Модернизация, культурные изменения и демократия: Последовательность человеческого развития

Глава 8 проверяет эти положения о причинной связи между массовыми ценностями и демократическими институтами, анализируя обширный массив эмпирических данных для определения того, порождают ли ценности самовыражения демократические институты или демократические институты вызывают появление ценностей самовыражения. Мы делаем это в рамках четырехступенчатой стратегии, используя несколько аналитических подходов и различные способы измерения ключевых переменных для анализа причин либеральной демократии.

Во-первых, мы используем оценки гражданских и политических прав Freedom House в качестве индикаторов либеральной демократии. Используя тот факт, что Третья волна демократизации привела к масштабному расширению демократии, мы анализируем, что оказывало более сильное влияние: уровень либеральной демократии в стране до Третьей волны на последующий уровень ценностей самовыражения или эти уровни ценностей самовыражения на уровни демократии после Третьей волны. Результаты решительно поддерживают вторую интерпретацию.

Во-вторых, мы проверяем тезис о конгруэнтности, анализируя степень, в которой расхождения между уровнем массового запроса на демократию в данной стране и ее уровнем демократии определяют последующие изменения в уровнях демократии. Результаты показывают, что крупные сдвиги к более демократическим институтам с наибольшей вероятностью происходили в обществах, где массовые требования свободы превышали институциональное предложение свободы. И наоборот, хотя большинство обществ двигалось к более высоким уровням демократии в эту эпоху, немногие двигались в противоположном направлении, и это были, как правило, общества, в которых прежнее предложение свободы было относительно высоким по сравнению с уровнем массового спроса на свободу. Режимные изменения в сторону демократии и от нее в значительной степени отражают предшествующие расхождения между подлинными массовыми требованиями свободы и реальным уровнем демократии в обществе.

В-третьих, мы опираемся на недавнюю литературу о «нелиберальных демократиях», «электоральных демократиях», «дефектных демократиях» и «демократиях низкого качества», которая утверждает, что многие новые демократии Третьей волны являются демократиями лишь номинально. Гражданские и политические права не обязательно существуют на практике; они могут быть обесценены коррумпированным поведением элит, нарушающим верховенство права. Мы используем индикаторы законопослушного поведения элит (т.е. «интегритет элит») для измерения реальной эффективности демократии; это позволяет нам проверить влияние ценностей самовыражения на последующие уровни эффективной демократии при контроле других переменных, занимающих видное место в литературе о демократизации. Ценности самовыражения показывают устойчивое и сильное позитивное влияние на эффективную демократию даже при контроле других факторов и даже при контроле предшествующего опыта общества с демократией.

В-четвертых, мы рассматриваем расхождения между формальной и эффективной демократией, порождаемые вариациями в интегритете элит. Анализ показывает, что ценности самовыражения действуют как социальная сила, сокращающая разрыв между формальной и эффективной демократией: если ценности самовыражения слабы, между формальной и эффективной демократией могут быть значительные расхождения, при которых уровень эффективной демократии общества существенно отстает от уровня его формальной демократии; но если ценности самовыражения прочно укоренены в обществе, его уровень эффективной демократии будет близок к уровню формальной демократии. Ценности самовыражения помогают преодолеть разрыв между номинальной и реальной демократией, создавая давление в пользу интегритета элит. Таким образом, фундаментальный аспект поведения элит, интегритет элит, не является независимым от характеристик массового уровня. Он отражает их.

Эти анализы используют четыре различных способа измерения и анализа демократии, но все они указывают на один и тот же вывод: ценности самовыражения оказывают массивное влияние на последующие демократические показатели общества, но сами лишь в умеренной степени подвержены влиянию предшествующего уровня демократии в обществе.

Главы 9 и 10 посвящены значимым теоретическим и методологическим проблемам в изучении демократизации и изменения ценностей. Глава 9 соотносит наши выводы с альтернативными теориями, которые подчеркивают иные причинные факторы возникновения и укрепления демократии, нежели эмансипативные социальные силы, связанные с ростом ценностей самовыражения. Большинство теорий, игнорирующих или отвергающих влияние более широких общественных сил на демократизацию, акцентируют роль международного контекста и коллективных акторов. Обе перспективы отчасти верны, но они не отменяют роли мотивационных социальных сил, таких как массовые ценности самовыражения. Взаимодействие между международным контекстом, коллективными акторами и социальными силами имеет важное значение. Изменения в международном контексте иногда были необходимы для того, чтобы разблокировать влияние социальных сил, коренящихся в массовых ценностях самовыражения. Но международный контекст не может создать эти ценности: они порождены непосредственным экзистенциальным опытом людей. Там, где эти ценности отсутствуют, благоприятные международные условия не помогают установить эффективные демократические институты. Кроме того, демократизация всегда осуществляется через коллективное действие. Но должны существовать мотивационные силы, направляющие действия к конкретным результатам. Массовые ценности самовыражения являются такой силой, поскольку они канализируют коллективные действия в направлении демократических результатов, когда внешние условия это позволяют.

Глава 10 посвящена фундаментальному методологическому вопросу, который до сих пор широко понимается неверно. Даже сегодня многие социологи предполагают, что явления должны действовать на индивидуальном уровне так же, как на системном, и что если это не так, любая связь между ними в каком-то смысле «ложная». В контексте этой книги вопрос ставится так: как массовые ценности и убеждения, существующие только внутри индивидов, могут влиять на демократию, существующую только на социетальном уровне? Мы показываем, что индивидуальные установки, такие как ценности самовыражения, имеют центральные тенденции, являющиеся подлинными характеристиками социетального уровня, которые могут влиять на другие характеристики этого уровня, такие как демократия, способами, которые не отражаются и не могут отражаться на индивидуальном уровне (где демократия не существует). Являются ли такие связи «ложными» или реальными, можно анализировать только на том уровне, где эта связь существует: на социетальном уровне. Для исследования отношений между политической системой и политической культурой необходимо агрегировать индивидуальные ценности до национального уровня.

Большая часть исследований политической культуры основана на допущении, что определенные массовые установки, такие как поддержка демократии или гражданское доверие, имеют решающее значение для демократии на социетальном уровне. Но затем эти исследования переходят к анализу детерминант этих установок на индивидуальном уровне, оставляя допущение об их последствиях на социетальном уровне непроверенным актом веры. Мы поступаем иначе. Располагая данными из восьмидесяти обществ, охватывающих большую часть мирового населения, мы можем провести статистически значимые проверки реальных связей между конкретными массовыми ценностями и установками, с одной стороны, и явлениями социетального уровня, такими как демократия, с другой. Некоторые выводы оказываются неожиданными. Многие массовые установки, занимающие видное место в исследованиях политической культуры, показывают удивительно слабые эмпирические связи с демократией, тогда как другие, которыми пренебрегали, демонстрируют поразительно сильные связи.

Глава 11 обозревает переменные, которые литература по политической культуре считает ключевыми для демократии, с целью выявить, какие из этих установок действительно релевантны для демократии, проверяя их влияние на социетальном уровне на последующие уровни демократии. Эти индикаторы включают коммунитарные ценности, такие как доверие к публичным институтам, членство в ассоциациях и приверженность нормам. Результаты однозначны: акцент на ценностях самовыражения важнее для демократии, чем коммунитарные факторы и другие проверенные переменные. И, как ни удивительно, ценности самовыражения играют еще более решающую роль в укреплении демократии, чем открытая поддержка демократии как таковой, которая часто завышена эффектами социальной желательности и инструментально мотивированной поддержкой. Ценности самовыражения, напротив, измеряются способами, не содержащими явных ссылок на демократию, и потому не завышены показным одобрением термина, который сегодня почти повсюду имеет оттенок социальной желательности. Эти ценности отражают внутреннюю приверженность автономному человеческому выбору, центральному элементу демократии. Эти выводы поддерживают интерпретацию, согласно которой демократизация является прежде всего процессом эмансипации человека, наделяющим людей властью. Ее суть составляет институционализация свободного выбора, и этот процесс в значительной степени движим социальными силами, связанными с человеческим самовыражением.

Глава 12 обращается к другому следствию эмансипативных сил, связанных с ценностями самовыражения: их тенденции содействовать гендерному равенству. Тенденция к растущему гендерному равенству сегодня всепроникающа в постиндустриальных обществах. Эта тенденция исторически недавняя, отражающая тот факт, что демократия является эволюционирующей концепцией. Расширение прав и возможностей женщин стало все более широко признанным атрибутом демократии, и, как мы демонстрируем, растущий массовый акцент на самовыражении является одной из наиболее мощных социальных сил, стоящих за этой тенденцией. Растущее гендерное равенство представляет собой еще один важный аспект процесса человеческого развития. Государство всеобщего благосостояния, формирующееся общество знаний и демократические традиции также релевантны для гендерного равенства, но прежде всего в той мере, в какой они связаны с эмансипативным импульсом ценностей самовыражения. Растущее гендерное равенство является жизненно важным компонентом становления гуманистических обществ.

Глава 13 рассматривает нормативные импликации и исторический контекст нашей единой версии теории модернизации. Мы утверждаем, что ценности самовыражения не эгоцентричны, а гуманистичны: они акцентируют автономию не только для себя, но и для других, мотивируя движения за права детей, женщин, геев и лесбиянок, людей с ограниченными возможностями, этнических меньшинств и такие универсальные цели, как защита окружающей среды и экологическая устойчивость. Этот широкий спектр антидискриминационных социальных движений отражает масштабный тренд, усиливающий акцент на гуманистических нормах.

Заключение обобщает наши выводы в «Эмансипативной теории демократии», утверждая, что рост эмансипативных социальных сил, связанных с ценностями самовыражения, является наиболее важным единичным фактором, способствующим демократии. Консолидация и поддержание демократии не сводится к разработке правильной конституции или наличию элит, приверженных демократическим нормам. Она отражает растущий массовый акцент на человеческой автономии.

Наши выводы предостерегают от наивной веры в то, что для установления демократии достаточно спроектировать правильные институциональные механизмы и привести к власти элиты, приверженные демократии. Эффективная демократия предполагает гораздо большее, чем институциональный дизайн и преданные элиты; она отражает более широкие освободительные силы, присущие человеческому развитию. Значительная часть недавней литературы о демократизации игнорировала центральную тему демократии: эмансипацию человека. Книга интегрирует обширный массив эмпирических данных в единую версию теории модернизации. Достигая высоких уровней развития, растущие ценности самовыражения превращают модернизацию в процесс человеческого развития, порождая все более гуманистические общества. Возникновение и укрепление демократических институтов является одним из компонентов этого более широкого процесса.

Глава 1. Обновленная теория модернизации

Полемика вокруг теории модернизации

Люди в разных обществах видят мир по-разному и придерживаются разительно отличающихся ценностей. В одних странах 95 процентов людей говорят, что Бог очень важен в их жизни; в других так говорят лишь 3 процента. В одних обществах 90 процентов людей считают, что при дефиците рабочих мест мужчины имеют больше прав на работу, чем женщины; в других так думают лишь 8 процентов. Эти кросс-национальные различия устойчивы и долговечны. Но, как демонстрирует эта книга, эти и многие другие важные ценности постепенно меняются в развитых странах по всему миру.

Эти изменения примерно предсказуемы, поскольку тесно связаны с социоэкономическим развитием. Они происходят практически во всех современных обществах и имеют важные последствия. Изменяющиеся ценности перестраивают религиозные убеждения, трудовую мотивацию, показатели рождаемости, гендерные роли и сексуальные нормы, порождая растущие массовые требования демократических институтов и более ответственного поведения элит. Как мы покажем, социоэкономическое развитие приносит примерно предсказуемые культурные изменения, и за определенной точкой эти изменения делают возникновение демократии все более вероятным там, где она еще не существует, и укрепляют ее там, где она уже есть.

Теория модернизации основана на идее человеческого прогресса (Carneiro, 2003). Исторически эта идея относительно нова. Пока люди не имели значительного контроля над природной средой, а аграрные экономики были заперты в стационарном равновесии, при котором от поколения к поколению практически не происходило заметных перемен, идея человеческого прогресса казалась нереалистичной (Jones, 1985; McNeill, 1990). Ситуация начала меняться лишь с появлением устойчивого экономического роста (North, 1981; W. Bernstein, 2004).

Экономический рост начал устойчиво опережать рост населения, когда Торговая революция породила доиндустриальный капитализм в городских районах позднесредневековой Западной Европы (Hall, 1989; Lal, 1998; Landes, 1998). Вместе с этим возникли философии гуманизма и Просвещения. Идея о том, что технологические инновации, основанные на систематических исследованиях, позволят людям преодолеть ограничения, налагаемые природой, приобрела убедительность, оспорив устоявшееся представление о том, что свобода и самореализация человека возможны лишь в загробной жизни. Наука стала источником знания, конкурирующим с божественным откровением, бросив вызов интеллектуальной монополии церкви, яростно защищавшей феодальное общество как неизменный вечный порядок (Landes, 1998). Так родилась идея человеческого прогресса, и вместе с ней начала формироваться теория модернизации.

Теория модернизации берет начало в эпохе Просвещения, в убеждении, что технологический прогресс даст человечеству все больший контроль над природой. Антуан де Кондорсе (Antoine de Condorcet, 1979 [1795]) был одним из первых, кто явным образом связал экономическое развитие и культурные изменения, утверждая, что технологический прогресс и экономическое развитие неизбежно изменят моральные ценности людей. Идея человеческого прогресса оказала мощное влияние на социальных философов, но с самого возникновения и до наших дней ей противостоят концепции социального упадка, согласно которым человечество движется к темным временам. Эдмунд Бёрк (Edmund Burke, 1999 [1790]) сформулировал такой антимодернистский взгляд в «Размышлениях о революции во Франции». В том же ключе Томас Роберт Мальтус (Thomas R. Malthus, 1970 [1798]) разработал научную теорию демографических катастроф, отзвуки которой слышны в современных теориях пределов роста и экологических рисков (Meadows et al., 1972; U. Beck, 1992).

Наиболее влиятельную версию теории модернизации предложил Карл Маркс (Karl Marx, 1973 [1858]). Марксистская версия дала глубокую критику жестокой эксплуатации, характерной для раннего индустриального общества, и предложила утопическое решение, которое якобы принесет мир и положит конец эксплуатации. Многие предсказания Маркса оказались вопиюще неверными. Сегодня практически никто не верит в скорую пролетарскую революцию, которая упразднит частную собственность и положит конец истории. Но идея о том, что технологические изменения и социоэкономическое развитие имеют предсказуемые культурные и политические последствия, остается в силе. Когда Маркс и Энгельс (Friedrich Engels) опубликовали «Коммунистический манифест» в 1848 году, индустриализация ограничивалась горсткой стран, а рабочий класс был малочисленным, бесправным и беспощадно эксплуатируемым. Маркс и Энгельс утверждали, что индустриализация является волной будущего и что промышленные рабочие станут все более многочисленными и захватят власть. Хотя Маркс не предвидел роста класса обслуживания и общества знаний, которые лишили рабочих предсказанного им численного преобладания, промышленные рабочие стали крупной политической силой в большинстве обществ, и сегодня большая часть мирового населения живет в странах, которые либо индустриализированы, либо индустриализируются (Rowen, 1996; Barro, 1997; Estes, 1998; Hughes, 1999).

Адам Смит (Adam Smith, 1976 [1776]) и Маркс (1973 [1858]) отстаивали конкурирующие версии модернизации: Смит продвигал капитализм, а Маркс выступал за коммунизм. Но помимо резко противоположных взглядов на лучший путь к модерности, оба мыслителя рассматривали технологические инновации и их социоэкономические последствия как основу человеческого прогресса, с глубокими импликациями для культуры и политических институтов. Маркс был наиболее категоричен в этом пункте, утверждая, что социоэкономическое развитие определяет последующие культурные изменения в ценностных ориентациях людей: преобладающие ценностные ориентации общества и моральные стандарты образуют «идеологическую надстройку», отражающую «социоэкономический базис» общества, и идеология неизбежно меняется по мере изменения базиса. Следовательно, упразднение частной собственности принесет конец истории, бесклассовое общество, в котором люди больше не определяют свою идентичность по разделительным линиям классовых различий, но видят себя и других во всем мире как равных. Это эгалитарное бесклассовое общество сделает гуманистические ценности доминирующими.

Конкурирующие версии теории модернизации пережили новый подъем после Второй мировой войны, когда капиталистическая и коммунистическая сверхдержавы исповедовали противоположные идеологии как руководства относительно лучшего пути к модерности. Хотя они ожесточенно соперничали, обе идеологии были привержены экономическому росту, социальному прогрессу и модернизации и обе обеспечивали более широкое массовое участие в политике (Moore, 1966). Более того, поскольку обе стороны считали, что развивающиеся страны Третьего мира будут стремиться к модернизации либо коммунистическим, либо капиталистическим путем, две сверхдержавы боролись за их привлечение на свою сторону. Но индустриализация и экономический рост оказались гораздо сложнее, чем ожидалось (Randall and Theobald, 1998). Вместо модернизации большинство новых наций оставались бедными и управлялись коррумпированными режимами. Хотя эти режимы на словах приверженно декларировали капиталистические, коммунистические или «неприсоединившиеся» версии модернизации, в реальности большинство из них управлялись рентоориентированными элитами, создавшими «государства-изгои» для собственного обогащения, мало что делая для модернизации своих стран (Rueschemeyer, Stephens, and Stephens, 1992).

В послевоенных Соединенных Штатах возникла версия теории модернизации, которая рассматривала неразвитость как прямое следствие внутренних характеристик страны: традиционных экономик, традиционных психологических и культурных черт и традиционных институтов (Lerner, 1958; Almond and Coleman, 1960; Pye and Verba, 1963; Almond and Powell, 1966; Weiner, 1966; Binder et al., 1971; Inkeles and Smith, 1974). С этой точки зрения традиционные ценности не только были изменяемыми, но могли и должны были быть заменены современными, что позволило бы этим обществам следовать (практически неизбежному) пути капиталистического развития. Причинными агентами этого процесса развития считались богатые, развитые нации, стимулирующие модернизацию «отсталых» наций через экономическую, культурную и военную помощь.

Эти аргументы подвергались критике как обвинение жертвы, поскольку теоретики модернизации предполагали, что неразвитым обществам необходимо принять «современные» ценности и институты, чтобы стать развитыми (напр., Bradshaw and Wallace, 1996). Теория модернизации не просто подвергалась критике: ее объявляли мертвой (Wallerstein, 1976). Неомарксисты и теоретики мир-системы утверждали, что богатые страны эксплуатируют бедные, закрепляя их в положении бессилия и структурной зависимости (напр., Frank, 1966; Wallerstein, 1974; Chirot, 1977, 1994; Chase-Dunn, 1989). Неразвитость, утверждал Франк (Andre Gunder Frank), является продуктом развития. Эта школа мысли несла послание бедным странам о том, что бедность не имеет отношения к внутренним проблемам: виноват глобальный капитализм. В 1970-е и 1980-е годы теория модернизации казалась дискредитированной (O'Donnell, 1973), а теория зависимости вошла в моду (Cardoso and Faletto, 1979). Сторонники теории зависимости утверждали, что нации Третьего мира могут вырваться из глобальной эксплуатации, только если выйдут из мирового рынка и перейдут к политике импортозамещения.

В последние годы стало очевидно, что стратегии импортозамещения оказались менее успешными. Наименее вовлеченные в глобальный капитализм страны продемонстрировали наименьший экономический рост (Firebaugh, 1992, 1996). Экспортно ориентированные стратегии оказались более эффективными в обеспечении устойчивого экономического роста и, в конечном счете, демократии (Barro, 1997; Randall and Theobald, 1998). Маятник качнулся обратно: теория зависимости утратила популярность, а западная капиталистическая версия модернизации вновь обрела авторитет (Pye, 1990). Быстрое развитие Восточной Азии и последующая демократизация Тайваня и Южной Кореи, казалось, подтверждали ее основные положения: производство дешевых товаров для мирового рынка запускает экономический рост; реинвестирование доходов в человеческий капитал готовит рабочую силу к производству высокотехнологичных товаров, экспорт которых приносит еще более высокие доходы и увеличивает образованный городской средний класс; когда средний класс становится достаточно многочисленным, его давление в пользу либеральной демократии уже невозможно сдерживать (L. Diamond, 1993a; Lipset, Seong, and Torres, 1993). Теория мир-системы подверглась серьезной критике. Эванс (Peter Evans, 1995) утверждает, что структура глобального разделения труда предоставляет возможности, позволяющие развивающимся нациям трансформировать себя и изменить свои позиции в глобальной экономике. Участие транснациональных корпораций в слаборазвитых странах не столь вредоносно, как утверждают теоретики мир-системы. Иностранные инвестиции, по-видимому, стимулируют рост (Firebaugh, 1992) и улучшают национальное благосостояние, принося выгоду массам, а не только элитам (Firebaugh and Beck, 1994). Хейн (Hein, 1992), Доллар (Dollar, 1992) и Файрбо (Firebaugh, 1996) продемонстрировали, что нации с наибольшим объемом торговли и наибольшими инвестициями из капиталистических стран показали более высокие, а не более низкие последующие темпы экономического роста по сравнению с другими странами.

Но очевидно, что любая упрощенная версия теории модернизации имеет серьезные недостатки. Теория модернизации нуждается в пересмотре по ряду причин. Одна из наиболее очевидных: хотя классические теоретики модернизации и на Западе, и на Востоке полагали, что религия и этнические традиции отомрут, те оказались удивительно живучими по всему миру. С окончанием Холодной войны Хантингтон (Samuel Huntington, 1996) утверждал, что будущие политические конфликты будут основываться преимущественно на устойчивых культурных расколах, в значительной мере отражающих религиозную традицию общества.

Устойчивость традиционных культур

Хантингтон (1996), Патнэм (Robert Putnam, 1993) и Фукуяма (Francis Fukuyama, 1995) утверждают, что культурные традиции отличаются поразительной живучестью и формируют политическое и экономическое поведение своих обществ сегодня. Но теоретики модернизации от Маркса и Вебера до Белла (Daniel Bell) и Тоффлера (Alvin Toffler) утверждали, что становление индустриального общества связано с согласованными культурными сдвигами от традиционных систем ценностей. Как бы удивительно это ни казалось, верны оба утверждения, что и продемонстрирует эта книга.