбирать. В той мере, в какой новое мировоззрение соответствует непосредственному опыту формирования новых поколений, они склонны его усваивать. Так новые ценности, образы жизни и ролевые модели могут заменить старые в процессе постепенной поколенческой смены.

Нормы, связанные с поддержанием двухродительской гетеросексуальной семьи, явно ослабевают по множеству причин: от становления государства всеобщего благосостояния до резкого снижения детской смертности, означающего, что паре больше не нужно рожать четырех-пятерых детей, чтобы обеспечить воспроизводство населения. В этих сферах следует ожидать экспериментирования; постепенно будут возникать новые формы поведения, отклоняющиеся от традиционных норм. Группы, наиболее вероятно принимающие эти новые формы поведения: скорее молодые, чем пожилые; скорее относительно обеспеченные, чем незащищенные; скорее образованные, чем необразованные; скорее те, кто имеет разнообразные человеческие взаимодействия, чем те, кто включен в тесно связанные сети.