Куда зовёт сокол

— У старейшины, вместе со всеми.

В горле першило, и я налила себе кваса из кувшина. Матушка вернулась к шитью, без особого интереса спросила:

— И что же там такого стряслось, что тебя пол дня дома не было?

Я едва не поперхнулась.

— Ты разве не знаешь? Гонец от князя приезжал, вся деревня на ушах стояла.

— А чего мне знать? — она пожала плечами. — Ежели беда какая случилась, Ратибор вечером от старейшины придёт и сам всё расскажет. Он, чай, не первый год при нём бумаги марает.

Я устало присела на скамью и опустила ноги в таз с водой. Холодная, но для моих измученных ног то была настоящая благодать.

Матушку никогда не интересовало, что творится в деревне. Пока в доме хватало муки, корова доилась, а папенька к вечеру возвращался живой и трезвый, остальное могло хоть вверх дном перевернуться.

— А мы тут за тебя отдуваемся, — проворчала Милена.

— Вот-вот, — подхватила Веста. — Скука смертная этот горох перебирать.

— Не болтайте попусту, — одёрнула их матушка. — Всего пол миски осталось.

Я невольно усмехнулась. Если бы все беды на свете можно было измерить горохом...

Провела пальцем по краешку бересты, лежащей на коленях.

— Матушка, — тихо позвала я. — А ещё гонец передал мне письмо от Ролло.

Игла в её руках замерла лишь на мгновение, а головы она так и не подняла.

— И что пишет?

Я замялась. Произнести это вслух оказалось куда тяжелее, чем прочитать.

— Ролло отказался от меня. Велел забыть его... и идти своей дорогой.

— Ну значит, не судьба, — спокойно ответила матушка. — Поплачешь денёк-другой, а там и отпустит.

Я уставилась на неё, не в силах и слова вымолвить.

— А что, свадебного пирога не будет? — расстроенно протянула Веста.

— Нечего было нос задирать, Верея, — фыркнула Милена. — Ролло такой, Ролло сякой Будто он один на всём белом свете.

Я перевела взгляд с сестёр на матушку и обратно.

Они даже в лицах не поменялись.

Будто я не жениха потеряла, а крынку с молоком разбила. Хотя нет. За молоко меня бы точно отчитали.

На душе стало так паршиво, что тошнота поднялась к горлу. Казалось, я была сейчас в этой избе совсем одна.

— Неужели... вы совсем не понимаете? — всхлипнула я.

Матушка пожала плечами:

— Подумаешь, жених. Стало быть, не твой суженый. Чего теперь убиваться?

— Это не правда! Ролло любит меня! — вспылила я.

— Ты мне не перечь. Ишь, распереживалась как, — проворчала она. — На одном мужике свет клином не сошёлся. Тем более у тебя уже есть семья. Отец, сёстры и я. Нам твоя помощь куда нужнее, чем какому-то сокольнику.

Я не нашлась с ответом. Схватила лежавшую рядом тряпицу и принялась с остервенением тереть пятки, щиколотки, пока кожа не раскраснелась.

А ведь в чём-то матушка была права: одна она хозяйство не вытянет. Папенька с утра до ночи пропадает по делам деревни, без него Яромир как без рук. Милена при любой возможности так и норовит улизнуть от работы, а Веста ещё слишком мала, чтобы помогать.

Если не я, то кто?

В горле встал тугой ком. Я замерла, судорожно вдохнув.

Ещё раз.

И ещё.

Воздуха не хватало.

Изба была такой же, как и всегда: стол, лавка, печь, оконце, в которое пробивался солнечный свет. Но мне чудилось, будто стены придвинулись ближе. Потолок слишком низко навис над головой, вот-вот обрушится

— Верея, — как ни в чём не бывало окликнула матушка. — Раз уж пришла, сходи к колодцу. Пора ужин готовить.

Я вскочила так резко, что вода расплескалась по полу. Подобрала письмо Ролло, прыгнула в лапти и бросилась к двери.

— Что с тобой? — крикнула матушка мне вслед.

Но я уже выскочила во двор, жадно хватая ртом воздух.

— Верея! — позвала Веста, высунувшись из оконца.

Задыхаясь, я побрела подальше от дома и от них. Миновала колодец, крайние избы, старый покосившийся плетень. Дорога вывела меня за околицу, в поля, где высокая трава доходила до колен, а в небе щебетали ласточки.

Только здесь я смогла вдохнуть полной грудью.

Опустилась прямо в траву, не заботясь о том, что испачкаюсь. Долго сидела, глядя, как ветер перекатывает зелёные волны до самого леса.

Под облаками мелькнула знакомая тень. Сокол.

Он плавно описал широкий круг над полем. Я прищурилась, силясь разглядеть темную полосу на груди, но птица была слишком высоко.

Пальцы нащупали соколиное перо. Я покрутила его, снова и снова перечитывая слова на уже изрядно потрепанной бересте:

«Не бывать нам с тобой мужем и женой».

Ролло не мог написать такого по своей воле.

Если бы разлюбил, сказал бы прямо. Да и зачем обещал вернуться? Просил дождаться? Зачем перед самым отъездом обнимал меня так крепко и целовал так жадно, словно боялся потерять?

Если в дороге что-то плохое случилось? Или любимый попал в плен? А может, письмо и вовсе прислал кто-то другой.

Ну конечно!

Кто поручился, что эти слова принадлежат Ролло? Только гонец. А я его знать не знаю, что за человек такой.

Горячие слёзы текли по щекам. Ещё недавно я оплакивала нашу любовь. Теперь же молила богов совсем о другом: хоть бы самая страшная беда обошла его стороной, хоть бы

— Верея? — послышался голос за спиной.

— Папенька! — воскликнула я, обернувшись. — Что ты тут делаешь?

На поясе у него, как и всегда, висел кожаный кошель с восковой дощечкой и писалом[5], а из-за голенища сапога выглядывала свернутая трубочкой береста. Папенька всегда шутил, что человеку память дана дырявая, а слово, пока не нацарапаешь, так и норовит убежать.

— Тебя ищу, — он устало улыбнулся и, кряхтя, сел рядом со мной. — Матушка сказала, ты сломя голову из дому вылетела.

Отец забрал письмо Ролло из моих рук и, пробежав глазами по строкам, покачал головой.

— Эх, доченька Не для того тебя грамоте учил, чтобы какой-то сокольник тебя до слёз доводил.

Я тихо всхлипнула.

— Он не мог этого написать. Может случилось что, или его заставили А если он так от беды уберечь меня пытается?

Я подняла заплаканные глаза, а папенька стёр пальцем слезу с моей щеки.

— Мы ж с тобой этого пока не знаем.

— Но я знаю Ролло...

— Знаешь, — согласился отец. — Только по письму всей правды не поймешь. Сокольник ни слова о причинах не упомянул.

Он сорвал длинную травинку и провёл ею по своей ладони.

— Такие сомнения сами собой не проходят. Они, Верейка, только крепче в сердце врастают, коли их не выдернуть.

— Так что же мне делать, папенька?

Он посмотрел вдаль, на дорогу, уходящую за холмы.

— Не знаю я, доченька, — пожал плечами Ратибор. — И никто вместо тебя этой правды не сыщет.

Ветер пробежал по траве. Стебли то расступались, то вновь смыкались, словно матушка Земля пыталась мне что-то показать.

И тут мне почудилось, будто в этом зелёном море я увидела саму себя.

Я по-прежнему жила в нашей избе. Вставала засветло, топила печь, замешивала тесто, стирала рубахи.

Только встречать у порога было уже некого.

Папенькино место за столом пустовало. Матушкино веретено давно лежало без дела. Милена с Вестой ушли в чужие семьи, растили своих ребятишек, а я будто приросла к этому дому. Незаметно редели мои косы, грубели от работы руки, а где-то далеко, на Вольных землях, всё так же оставался человек, которого я любила.

Я так и не узнала, жив ли он, мёртв ли, сам нацарапал те слова, али чужая рука однажды решила нашу судьбу.

Морок рассыпался.

Я резко вдохнула, а кровь быстрее побежала по моим жилам. Стиснула в ладони соколиное перо, ощущая покалывание в кончиках пальцев.

— Думаешь мне стоит отправиться вслед за Ролло?

Папенька улыбнулся, а в его глазах заплясали озорные искры.

— Думаю, доченька, ты уже сама всё решила.

У меня перехватило дыхание.

Неужто и вправду осмелюсь?

Вольные земли... Одна лишь мысль о них отзывалось холодом в груди. Туда уходили настоящие смельчаки, не то, что я. Но далеко не всякий возвращался домой.

А ежели и мне не суждено вернуться?

— Что, если дорога окажется мне не по силам?

Папенька лишь хмыкнул.

— Думаешь, легко мне тебя отпускать? Но зачем одной-то идти? Обоз послезавтра отправляется. С кузнецом Ивором в дороге всяк надёжнее будет.

Я уже хотела кивнуть, но перед глазами появилось лицо матушки. Поджатые губы. Суровый взгляд. Я будто наяву услышала, как она говорит: «Совсем сбрендила?»

— Но... матушка ни за что меня не отпустит.

— Знаю, — папенька лукаво усмехнулся. — Только мы ж ей об этом покамест не скажем.

Я фыркнула.

— Но как же вы? — прошептала я. — Кто за сёстрами присмотрит?

Папенька сорвал ещё одну травинку и пощекотал ею мой нос. Я хихикнула.

— До тебя ж как-то жили. И после тебя проживём. А Милене с Вестой давно пора понять, что хлеб в печи сам собой не печётся.

Я опустила глаза. Всё вдруг стало таким простым... И только одна мысль по-прежнему не давала покоя.

— А ежели я всё это себе выдумала? Пойду за Ролло, а он на самом деле и думать обо мне перестал.

Папенька убрал прядь волос с моего лица — совсем как в детстве, когда я разбивала коленки.

— Послушай меня, Верейка.

Я подняла глаза.

— Всю жизнь я хотел одного: чтоб ты выросла доброй и честной, чтоб умела отличать правду от лжи. Не затем я тебя растил, дабы ты всю жизнь верила чужим словам больше, чем своему сердцу.

Горький комок подступил к горлу. Глаза защипало.

Папенька раскрыл руки. Я подалась вперёд и крепко обняла его, уткнувшись лицом в плечо. Плакала, а он гладил меня по волосам, пока над полем шумел ветер, а где-то вдали кричал сокол.

Письмо выпало из рук и затерялось в траве. Я даже не потянулась за ним.

Глава 9. Мне ничего не надо.

В утро, когда обоз должен был уходить на Вольные земли, я открыла глаза раньше обычного.

На улице шелестела листва, а сквозь маленькое оконце пробивался тусклый рассвет. Милена с Вестой крепко спали, тесно прижавшись друг к другу. Удивительно, но даже матушка ещё не проснулась, хотя она всегда вставала раньше петухов.

Интересно скоро ли они меня хватятся?

Я поднесла ладони к губам и выдохнула в них. До того холодные были, будто не в тёплой избе спала, а всю ночь на морозе простояла. Села на полатях, прислушалась к сопению сестёр.

Неужто в последний раз?

От одной этой мысли голова закружилась, будто я стояла на краю высокого оврага и собиралась прыгнуть вниз. Хотелось лечь обратно, натянуть одеяло по самый нос и забыться.

«Заслужу милость князя — и устрою жизнь так, чтобы ты нужды не знала», — вспомнились слова Ролло.

Он ведь пошёл на Вольные земли ради нашего будущего. А я что, и шагу за порог не сделаю, дабы узнать, что с ним сталось?

Вот уж нет. Раз решила, нечего теперь дрожать.

Я спустилась с полатей и бесшумно оделась. Достала из сундука дорожный мешок — на его сбор ушёл весь вчерашний день. Приходилось выжидать, пока матушка отвернётся, брать понемногу, чтоб никто не хватился. К ночи удалось припрятать бурдюк, запасные онучи[6], нож, немного солонины, иглу с нитками, огниво и три буханки ржаного хлеба.

Больше всё равно не унести.

Я крепко-накрепко завязала мешок, натянула башмаки и набросила плащ на плечи. Уже к порогу шагнула, но взгляд зацепился за скатерть, сбившуюся на краю стола. Руки сами потянулись её поправить.

Я усмехнулась про себя. Не всё ли теперь равно, как она лежит?

И тут я заметила папенькин посох, оставленный у двери. Подошла ближе, подняла — он оказался тяжелее, чем виделся со стороны. Железный наконечник с противным скрежетом скользнул по половице, и на полатях тут же завозилась Милена, что-то пробормотав сквозь сон.

Я замерла, втянув голову в плечи.

Тишина. Кажется, пронесло.

Я перекинула посох в другую руку, примеряясь к весу. Странно Вчера папенька ещё засветло ушёл в соседнюю деревню по делам старейшины. Прежде не бывало такого, чтоб забывал взять его с собой.

А если... мне его оставил?

На душе потеплело. Я глянула на дверь, за которой вчера скрылась его спина, и невольно улыбнулась.

— Спасибо, — беззвучно передала ему.

Покрепче сжав папенькин подарок, я выскользнула во двор.

Утро только занималось. По дороге стелился сизый туман, на траве серебрилась роса, а где-то вдали перекликались первые петухи. Я вышла за ограду и, обернувшись, с минуту смотрела на крыльцо.

— До встречи. Я вернусь.

Поправила дорожный мешок на плече и зашагала по дороге.

Кто бы мог подумать: покинуть дом родной оказалось легче, чем сделать то, что я задумала. От одной только мысли внутри всё переворачивалось. И речь была вовсе не о поиске Ролло на Вольных землях.

Я свернула на тропинку, мысленно подбирая слова. Нужно говорить спокойно и по делу. В глаза смотреть прямо, не тушеваться. Прям как папенька учил.

Но что делать, ежели мне и рта раскрыть не дадут?

Я вдохнула. Угораздило же меня! Из всех людей в деревне мой путь к Ролло зависел от того, кто меня на дух не переносит.

Совсем скоро я подошла к дому Ивора. Собрав всю свою решимость, поднялась на крыльцо, приставила папенькин посох к стене. Потопталась. Подошла к двери. Отступила.

Да что ж я, в самом деле!

Торопливо пригладила волосы, расправила сарафан. Подняла руку, собираясь постучать...

И тут меня будто обухом по голове огрели.

Он, поди, ещё спит! Обоз ведь только к полудню выступает. Перед дорогой любой выспаться захочет.

Я растерянно уставилась на дверь. Вот леший... И что теперь? Не ломиться же к нему ни свет ни заря.

Подожду пока сам проснётся.

Я опустила мешок на землю. Хотела присесть на ступеньку, как вдруг дверь за спиной распахнулась, отчего я едва не подпрыгнула на месте.

Ивор замер на пороге. Провёл ладонью по лицу, смахивая дрёму, а в глазах мелькнуло замешательство. Будто не верил, что я стою на его крыльце.

Я сглотнула, глядя, как он откинул со лба растрёпанные волосы. Взгляд сам собой скользнул по его груди, которую пересекал старый белый рубец, по предплечьям со следами свежих ожогов... и остановился там, где он держал в кулаке смятую рубаху.

И только тогда до меня дошло, что он был раздет по пояс.

Мои щёки вспыхнули так, словно я приложилась ими к кузнечному горну. Я спешно отвела глаза, но было уже поздно. Он заметил, что я на него пялилась, будто никогда не видывала мужика. Снова.

— Верея, — хрипло выдохнул Ивор. — Ты чего здесь?

Я открыла рот, но слова не шли. А он смотрел неотрывно. Его грудь тяжело вздымалась, взгляд скользнул по моему лицу, а пальцы сжали ткань до побелевших костяшек.

— Я-я-я — мой голос сорвался.

Во рту пересохло, язык прилип к нёбу. Я не просто не знала, что ответить. Я не могла даже вдохнуть.

Треклятый кузнец, да надень ты уже рубаху!

Но Ивор не торопился. Глянул на мой мешок, лежавший у крыльца, на папенькин посох, и лицо его окаменело. А от его тяжелого взгляда по моей коже пробежали невидимые иголки.

— Зачем пришла, Верея? — процедил он медленно.

Я втянула воздух. Сейчас. Вот сейчас нужно сказать всё так, как надумала по дороге. Спокойно. Не мямлить. Глаза не прятать.

— Прошу, просто выслушай. Не пришла бы, будь иной выход. Я хочу идти на Вольные земли. Обещаю, что не стану обузой и в дороге пригожусь. Мне просто нужно разыскать Ролло. Возьми меня с собой, больше ни о чём не прошу.

Я выпалила всё это на одном дыхании и замерла, а мои пальцы принялись теребить подол сарафана.

Но кузнец молчал. Так долго, что я уже решила: сейчас развернётся и просто захлопнет дверь перед самым моим носом.

Он громко выдохнул, провёл ладонью по своему лицу, и отчеканил:

— Даже не думай.

К такому я была готова. И мне было что ещё сказать.

Сама не заметила, как подошла ближе — пришлось запрокинуть голову, чтобы встретиться с ним взглядом.

Ивор выдохнул сквозь зубы и стиснул пальцами дверной косяк. Так крепко, что дерево хрустнуло.

В груди кольнуло от странной обиды, но я не отступила. Я должна должна попытаться убедить его.

— Пойми, Ролло в большой беде. Я нутром чую. Как мне дома сидеть, когда там такие страсти творятся? Я должна узнать, что он жив. Прошу тебя, помоги. Я в долгу не останусь.

На миг почудилось, что сумела до него достучаться. Кузнец опустил руки, черты его лица разгладились, а взгляд едва заметно потеплел. Мне же не почудилось?

Но он покачал головой:

— Мне ничего от тебя не надо, Верея.

Слова его ударили больнее отказа. Никогда ещё не чувствовала себя такой жалкой. Пришла к нему, уговаривала, обещала отплатить...

А для него это ничего не стоило.

Я прикусила щеку, не находя слов. Хотелось просто провалиться сквозь землю.

Потянулась к посоху, чтобы взять его и уйти, как вдруг Ивор сам шагнул ко мне.

Жар от его кожи сразу окутал меня, его дыхание коснулось виска. Воздух стал гуще, сдавил мне грудь. Щёки заполыхали пуще прежнего. Я опустила глаза, но всё равно видела его шрам, плечи, руки

Никто, кроме Ролло, не подходил ко мне так близко. Никто.

Боги, что же я делаю? Зачем вообще пришла?

Ивор проследил за моим взглядом. Оглядел себя, выругался сквозь зубы, и рывком натянул рубаху, чуть не порвав рукав.

Ну наконец-то до него дошло!

— Ты хоть понимаешь, насколько это опасно? — осипшим голосом произнёс он. — Сокольник не стоит того, чтобы ты сгинула на Вольных землях ради него.

Я отступила, вскинув голову. Да как у него язык повернулся такое сказать?

— Не тебе судить о нём, кузнец. — Я задыхалась уже не от стыда, а от злости. — А сам-то не боишься сгинуть?

— Ежели боялся бы, с обозом не вызвался.

— А вот Ролло там оказался не по своей воле!

Ивор сжал челюсти так, что зубы скрипнули.

— Да какая разница, по чьей воле? — выпалил он. — Я не хочу, чтоб и с тобой беда

Он осёкся на полуслове, а взгляд заметался по моему лицу. Будто хотел обратно проглотить слова, которые уже сорвались с языка.

Вся злость ушла вмиг. Я так и замерла с открытым ртом. То, что он почти сказал было совсем не похоже на колючую ненависть, что я привыкла слышать в каждом его слове.

— Что? — растерянно спросила я.

— Ничего, — бросил он, отвернувшись. — Забудь.

Я кивнула. Подхватила посох и закинула мешок на плечо.

Раз ему от меня ничего не надо, значит и мне от него тоже.

Не сказав ни слова, я пошла прочь. Но покуда изба не скрылась за поворотом, чувствовала его взгляд Ивора на своей спине.

Глава 10. Чудище.

Ивор

Я проснулся, когда в животе разлилась пустота, от которой засосало под ложечкой. Сел в постели, прижал руки к рёбрам и набрал воздуха полную грудь.

Верея была рядом. Её нога ещё не коснулась моего крыльца, а я уже это знал.

Чудище внутри меня взревело, требуя пойти к ней. Оно всегда чуяло, где она находилась, и ему не было дела до того, сколько верст нас разделяло. С каждым шагом, что приближал нас друг к другу, голод по ней только пуще распалялся. Не было ничего, что могло бы его утолить, ибо рождался он в проклятой глубине моего нутра.

Чудище хотело Верею. Всю. Без остатка. Оно не разумело, отчего она не с нами, а с тем сокольником. Считало её своей с тех пор, как мы увидели её впервые. И даже не допускало мысли, что может быть иначе.

А я каждое утро вставал с одним: не подпустить чудище к ней. Рвался как мог, но путы, коими был к ней привязан, только крепче стягивались. Оттого всё хуже с этим справлялся.

Я натянул штаны, сгрёб в охапку рубаху и поторопился к порогу. Будто стоило замешкаться ещё на миг, и Верея могла исчезнуть.

Распахнул дверь. Замер, как вкопанный, едва она вскинула на меня свои зелёные глаза.

Я мог ковать железо, не замечая ожогов и мозолей. По звону угадать, хорошо ли закалён клинок. Но рядом с Вереей становился беспомощней мальчишки, да и глядеть на неё без трепета так и не научился. Иногда мне казалось, что боги нарочно её сотворили, чтобы пытать меня.

Любой назвал бы её красавицей. Но только не я. Красота бывает в рассветах над рекой, в россыпи звёзд на небе, в узорах, что мороз на стекле выводит.

Для меня же всё это меркло рядом с ней.

Я знал каждую черту её лица. Замечал, как она забывает прикрыть рот ладонью, когда смеётся. Как морщит нос, ежели гневается. Как от волнения покусывает щёки изнутри. А завидев меня, всегда вспыхивает румянцем, стоит нашим взглядам встретиться.

— Верея, — наконец прохрипел я. — Ты чего здесь?

Её губы дрогнули, но ни одного слова так и не сорвалось с них. Она нервно сглотнула, оглядев меня с головы до ног, и отвела глаза.

Чудище довольно притихло. Ему понравилось, что она так на нас смотрела.

«Не надейся даже!» — мысленно бросил ему, покрепче сжав кулаки.

— Я-я-я — вдруг пропищала Верея.

Её голос сорвался. Я видел, как напряглись её плечи, как она попыталась судорожно вдохнуть, но не смогла. Только стояла, потерянная, и смотрела себе под ноги.

Я едва не сорвался с места. Что с ней? Неужто беда привела её ко мне?

Окинул взглядом её лицо, руки, одежду. Искал хоть что-то, что могло бы выдать, что не так. И тогда приметил дорожный мешок у крыльца, а рядом с ним — посох Ратибора.

Неприятная догадка прокралась в мысли. Я и сам перестал дышать. Проклятая часть меня взвыла, чуя беду, перед которой бессильны были наши когти.

— Зачем пришла, Верея? — выдавил я, ещё надеясь, что ошибся.

— Прошу, просто выслушай. Не пришла бы, будь иной выход. Я хочу идти на Вольные земли. Обещаю, что не стану обузой и в дороге пригожусь. Мне просто нужно разыскать Ролло. Возьми меня с собой, больше ни о чём не прошу.

Я замер, едва сохраняя самообладание. Хотелось схватить Верею, уволочь в дом, запереть до тех пор, пока обоз не уйдёт. Пусть бы возненавидела меня — не важно. Зато я бы точно знал, что она в безопасности.

— Даже не думай.

Она должна была понять. Должна была просто забрать свой мешок и уйти, пока я ещё мог держать себя в руках.

Но вместо этого Верея сама шагнула ко мне.

Запах её — ромашка и мёд — накрыл меня с головой. Каждый день ветер приносил его к моей кузнице, а по ночам он преследовал меня во снах. Внутри всё сжалось. Голод усилился, превращая в сладкую му́ку каждый миг, что она стояла так близко.

Её глаза смотрели в мои с решимостью и надеждой. Мне так хотелось коснуться её, прижать ладонь к её щеке, забыть обо всём, что нас разделяло.

Кончики пальцев заныли. Всегда так было перед тем, как появлялись мои когти.

Я стиснул зубы, вцепился в дверной косяк. Проклятие, зачем она делала это? Почему никогда меня не боялась?

— Пойми, Ролло в большой беде. Я нутром чую. Как мне дома сидеть, когда там такие страсти творятся? Я должна узнать, что он жив. Прошу тебя, помоги. Я в долгу не останусь.

К голоду примешалось иное, более сильное чувство.

Предвкушение. Тварь во мне хотела найти сокольника. Разорвать его на куски. Раскидать останки по Вольным землям, упиваясь кровавой казнью.

Боги, не дайте нам добраться до него.

— Мне ничего от тебя не надо, Верея.

Я должен был оттолкнуть её. Заставить забыть об этой затее. Иначе погибнет либо она, либо сокольник, либо человек, которым я ещё оставался. Но едва я увидел, как она закусила щеку и как потух её взгляд, то сразу же пожалел.

Не помню, как шагнул к ней. Хотелось повернуть время вспять, стереть тоску с её лица, сказать что угодно, лишь бы ей не было больно.

Она вся сжалась передо мной, ещё ниже склонила голову. Будто бы боялась.

Я глянул на себя, выругался сквозь зубы, и рывком натянул рубаху. Да что же я делаю? Совсем разум потерял, веду себя с ней как животное.

Попытался объясниться:

— Ты хоть понимаешь, насколько это опасно? Сокольник не стоит того, чтобы ты сгинула на Вольных землях ради него.

И тут Верея вскинула на меня сердитый взгляд.

— Не тебе судить о нём, кузнец. — прорычала она. — А сам-то не боишься сгинуть?

Моё чудище встрепенулось. Ему по нраву был её гнев. С виду она тихая, смиренная, а внутри — та, что будет биться за своё до последнего вздоха. Оно видело в ней равную.

— Ежели боялся бы, с обозом не вызвался.

Знала бы она: я гораздо хуже любой твари, что рыщет на Вольных землях. Да и приказ Ингвара подвернулся очень кстати. Лучшего повода исчезнуть из её жизни и не придумать.

— А вот Ролло там оказался не по своей воле!

Я сжал челюсти. Опять она про сокольника! Хоть чудище жаждало его крови, но самому мне не было до него дела.

— Да какая разница, по чьей воле? — я не сдержался. — Я не хочу, чтоб и с тобой беда

Оборвал себя на полуслове. Вот леший! Чуть не сказал того, что столько лет душил в себе.

Верея смотрела на меня с открытым ртом. Глаза её широко распахнулись, будто увидела меня впервые.