Куда зовёт сокол

Я уже не знала, что о нём думать.

Пламя лениво потрескивало, а мои веки тяжелели с каждым вдохом.

Уже сквозь дрему почудилось, будто холод наконец отступил. Словно кто-то лег рядом, заслонив меня от ночного ветра.

Стало спокойно. Так тепло.

Хотелось придвинуться ближе… Но сон сморил меня.

Глава 16. Ромашка и мёд.

Ивор.

Я сидел у костра, докрасна истирая ладони. Но хоть кожу с них сними — не вытравить было прикосновения к ней.

Верея спала всего в нескольких шагах. Я смотрел, как вздымаются её плечи, как отсвет огня ложится на её щёку. А всё чудилось: мы снова в том озере, вода смыкается над её головой, и на глубине разливается русалочий смех.

Если бы я не успел, вытаскивать было бы некого.

Эта мысль засела во мне, точно обломок железа. До сей ночи я тешил себя надеждой: если не подпущу Верею близко, однажды проклятый голод иссохнет, как маленький ручей в засушливое лето.

Но сегодня она едва не погибла потому, что меня не было рядом.

Там, на берегу, я прижимал её к груди, вновь и вновь вгоняя воздух в её хладные губы. А она цеплялась за меня, льнула к теплу, не собираясь сдаваться смерти.

Для меня в том была лишь её воля к жизни.

Но чудище решило, будто Верея сама потянулась к нам. И теперь жаждало повторить это снова.

Выходит, я сам оборвал цепь, на которой держал его.

Отчего же из всех женщин оно хотело именно её?

Я всё ещё чувствовал прохладу её кожи на кончиках пальцев, её дыхание у своей шеи. И запах, что ни дым костра, ни озёрная вода не сумели перебить. Он был везде. На моих руках. В моей рубахе. Под моей кожей.

Ромашка и мёд.

Каждый вдох царапал мне горло. Не выдержав, я отошёл к кромке леса, упёрся ладонями в ствол сосны. Тяжесть опустилась на плечи, привычная настолько, что я уже почти её не замечал. Иногда мне чудилось, будто усталость поселилась во мне раньше, чем я сам появился на свет.

Хотелось вернуться. Подойти к Верее, приложить ладонь к её щеке, подтянуть сползшее с плеча покрывало, но я лишь стиснул кулаки, сдирая древесную кору.

Я уже не понимал, кому принадлежало это желание.

Чудищу... Или мне самому?

Прохладный ветер прилетел со стороны озера. Я повернулся к нему лицом, надеясь выстудить дурь из головы. Но, прикрыв глаза, отчего-то увидел отца.

Когда мне было пятнадцать зим, он часто сидел у очага и точил нож. Я до сих пор слышал тот скрежет: вжик, вжик, вжик. Тогда ещё не понимал, почему рука его время от времени замирала. Почему он всё смотрел в огонь. Почему после смерти матери ни разу не лёг в их постель, а коротал ночи у порога.

Когда нож стал острее бритвы, отец вложил его мне в ладонь.

— Всегда помни, кто ты, — сказал он. — Не позволяй никому стать тебе ближе леса. Всё, к чему прикипит твоя душа, однажды обернётся твоей слабостью.

Как в воду глядел.

Я давно перестал спрашивать себя, чего хочу сам. Знал только, что был рождён, дабы защищать род людской от нечисти, и умру также, как мой отец. Такова была доля, которую я принял без ропота. А с ней мне передался опыт всех, кто нёс её до меня.

Так отчего никто не оставил ответа, как быть, ежели самой страшной бедой окажется не нечисть... а женщина?

Я должен был гневаться на неё за то, что ослушалась, едва не погибла. Да не мог.

Будь на её месте я — разве поступил бы иначе?

Ветер усилился. Верея поёрзала во сне, подтянула колени к груди, обхватила себя руками. На выдохе её пробрала дрожь.

Чудище заскреблось под рёбрами. Ему мало было видеть её рядом. Мало знать, что она жива. Оно хотело уткнуться мордой ей в спину и отогреть своим теплом.

Мне и самому было невмочь оттого, что она мёрзнет.

Я вернулся, подбросил поленьев в костёр. Пламя взметнулось выше, но холодный ветер всё ещё задувал в спину.

А ежели сделать как велит чудище?

Я стиснул зубы. Нет. Даже думать о таком не должен. Верея — чужая невеста. А я и без того позволил себе слишком многое, позабыв, кто я такой.

Отвернулся. Лучше пойду к обозу. Пережду до рассвета, а утро само расставит всё по своим местам.

Сделал шаг. Другой. И остановился, когда она снова пошевелилась во сне.

Я пытался заставить себя уйти, но земля будто вцепилась мне в пятки. Просто стоял и смотрел, как каштановые волосы рассыпались за её спиной, как дрожали тёмные ресницы, отбрасывая на щёки тени. И как моя рубаха сползла с её плеча, открыв тонкую ключицу.

В глазах потемнело. Я сам не понял, как опустился на колени, как лёг рядом с ней. Она тихо вздохнула во сне и придвинулась ближе, ища тепло. И я замер, когда её спина прижалась к моей груди, а волосы коснулись моего лица.

Чудище вдруг притихло.

Я глубоко втянул воздух, и не почувствовал жжения под рёбрами.

Голод отступил.

Я не смел пошевелиться, словно одно движение могло разрушить это чудо. Верея была так близко, что я чувствовал, как успокаивается её дыхание, как расслабляется её тело, доверяясь моему теплу.

В тот миг мне просто хотелось забыть обо всём. Хотя бы до рассвета.

Ветер ударил в спину. Осторожно, едва касаясь, я подтянул полог повыше, укрывая её, задержавшись дольше, чем следовало. И вдруг поймал себя на мысли, что совсем не хочу, чтобы она возвращалась домой.

Я отдёрнул ладонь.

Верея спала спокойно, прижималась ко мне, совсем не ведая, какое чудовище лежит у неё под боком. Не ведая, что этими руками я уже однажды убил дорогого мне человека.

Своего отца.

Глава 17. Когда придёт срок.

Я была маленькой девочкой, которая заблудилась в лесу. Брела по тропе, то и дело спотыкаясь, и не видать было ни неба, ни солнца, ни белого света. Одна темень обступала со всех сторон, и чудилось мне, будто кто-то глядит на меня из неё.

Казалось, я искала кого-то, да только вспомнить не могла. Свернула с тропы прямо в чащу, и ветки сами расступились передо мной. Корни деревьев змеились под ногами, один за другим уползали в землю, а ели качали над головой своими мохнатыми лапами.

И вдруг я услышала женский вопль:

— Верея! Где ты? Верея!

Сердце подпрыгнуло в груди.

Это мама! Она пришла за мной!

Вдохнула поглубже и крикнула что есть мочи:

— Я здесь! Мама!

Но голоса не было.

— Лес! Прошу тебя, верни её!

— Мама! Мама!

Я звала её снова и снова, да всё без толку. Ни звука не вырвалось из моего горла.

Почему она не слышит меня? Почему?

Губы задрожали, слёзы покатились по щекам. Я утёрла их грязным рукавом, опустилась на землю. Свернулась калачиком прямо на мягком мху и крепко обняла колени. Ветки склонились надо мной, закрывая от ветра, а корни сомкнулись вокруг, будто колыбель.

— Заклинаю тебя, Лес! Всё, что имею, отдам! Только дитя моё верни!

После этих слов она смолкла. Стало так тихо, что я боялась даже пошевелиться.

И тогда Лес ответил. Глубокий, совсем нечеловечий голос заполнил всё вокруг:

— Верну тебе дитя, да не задаром. Когда придёт срок, покинет она отчий дом, и не сыщешь ты её боле. Отныне судьба её мне принадлежит.

— Нет... Прошу... — взмолилась мама.

— Ежели не примешь платы моей, не видать тебе дочери вовек. Так что выбирай.

Долго она молчала. Только рыдала горько и протяжно, а я тихо всхлипывала вместе с ней.

— Принимаю...

И всё исчезло.

Проснулась я от травянистого, сладковатого запаха, что щекотал мне ноздри. Поморщилась, заворочалась, пытаясь спрятать лицо под пологом, да только запах не отступал. Приоткрыла один глаз и увидела перед собой деревянную чарку, над которой вился густой пар.

Сон как рукой сняло. Я резко отпрянула, выставив руки перед собой.

— Тише ты! — раздался над ухом голос Еремея. — Не расплескай. Горячо же!

Он сидел подле меня на корточках, взъерошенный, с чёрной полосой сажи поперёк щеки, и широко улыбался.

— Что это? — спросила я, потирая глаза.

— Земляничный лист заварил. Для своей спасительницы!

Спасительницы...

Я снова почувствовала холод озёрной воды на своей коже. Поёжилась и покачала головой, прогоняя неприятные воспоминания. Приподнялась на локте и вдохнула травянистый запах отвара.

— Ты точно знаешь, какие листья сорвал?

— Обижаешь, — Еремей прижал ладонь к груди. — Просто попробуй! Пока не остыло.

Подтянув рубаху повыше к горлу, я села и приняла тёплую чарку из его рук. Осторожно пригубила отвар, который растекся по горлу приятным теплом, прогоняя остатки ночной стужи.

Вкусно.

Уже собралась поблагодарить Еремея, но тот вдруг поднял палец, не позволив мне и рта раскрыть.

— Между прочим, ради этого я жизнью рисковал! За котелком пришлось обратно к озеру идти, ведь без него отвар в чём варить? Не в сапоге же.

— Русалку не видал боле?

Еремей тяжело вздохнул:

— Да я, можно сказать, второй раз смерти в глаза посмотрел! Знаешь, как крался? Тише мыши. Всё чудилось: вот-вот вынырнет эта окаянная, вцепится мне в портки и уволочёт на дно. Но вроде пронесло.

— Это и вправду страшно, — без шуток заверила я.

— Ну... разве самую малость, — признал он и тут же вскинул подбородок. — Но ты же вчера в озеро за мной полезла…

Он замялся, почесал пальцем кончик носа и отвёл глаза.

— Хотелось... ну... тоже что-нибудь для тебя сделать. В благодарность.

Я улыбнулась.

— Спасибо тебе, Еремей. Отвар очень вкусный.

Он просиял, гордо выпятив грудь.

— Только ты знай... ежели сама тонуть станешь, на меня особо не надейся. Я за тобой не полезу!

— Вот как? — фыркнула я, ничуть не обидевшись. — И что же ты делать будешь?

— С берега за тебя переживать буду. Кузнеца позову, пущай он свою удаль показывает!

Я расхохоталась, а Еремей поднялся и, забрав с собой котелок, быстро ушёл, оставив меня одну.

Проводив его взглядом, я выпила отвар маленькими глотками. И всё это время в моих ушах звучал голос леса:

«Отныне судьба её мне принадлежит...»

Казалось, не во сне я слышала те слова, а из глубины памяти они всплыли.

Поставив пустую чарку рядом, я потянулась к своей одежде. Сжала ткань в ладони. Всё еще сырая.

Ничего, на мне досохнет. Придётся только немного потерпеть.

Подхватив рубаху с сарафаном, я юркнула под полог и спешно переоделась. Поёжившись от холода, села на бревно. Обмотала ступни онучами и со скрипом натянула единственный уцелевший башмак.

Оглядев свои ноги, я невесело вздохнула. Хороша путешественница, нечего сказать.

И тут по спине, от затылка до поясницы, пробежала дрожь. Дыхание затерялось где-то между лёгкими и воздухом, что стал густым, как мёд. И когда позади хрустнула ветка, я уже знала, что пришёл Ивор, даже не видя его.

Сердце ёкнуло. Я снова ощутила на себе руки, что крепко прижимали меня к его груди. Шершавые, огрубевшие пальцы на моей щеке, которые с удивительной нежностью убрали мокрую прядь…

Ивор остановился в двух шагах, а я спешно подтянула босую ногу под себя.

Сейчас снова скажет, что мне здесь не место.

Серые глаза неторопливо прошлись по моему лицу и босой ступне, которую я так неуклюже пыталась скрыть. Щёки тотчас опалило жаром. Мне чудилось, что его взгляд скользнул мне под кожу, и не было силы, способной изгнать его прочь.

Хотелось вскочить, убежать, зарыться в землю, да только ноги онемели, точно тело воспротивилось разуму, заперло его в невидимой клетке. Одна часть меня рвалась прочь, другая же хотела, чтобы он подошёл ближе. Хотела снова вдохнуть запах дыма и чабреца, услышать биение его сердца и вновь почувствовать себя невесомой в его руках.

Я вцепилась пальцами в подол сарафана и уставилась в землю.

— Когда дойдём до ближайшей деревни, купим тебе новую обувь, — сказал Ивор наконец. — В одном башмаке далеко на Вольных землях ты не уйдёшь.

Сердце забилось так сильно, что, казалось, вот-вот птицей выпорхнет из груди. Уж не ослышалась ли?

Я медленно подняла на него глаза.

Ивор стоял неподвижно, и мне казалось, что тоже едва дышал. Я замерла, глядя, как свет запутался в его растрёпанных ветром волосах. Как солнечный луч скользнул по коже, смягчив черты лица. И сама не заметила, как мой взгляд задержался на губах, что на сей раз почему-то не спешили бросать в меня колкие слова.

Кузнец больше не гнал меня прочь.

Радость стремительно разлилась по телу, и я прикусила губу, дабы не заулыбаться во весь рот.

— Верея. Выглядишь странно. Тебе нехорошо?

Он внимательно всмотрелся в моё лицо, и жар докатился до кончиков ушей. А от моих щёк, казалось, можно было зажечь лучину.

Совсем стыда лишилась... Краснела перед ним да глядела так, будто разум мой вместе со вторым башмаком на дне озера остался.

Я покачала головой и пропищала:

— Нет. Всё... ладно.

Быстро огляделась, заметила на бревне его рубаху. Схватила её и вскочила на ноги, едва не запутавшись в подоле. От резкого рывка в глазах потемнело, голова закружилась, меня повело в сторону…

Но, прежде чем земля ушла из-под ног, Ивор подхватил меня и рывком притянул к себе.

Я судорожно втянула воздух, когда его грудь прижалась к моей, а дыхание коснулось лица. Его рука сжала мою талию, до скрипа натянув ткань сарафана.

Колени подогнулись. Если он отпустит меня сейчас, я точно упаду к его ногам.

— Верея, — прохрипел Ивор. — Я же вижу, что с тобой не всё в порядке.

Он коснулся моего лба тыльной стороной ладони, а я прикрыла глаза, моля богов о пощаде.

Может и правда захворала? Это могло бы всё объяснить. Всё.

Вот только этого мне не хватало! Если Ивор решит, что меня одолела болезнь, то точно не возьмёт с собой на Вольные земли.

Вот леший… От одной этой мысли стало дурно пуще прежнего. Надо что-нибудь сделать. Доказать, что я стою на земле крепче столетнего дуба.

— Нет! — выпалила я. — Всё в порядке! Просто встала резко.

Ивор приподнял бровь, глядя на меня с неверием. А я вскинула руку и втиснула между нашими телами его рубаху.

— Вот, хотела тебе вернуть, — выдохнула я. — Спасибо.

Он опустил глаза на смятую ткань, но забирать не спешил. И меня тоже не отпустил. Ладонь скользнула выше по спине, сильнее прижав меня к нему. Его глаза встретились с моими, и суровая складка меж его бровей разгладилась, губы чуть разомкнулись, будто он хотел что-то сказать, да позабыл слова.

Ивор медленно наклонился ко мне. Совсем чуть-чуть, словно хотел получше разглядеть, что со мной творится, да только от этого малого движения воздуха между нами осталось ещё меньше.

— Верея… — произнёс он тихо.

Я не ответила. Не смогла. Замерла, боясь пошевелиться. Моё имя на его устах прозвучало почти с мольбой, а взгляд его опустился ниже. Прямо на мои губы.

Лучше бы я всё-таки упала…

— А-а-а! Вот вы где! — раздался в стороне возглас.

Сердце ухнуло в пятки. Мы отпрянули друг от друга так резво, будто меж нами ударила молния.

Еремей бодрым шагом вышел из-за повозки, но увидев нас, остановился как вкопанный. Сперва скользнул взглядом по моему пылающему лицу, потом по нахмурившемуся Ивору, потом по рубахе, которую я всё ещё зачем-то прижимала к груди.

Его брови медленно поползли вверх, а на губах заиграла лукавая улыбка.

О нет. Только не это.

— Я, стало быть… — протянул он, — не вовремя?

— Вовремя, — буркнул Ивор так грозно, что будь я на месте Еремея, уже бежала бы до самой Латории, не оглядываясь.

Но тот ещё сильнее расплылся в улыбке.

— А-а. Ну тогда ладно. Пока вы тут… заняты были, я ходил к ручью, чтоб котелок свой ополоснуть.

— Очень важное дело, — процедил Ивор.

— Вот и я говорю! — Еремей любовно огладил чёрный от копоти бок. — Только снаружи не мыл. Нельзя.

Он выпятил грудь, выжидающе поглядывая на нас. Ивор поднял голову к небу и прикрыл глаза, запустив пальцы в волосы.

— И почему же?

— А потому! — просиял Ерёма. — Всякий знает: хороший котелок должен быть закопчённым. Ежели с него всю черноту содрать, считай, испортил вещь. Потом хоть кашу вари, хоть похлёбку, а вкус уже не тот. Мой вот сколько лет огонь нюхает, потому и готовит как надо.

— Еремей.

— Чего?

— В повозку его положи.

— Только вы не думайте, что это грязь. Это, можно сказать, годы верной службы!

— Еремей.

— Да кладу я, кладу! И чего ты такой сердитый, кузнец?

Я прыснула, глядя, как он почти бегом посеменил к обозу.

— Собираемся, — бросил Ивор через плечо, даже не глядя в мою сторону. — Пора ехать.

Совсем скоро повозка покачивалась под нами, скрипя колёсами на каждой колдобине. Еремей без умолку трепался про свой котелок, Ивор вёл лошадь, а я сидела, подобрав под себя босую ногу, и всё не могла поверить, что и вправду еду на Вольные земли.

Глупо улыбаясь, я прикрыла глаза и подняла лицо к ветру. Он холодил мои щёки, забрался под ворот, а мне отчего-то хотелось вдыхать его глубже и глубже, будто прежде воздуха всегда доставалось лишь на полвдоха, а теперь его было столько, что не хватало места в груди.

Ивор раньше и слышать не желал, чтобы я ехала с ними. Что же заставило кузнеца передумать?

Я приоткрыла один глаз и украдкой посмотрела на его спину.

Может, дело было в том, что случилось ночью? Или он наконец понял, что бесполезно пытаться вернуть меня домой?

Я нахмурилась, вспоминая, как он держал меня, прижимал к себе, а я стояла да едва могла припомнить, как меня зовут. Как ноги отказывались повиноваться, как сердце билось о рёбра, стоило Ивору только посмотреть на меня. И ведь не боялась я его, так отчего же рядом с ним со мной творилось неладное?

Вот ещё напасть на мою голову.

Я прогнала непрошеные мысли. Не о кузнеце мне следовало думать. Я ехала к Ролло, к своему жениху, ради которого впервые в жизни отправилась невесть куда.

«Когда придёт срок, покинет она отчий дом...» — вспомнились слова из сна.

А что же там было дальше?

«И не сыщешь ты её боле».

Мои пальцы вцепились в край повозки. За спиной тянулась пустая дорога, с каждой верстой унося меня всё дальше от родного дома. Впереди простирались Вольные земли, и из всех тварей, что жили там, русалка была ещё не самой опасной.

А вдруг мне и вправду не суждено вернуться?

Глава 18. Девица.

К исходу пятого дня в пути у меня болело всё... кроме ног.

Я опустила взгляд на новые башмаки, которые Ивор купил мне в первом селении после озера. Добротные, из мягкой кожи, они так ладно сели, словно их по моей стопе сшили. Нигде не тёрли, не жали, хотя за эти дни мы отмахали столько вёрст, что к вечеру я едва находила силы поужинать.

Ивор выбирал их долго. Из тех, что пришлись мне впору, каждую пару оглядел, подошву согнул, швы прощупал и лишь после велел примерить. А когда я поблагодарила, он как-то чудно глянул на меня и буркнул:

— Не босой же тебе идти.

С тех пор я благодарила его уже про себя.

Дни походили один на другой. Поутру мы затаптывали костёр и трогались в путь. После полудня останавливались ненадолго, делили хлеб да воду, а к вечеру искали ночлег. Едва успевали поужинать, как Еремей начинал клевать носом, а следом укладывалась и я. Ивор же всякий раз оставался у костра последним.

Засыпая, я ещё слышала его шаги да треск веток в огне. Но сколько ни вставала рано, кузнец всегда был на ногах. И когда он только спал?

А Еремей всё травил байки: как его вилами из овина погнали, как зарёкся в кости с мельниками играть, как лишился новых портков на ярмарке, хотя снимать их не собирался.

К концу первого дня от его голоса у меня гудела голова. На второй я научилась его не слушать. А на третий поймала себя на том, что хочу узнать, чем же закончилась та история с портками.

Даже Ивор понемногу привык, хотя первое время грозился оставить Еремея на распутье, чтоб он других путников разговорами изводил.

— Вот скажи мне, Верея, — спросил Ерёма этим утром, — ежели девица с меня весь вечер глаз не сводила, а назавтра сделала вид, будто меня не знает, это что значит?

— Что увидала тебя при свете дня и одумалась.

— Я, между прочим, серьёзно спрашиваю! — возмутился он. — Может, у неё обычай такой? Сперва приманила, а после ждёт, когда сам за ней побегу?

— Может и так, — согласилась я. — Тогда оставь её в покое. Сама подойдёт, ежели и правда захочет ближе тебя узнать.

Ивор кивнул, соглашаясь.

— Тоже мне! — фыркнул Ерёма. — Мне понять надо, чего у неё в голове творится, а ты мне предлагаешь сидеть да ждать. Да за это время она уже кого-то другого себе присмотрит.

— А чего ты от меня хочешь? Я той девицы знать не знаю.

Спереди послышалось:

— Хм-м.

— И ты туда же, кузнец! — Еремей махнул рукой. — Зря я вообще этот разговор завёл. Советчики из вас так себе.

Он сложил руки на груди и отвернулся. А я не смогла сдержать улыбки. Неужто нашёлся способ заставить его замолчать?

Мы проехали с полверсты, слушая лишь размеренный цокот копыт. Дольше Еремей не вытерпел.

— Кузнец, а у тебя самого-то девица была?

Я покосилась на Ивора, но он молчал. Прошёл шаг. Другой. Третий.

Собирался отвечать али нет?

Ой, да какая мне разница. Его личная жизнь меня нисколько не занимала.

— Была, — наконец ответил он.

Я стиснула зубы, а мои пальцы крепко сжались на посохе. И только когда руку до боли свело, сообразила, что делаю. Перебросила древко в другую и размяла ладонь, разглядывая красные отметины на ней.

И с чего меня так пробрало? Только что всё было ладно, а теперь будто осерчала, сама не понимая из-за чего.

— Вот те на! — Еремей даже подался вперёд. — Ты же, кузнец, и двух слов связать не можешь. Чего вы делали-то? Сидели друг против друга да хмыкали?

Он рассмеялся над своей же шуткой, так и не дождавшись ответа.

— Долго вы были вместе?

Вопрос сорвался с моих губ прежде, чем я успела опомниться.

Ивор посмотрел на меня и замедлил шаг. Его глаза снова потемнели, а уголки рта медленно поползли вверх. Глядел на меня так, что мне вдруг стало тесно в собственной коже. Щёки загорелись, и я уставилась на дорогу, мечтая провалиться сквозь землю.

Ну кто меня за язык тянул?

— Долго, — выдохнул он и отвернулся.

Я едва не споткнулась на ровном месте.

— А чего-ж тогда не женился? — встрял Еремей.

Ивор пожал плечами:

— Как-то не сложилось.

— И-и-и? — не унимался Ерёма. — Из тебя, кузнец, слова не вытянешь! Хоть скажи, какая она была? Красивая?

— Красивая.

Я подняла глаза к небу, увидела Сивену и принялась следить за её полётом. Лишь бы не слышать этого разговора и не замечать, как внутри всё переворачивается.

— А зовут её как?

— Хм-м.

— А она из нашей деревни?

— Нет.

— Из другой, стало быть? А замуж она вышла, али в девках ещё ходит?

— Еремей, ну хватит уже, — не выдержала я. — Прицепился к нему, как репей!

Выпалила и отвернулась к обочине, делая вид, будто очень заинтересовалась зарослями крапивы. Но всё равно почувствовала на себе взгляд Ивора.

— А чего сразу я? — обиделся Ерёма. — Ты первая начала!

— Что?! — я бросила в него сердитый взгляд. — Да это ты спросил, была ли у него девица!

— А ты всё вызнать хотела, сколько они вместе были! Я просто поддержал разговор. Хоть бы спасибо сказала, что развлекаю в дороге!

— Да от твоей болтовни у меня скоро уши завянут!

— Ах вот как?! Неблагодарная!

— Балабол приставучий!

— Упёртая кобыла!

— Ах ты…

Я аж воздухом подавилась. Олух болотный! Да чтоб его леший за пятки уволок!

Вдохнула глубоко, собираясь высказать ему всё разом, как вдруг рядом раздался смех. Я повернулась и замерла с открытым ртом.

Ивор хохотал. Да так, что его плечи ходили ходуном, а в уголках глаз собрались морщинки.

Мы с Еремеем переглянулись.

— Гляди-ка, Верея. А кузнец, оказывается, и такое умеет. Я думал он только мычать да людей кошмарить может…

— И не говори, — отозвалась я, совсем позабыв о ссоре. — Самой не верится.

Ивор перевёл дух.

— Скоро будет развилка, — предупредил он, стараясь говорить грозно, но лучезарная улыбка ещё играла на его лице.

— Вот и отлично! — потёр ладони Еремей. — Оставим там Верею. Как раз отдохнёт от моей болтовни.

— Да чтоб тебя…

Так мы и собачились, пока не подошли к двум столбам, вбитым по обе стороны дороги. На них висели выцветшие ленты и сухие пучки полыни, а на почерневшей от дождей древесине были вырезаны знаки, коих я прежде не видала. Хотя папенька, когда учил грамоте, показывал мне чужеземные письмена.

— Что это? — спросила я, проведя пальцем по бороздкам.

По спине пробежали мурашки, а кончики пальцев закололо, словно от мороза. Я убрала руку. За столбами тянулась всё та же дорога, но ноги налились тяжестью, будто не хотели ступать дальше.