Куда зовёт сокол

— Руны, — объяснил Ивор. — От нечисти оберегают. Межевые столбы по всей границе стоят, держат тварей по ту сторону. Хотя кто-то всё же прорывается. Потому в Мелеграде нечистая тоже встречается, но изредка.

За последние дни мне довелось повстречать и лешего, и русалку. Ежели это считалось «изредка», чего ж тогда ждать впереди?

Еремей побледнел и придвинулся к Ивору поближе.

— Так выходит, княжество прям здесь кончается?

— Да. Мы пришли на Вольные земли.

Глава 19. Старобеж.

Когда столбы скрылись из виду, Ивор велел нам забраться в повозку, а сам сел на козлы. Я удивилась. Прежде он лошадь берёг: подолгу вёл её под уздцы, а ежели дорога шла в гору, заставлял нас спешиваться. Теперь же кузнец гнал кобылу вперёд, и на ухабах нас подбрасывало так, что я боялась вывалиться за борт.

— Куда мы так спешим?

Ивор перехватил вожжи поудобнее:

— До ближайшего поселения, Старобежа, нам дотемна добраться надо, чтобы заночевать под защитой.

— А что будет, ежели не успеем? — спросила я.

— Мы успеем, — отрезал он.

— Умеешь ты успокоить, кузнец, — пробормотал Еремей, озираясь по сторонам. — А дальше-то как? Не станем же мы каждый день от одной деревни до другой бегать…

— Нет, разумеется. В Старобеже возьмём обереги. С ними можно будет в лесу ночевать, ежели место с умом выбрать. Правда, от местных разбойников ничего не спасёт.

— Ой, мамочки… — Ерёма втянул голову в плечи. — И как же люди-то здесь живут?

— По строгим правилам. Носят руны с собой, соль на пороге оставляют, прикармливают нечисть, чтоб отвадить от двора. Все крупные селения ограждены частоколом, и после заката врата наглухо закрывают. Ежели опоздал, то хоть на коленях моли, хоть горы золота предлагай — всё равно не пустят.

Солнце всё сильнее клонилось к лесу, и я поняла, отчего Ивор гнал кобылу.

— Дурные люди здесь живут, — заключил Еремей.

— Это ещё почему?

— Отчего в Мелеград не уходят? Под защитой князя всяк спокойнее жить.

— Им вольная жизнь дороже. Никто не указывает кому кланяться. На своей земле ты сам себе хозяин. А к нечисти все давно уже привыкли.

Повозка подпрыгнула. Мой посох едва не вывалился, но я удержала его в последний миг. Задумавшись, провела рукой по шершавому древку. Столько бед вокруг, а эти люди всё за свободу держатся. Неужто она и вправду так дорога?

— Ну уж нет, — отмахнулся Ерёма. — Чтоб я здесь жил? Да ни за какие богатства!

— Зря зарекаешься, — фыркнула я. — Мой папенька всегда говорил: чего больше всего сторонишься, то судьба назло тебе подсунет.

— Пущай попробует. Я ей кукиш покажу!

Ивор вдруг закашлялся, будто воздухом подавился.

— Мудрый человек Ратибор, — прохрипел он.

Вскоре лес поредел, впереди замерцали огни и послышался собачий лай.

Я затаила дыхание, когда перед глазами показался Старобеж. Высокий частокол уходил далеко в обе стороны, терялся за деревьями. Вдоль него стояли уже знакомые межевые столбы, а у огромных ворот суетились люди и расхаживали караульные с копьями.

Сразу вспомнились байки заезжих торговцев про Мелеград. Будто домов и улиц там столько, что за день все не обойдёшь. Я всегда думала: приукрашивают, чтоб деревенские рты разевали. Но ежели Старобеж — всего лишь поселение, то каков же тогда княжий город?

На въезде нас задержали стражники. Расспросили, откуда явились, куда путь держим, надолго ли пожаловали. Затем осмотрели повозку и лишь после дозволили проехать.

— Дотошные какие, — проворчал Еремей, когда они ушли.

— А ты думал, для красоты тут стоят? — усмехнулся Ивор.

Едва телега миновала врата, мы с Ерёмой вытянули шеи. По обе стороны широкой улицы теснились дома, а над крышами вился дым. Куда ни глянь, повсюду руны и обереги: на калитках, ставнях и оградах.

А вокруг кипела жизнь. Женщины снимали с верёвок бельё, загоняли скотину во дворы, хохотали дети и перекликались люди. Из окон тянуло стряпнёй, и от этих запахов у меня тотчас заурчало в животе.

— Ты только глянь, — Ерёма ткнул меня локтем.

Я проследила за его взглядом. Справа дома расступились, открывая взору широкую площадь. Там мужики стучали молотками, натягивая пёстрые полотна меж столбов.

— Это чего они делают?

Я пожала плечами. Почём мне знать?

Вскоре Ивор свернул с главной улицы и остановил повозку у постоялого двора.

— Приехали, — объявил он. — Здесь и заночуем.

Следующие полчаса прошли в хлопотах. Ивор повёл кобылу в конюшню, мы с Ерёмой сгрузили пожитки и договорились о ночлеге. Хозяйка отвела нам комнаты под самой крышей и обмолвилась, что во дворе уже топится баня.

Я и не надеялась на такое. О том, чтоб помыться, мечтала все последние дни, когда приходилось умываться в ручье.

— Только мне бы ещё постираться… — пролепетала я.

Хозяйка смерила меня взглядом.

— Сменная одежда есть?

— Н-нет... — покачала я головой.

— Эх, путница, — она цокнула языком. — Ладно, сыщем тебе что накинуть до утра. Свою тогда отдашь девкам моим, они простирнут да у печи повесят. Только не мешкай. Женский час в бане после ужина будет, дальше уже мужики мыться пойдут.

Я едва не бросилась к ней на шею от радости.

Спустя четверть часа мы сидели в горнице за столом и уплетали горячую мясную похлёбку за обе щёки. После ужина меня клонило в сон, но, собрав последние силы, я прихватила сменную рубаху и поспешила в баню.

Там было жарко, тесно и так славно, что я чуть не застонала. Плеснула воды на раскалённые камни. Пар взметнулся к потолку и горячей волной окатил плечи.

Ох, хорошо-то как.

Я натёрлась до красноты, промыла волосы, отогрела ступни, а после забралась на полку повыше и подставила лицо пару. Кожа горела, а всё тело налилось приятной истомой.

Вместе со мной мылись две женщины. Одна охаживала себя веником, другая втирала в голову мыльный корень. Судачили они без умолку, да так громко, что я поневоле прислушалась.

— А я ему сказала: затемно место занимай. В прошлый раз к полудню на площади яблоку негде упасть было.

Вторая зачерпнула воду и принялась промывать волосы.

— Мой вот опять до последнего тянет. Всё твердит: успеем, успеем.

— Зря это он. Нынче народу поболе будет. Слыхала, из Старых Городищ три обоза пришли? Как бы им на Радовины за околицей торговать не пришлось.

Я уже потянулась за ковшом, но любопытство пересилило.

— Простите. А что за Радовины?

Первая опустила веник, а вторая выглянула из-под мокрых прядей.

— Ты не здешняя, что ли?

— Пришла сегодня из Мелеграда.

— А-а, вот оно что. Завтра у нас праздник большой, потому в Старобеже Вольная ярмарка собирается.

Я кивнула. Так вот для чего на площади натягивали полотнища.

— А что праздновать будете?

— День старого уговора с Лесом. В давние времена, когда нечисть совсем житья не давала, наши пращуры попросили у него защиты.

— Но Лес — ушлый хитрец, задаром ничего не делает, — хмыкнула соседка. — Сперва потребовал, чтоб люди вечно радели о нём да не брали у него сверх меры. Вот и понесли они ему первые дары, положив начало Радовинам.

Первая поддала пару и, щурясь в горячем облаке, продолжила:

— И только тогда Лес дать защитника соизволил. Избрал самого бравого из мужей и наделил силой нечисть усмирять. Так появился Хозяин леса.

У меня в глазах потемнело, а сердце застучало в горле.

— Хозяин... леса? — промычала я.

— Ну да, так мы его величаем.

Ковш выскользнул из пальцев и глухо ударился о дощатый пол.

«Хозяин леса заберёт тебя-я-я!»

Вместо стен бани я вновь увидела чёрные сосны и оранжевые огни, мерцающие между ними. А жар от печи вдруг обернулся для меня жаром купальского костра.

«От судьбы не уйдё-ё-ёшь...»

— Девонька? — донеслось до меня. — Перегрелась, что ли?

Я моргнула.

Ковш лежал у босой ступни, по доскам бежала вода, а обе женщины с беспокойством смотрели на меня.

— Н-нет, — пробормотала я. — Просто руки скользкие.

Зачерпнула из кадки воды и плеснула себе в лицо. Да мало ли что наговорил мне леший? Может, нарочно пугал.

— А Хозяин этот… на Вольных землях бывает?

— Вот ещё! — прыснула женщина с веником. — Да его никто никогда не видывал.

— Говорят, ежели Хозяин леса однажды людям покажется, то не к добру это.

— Ой, хватит девку пугать! Завтра праздник большой, а ты заладила.

Та лишь плечом повела и собрала волосы на затылке.

— С утра дары понесём: хлеб, мёд, молоко — кто чем богат. Чтоб и впредь Лес к нам всегда добр был, а Хозяин не забывал защищать.

— А после гулять! Будут песни и пляски до самой ночи.

Женщины снова заговорили о ярмарке, заспорили, почём нынче пойдёт мёд, но я уже слушала вполуха. Обхватила себя руками, прокручивая в голове их слова и свой недавний сон.

«Лес — ушлый хитрец, задаром ничего не делает».

«Верну тебе дитя, да не задаром».

Я ведь прежде не знала ни о старом Уговоре, ни о том, что Лес требует платы. Потёрла распаренные плечи, но по коже побежали мурашки.

До сей поры я принимала тот сон за дурное знамение. А ежели он показывал мне вовсе не грядущее? Ежели всё это уже было?

«Лес тебя признал, мы чуем его метку», — сказала русалка.

Выходит, маменька и вправду отдала меня Лесу.

Только зачем я ему?

Женщины давно ушли, когда снаружи раздался недовольный голос Ерёмы:

— Верея! Ты там не померла ещё?

Я открыла глаза.

— А ежели и померла, что с того?

— Тогда скажи хозяйке, пущай вторую баню строит! Мы тоже мыться хотим!

Нехотя я поднялась и облилась водой с головы до ног. В предбаннике вытерлась насухо и натянула плотную рубаху, которая доходила мне до самых щиколоток. Подхватив грязную одежду, толкнула дверь плечом и оказалась на улице.

— Наконец-то! — Ерёма чуть не сбил меня с ног, протискиваясь мимо.

Дверь с грохотом захлопнулась за спиной. Что ж… похоже я и вправду пробыла там слишком долго.

Подняла глаза и увидела Ивора. Он стоял в нескольких шагах и смотрел прямо на меня. Не мигая.

Я выдохнула.

Мне вдруг захотелось рассказать ему всё. Про сон и про маменьку. Про слова русалки. В тот миг я чуяла нутром: он не отвернётся, выслушает, всё поймёт. А там, глядишь, и тяжесть, что давила на сердце, станет чуточку легче.

Я шагнула к нему.

И тут лицо его исказила гримаса. Верхняя губа приподнялась, обнажив стиснутые зубы, будто Ивор скалился, но из последних сил пытался это скрыть. Ноздри широко раздувались, кадык ходил вверх-вниз, а на шее и висках проступили вены.

Его взгляд...

Так на меня ещё никто не смотрел.

В груди похолодело, и я попятилась, пока не уперлась спиной в дверь.

— Тебе нехорошо?

Он не ответил. Только медленно втянул воздух, зажмурился. По его лицу пробежала судорога. Плечи напряглись, а руки, сжатые в кулаки, он завёл за спину.

— Ивор…

— Верея, — прервал он. — Уходи.

— Но я хотела…

Просто поговорить с тобой.

Слова так и не сорвались с языка. С минуту назад я сама потянулась к Ивору, думая, что могу ему довериться. А он смотрел так, словно не мог дождаться, когда я уберусь прочь.

Вот дурёха.

Я опустила глаза, молясь всем богам, чтобы он не догадался, какой глупый порыв я почти совершила.

— У-хо-ди, — повторил он по слогам.

— Как скажешь, — вымолвила я. — Больно надо.

Задрав подбородок, я направилась к дому. И тут Ивор согнулся пополам, словно получил удар под дых. Его грудь вздымалась тяжело и рвано. Он по-прежнему держал руки за спиной, и со лба скатилась капля пота.

Вся обида мигом отступила. Я позабыла про стыд и про то, что он гнал меня прочь. Шагнула к нему, но Ивор резко отпрянул, вжался спиной в стену.

— Тебе же больно, я всё вижу…

— Верея, — мотнул он головой. — Не подходи!

— Да что с тобой такое? — не послушав, я приблизилась ещё на шаг.

— НЕ ПОДХОДИ КО МНЕ!

Слова вырвались из его горла низким, утробным рыком.

Я замерла, слушая плеск воды за дверью да своё сердце, колотившееся в висках.

Ивор не смотрел на меня. Передо мной будто стоял уже не тот человек, что вытащил меня из озера, нёс на руках, согревая своим теплом.

Чужой.

Я отступила.

— Верея, — с мольбой в голосе произнёс он. — Я не хотел…

В глазах защипало. Слеза сорвалась с ресниц, прочертила горячую дорожку на щеке. Я стёрла её ладонью и, сорвавшись с места, убежала прочь.

Глава 20. Нужда.

Ивор.

Завидев распаренную, румяную Верею, чудище взбесилось, а я вмиг лишился рассудка. Жар хлынул по моим жилам, челюсть свело, а перед глазами возникла красная пелена.

Голод потянул меня к ней, и противиться ему было почти невмоготу. Хотелось подойти, обхватить её руками да крепко прижать к себе. Зарыться лицом в волосы, припасть губами к шее, спуститься ниже, к ключицам, чтоб узнать, вправду ли кожа её так горяча сейчас, как я себе воображал.

Мысли, одна другой бесстыднее, лезли в голову, не давая опомниться. Я хотел, чтобы она пахла мной. Чтобы среди прочих мужчин искала глазами лишь меня. Чтобы знала на своём теле только мои руки да мои губы. Хотел целовать её до беспамятства, покуда сама не начнёт льнуть ближе, запрокидывать голову и шептать, чтобы я не останавливался.

Моя Верея.

Эти слова обожгли горло, хоть вслух я их и не произнёс. Хмельные, одуряющие, сладкие, словно мёд, и вместе с тем горькие, как полынь. Хотелось твердить их снова и снова, покуда сам не уверую. Покуда не сгинет чёртов сокольник, не сгинет весь белый свет, и не останется одна-единственная правда: она моя, а я её.

Никого прежде не желал так, как Верею. И не смел на неё посягнуть.

Прежде я думал, что проклят из-за своей доли. Из-за чудища и вечного страха однажды не совладать с собой. Но вот оно, настоящее проклятие: она была так хороша, что глаз не отвести, а я не мог даже коснуться её, хотя всё нутро выворачивало от этой нужды. Дай я себе волю — кто ведает, что сотворю с ней? Не причиню ли боли? Сумею ли не обратиться? Не очнусь ли с её кровью на своих руках?

Словно нарочно меня испытывая, она шагнула ближе.

— Да что с тобой такое?

Она шла ко мне, не ведая, что творилось. Не слыша хруста в стиснутых за спиной руках. Ещё немного, и удержать человеческий облик я уже не смогу.

— НЕ ПОДХОДИ КО МНЕ!

Слова вырвались утробным рыком. Я сам едва признал свой голос.

Верея замерла. Глаза широко распахнулись, а вся краска сошла с её лица. Я видел, как дрогнули её губы, как пальцы судорожно стиснули край рубахи.

Она испугалась меня.

Я знал, что однажды она узнает. И сколько раз представлял себе этот миг, полагая, что выдержу, когда Верея впервые посмотрит на меня как на чудовище. Легко было так думать, покуда это существовало лишь в моих мыслях. А сейчас я отдал бы всё, лишь бы стереть этот ужас с её лица, лишь бы она снова увидела во мне человека, к которому сама шагнула.

Да только ничего поделать не мог.

Огонь охватил тело. Вместо крови по венам будто побежало раскалённое железо. Суставы выворачивались, кожа на спине натянулась так сильно, что, казалось, вот-вот треснет. Я едва мог устоять на ногах.

Обращения не миновать. Я пережил его сотни раз и хорошо знал эту боль, худшую из всех, что мне доводилось терпеть. Но она не шла ни в какое сравнение с той, что я испытал, когда увидел слёзы на её ресницах.

— Верея. Я не хотел…

Что я мог ей сказать? Чтобы не боялась? Что никогда не причиню ей вреда?

Это было бы ложью.

Верея сорвалась с места.

Я закрыл глаза, вжался в стену, слыша её сбившееся дыхание и хруст мелких камешков под ногами, чуя оставленный ею след. И молился, впервые за много лет, чтоб она успела скрыться в постоялом дворе до того, как я обращусь.

Дверь за Вереей с грохотом захлопнулась. Пусть уходит. Подальше от меня.

Её дурманящий запах всё ещё держался в воздухе. Чудище знало, куда она ушла, и рвалось следом, чтоб догнать её прежде, чем она успеет подняться в свою комнату.

Или этого хотел я сам?

Я стиснул зубы, заставляя себя стоять на месте. Когти уже прорезались, скребнули по дереву, оставляя борозды. Правое колено подвернулось, я рухнул наземь. Сапоги стали слишком тесными, и я с трудом стащил их с себя.

Проклятье. Только не в Старобеже!

Хуже места и не сыскать. Частокол не перелезть, до рассвета в лес меня никто не выпустит, даже если каким-то чудом сумею добраться до ворот, не обратившись. Деваться некуда.

Я выругался сквозь зубы.

Убить меня не так-то просто. Один мужик со мной не справится. И пятерым придётся попотеть. Да только если поднимется крик, то на него сбежится толпа. Люди притащат копья, вилы, топоры, окружат со всех сторон. И тогда быть моей голове на пике ещё до рассвета.

Они даже не поймут, кого убили. Завтра понесут дары, станут просить Хозяина леса беречь их от нечисти, не ведая, что сами прикончили его во дворе постоялого дома.

Я бы расхохотался, кабы не было так скверно.

Осмотрелся и понял, что стою на коленях прямо у проходной. Чудо, что никто из постояльцев до сих пор не вышел к бане.

Надо убираться отсюда.

Поднялся на ноги, хромая, пересёк двор и побрел к конюшням. Далеко уйти не успел. Мои ноги скрутило, и я снова упал. Ухватился за угол какого-то сарая, прополз в узкий проход меж стеной и поленницей.

Пальцы на руках свело, запястья налились тяжестью. Рукав с треском разошёлся от локтя к плечу.

Я зажал себе рот, заглушая крик. Нужно было немедля что-то придумать, иначе быть беде.

Огляделся по сторонам и чуть поодаль заметил колодец, у самой ограды.

Надо охладиться.

Я пополз к колодцу. Чудище требовало выпустить его на волю, я же из последних сил противился ему. Оттого становилось только хуже. Мои кости менялись, всё тело сводило судорогами, в глазах темнело. Рубаха натянулась на спине, затрещала меж лопаток. Я стянул её с себя и уткнулся лбом в землю, пережидая волну боли.

Хватая ртом воздух, заставил себя двигаться дальше. Добравшись до колодца, навалился грудью на сруб и сбросил ведро вниз. Ухватился за верёвку двумя руками и потянул на себя. Вцепился в дужку прежде, чем пальцы совсем перестали меня слушаться, и выволок его наружу.

Успел.

Ледяная вода обрушилась на голову и плечи, пробрала до самых костей. Я судорожно втянул воздух. Пожар внутри поутих, а боль начала отступать.

Я опять сбросил ведро в колодец. Потом ещё раз. И ещё. Лил на себя воду, покуда тело снова не стало моим.

Выдохнув, привалился спиной к срубу и прикрыл глаза.

Столько времени я винил во всём чудище. Думал, это оно желает Верею, а я лишь терплю да из последних сил сдерживаю его.

Но мы с чудищем хотели одного.

Чтобы Верея стала нашей.

Глава 21. Что же ты делаешь?

Нестерпимый жар охватил меня под утро. Я заворочалась и сбросила с себя одеяло, ища желанной прохлады. Сквозь дрёму услышала, как скрипнула половица, но просыпаться совсем не хотелось.

Почудилось, наверное…

Перевернулась на другой бок, надеясь снова провалиться в сон, но вдруг почувствовала чужое дыхание у самого уха и лёгкое, почти невесомое касание к спине.

Кто-то стоял за мной!

Волосы на затылке вздыбились, а сон как рукой сняло. Я подскочила на смятой постели, озираясь по сторонам.

Кроме меня в комнате никого не было.

Точно почудилось. Вот только сердце уже сбилось с ритма, отдаваясь в горле. Казалось, незримая нить опутала его и натянулась, увлекая меня к двери.

Нет. Не к двери. А к тому, кто был за ней.

Отчего-то мне не требовалось видеть, чтобы знать: Ивор пришёл ко мне. Каким-то непостижимым образом я почувствовала, как взметнулась его рука, рассекая воздух, как сжатый кулак замер в паре вершков от двери, готовый постучать.

Ладони вспотели. Я одёрнула рубаху и обхватила колени руками.

Что я скажу ему? Куда дену глаза? Разве смогу сделать вид, будто не стояла вчера перед ним, глотая слёзы, пока он скалился и рычал, как дикий зверь? Ответит ли, ежели я потребую правды о том, что творилось с ним?

Я стиснула зубы, не сводя глаз с двери, за которой он всё ещё стоял.

Уходи, Ивор.

С каждым болезненным толчком в груди дышать становилось труднее. Я вслушивалась в тишину, и ненавидела себя за то, что больше всего сейчас хотела, чтоб он всё-таки постучал.

Снова скрипнула половица, а следом послышались тяжёлые шаги. Нить натянулась так, что я почти вскочила, чтобы броситься следом. Вцепилась пальцами в постель, заставляя себя не двигаться. И только когда сердце перестало рваться за порог, я выдохнула с облегчением.

Что же ты делаешь со мной, Ивор?

И словно в насмешку, в памяти зазвенел русалочий голос:

«Эх, девица... жаль, он успел тебя из воды вытащить. Иначе знала бы уже, что он такое».

Что он такое…

Я больше не могла не замечать странностей в нём. И моей дурной головой да скверным нравом кузнеца этого уже не объяснишь.

В Иворе таилось что-то чуждое людской природе. Колдовство? Нечистая сила?

А ежели он околдовал меня?

Я потёрла виски. А если и вправду чары? Ими можно было объяснить и нить, и жар, и то, отчего я едва не бросилась вслед за человеком, которого хотела прогнать.

Но что-то не сходилось. С первой нашей встречи Ивор только и делал, что сторонился меня. А когда мне беда грозила, всегда оказывался рядом, берёг от всего на свете. И как после этого думать, будто он мог желать мне зла?

До зуда под темечком захотелось выведать, что же он скрывает.

За окном разгоралось утро, а я всё сидела, перебирая в уме, как бы разговорить угрюмого кузнеца, с какой стороны подступиться…

И вдруг осеклась. Когда же в последний раз я просыпалась с мыслью о Ролло?

Стук в дверь заставил меня вздрогнуть.

— Эй, путница, — послышался голос хозяйки. — Проснулась уже?

— Да! Сейчас.

Я встала, пригладила ладонями волосы и отворила.

— Забирай. Высохло всё, — она сунула свёрток с одеждой мне в руки. — А то мои девки уж вздумали, что ты им своё платье подарить решила.

— Благодарю.

— Спускайся в горницу, как оденешься, каша уже на столе. А твои спутники ещё с рассвета по двору шастают.

Она повернулась к лестнице, собираясь уйти.

— Погодите! — остановила я.

— Чего хотела? — обернулась хозяйка.

— Спросить только. Не знаете ли, проходила дружина князя Ингвара через Старобеж? Они к Латории направлялись.

— Мелеградцы-то? — протянула она. — Были, как же. Черёмуха тогда только зацвела.

Я прижала свёрток к груди. Ролло был здесь! Ходил по этим улицам, и, возможно, даже останавливался на этом постоялом дворе.

— А сокольник среди них был?

Хозяйка наморщила лоб, задумавшись, но потом покачала головой.

— Не скажу, девонька. Их так много было, каждого не упомнишь.

Я прикусила щёку изнутри.

— А у кого выяснить можно?

Она махнула рукой в сторону окна.

— Сегодня ярмарка, вот там и поспрашивай. Купцы сюда со всех Вольных земель едут, кто-нибудь из них твоего сокольника точно видел.

Я расплылась в улыбке. И как мне это в голову не пришло?

— Спасибо!

Хозяйка ушла, а я принялась собираться. Умылась в тазу с водой, оделась. Попыталась заплести косы, но пальцы дрожали от нетерпения. Тогда я просто стянула волосы лентой на затылке и поспешила вниз.

В горнице пахло свежеиспечённым хлебом. Гремели ложки, перекликались люди, а Еремей, перекрывая гомон, вещал о чём-то своём. Я собиралась подойти и первым делом объявить, что мы идём на ярмарку, да замерла на последней ступеньке, завидев сидевшего за столом Ивора.

И всё, о чём я думала, разом вылетело из головы, а шум стал далёким, точно с улицы доносился до моих ушей.

Кузнец поднял голову. Под глазами залегла синева, казалось, за всю ночь он так и не сомкнул век. Он впился в меня жадным взглядом, от которого в моём животе стянулся тугой узел. Но уже через миг меж его бровей появилась складка, а губы сжались, словно это далось ему через боль.

Нить вокруг сердца натянулась снова, колени подогнулись. Я вцепилась в перила, чтобы не упасть, и облизнула пересохшие губы. Всё внутри кричало: отвернись, сделай вид, что ничего не было… но я не могла перестать смотреть на него. Как и он не мог перестать смотреть на меня.

Ивор чуть подался в мою сторону, словно хотел подняться, но остановился.

Передумал.

И тогда я сама пошла к нему, не ведая, что творю.

Хотелось быть ближе. Ещё ближе.

Его пальцы сжались на краю стола до побелевших костяшек, а на скулах заходили желваки. Я замерла, страшась увидеть, как на его пригожем лице снова появится тот звериный оскал.

Что же я делаю с тобой, Ивор?